Главная Карта сайта Кругозор Космос
Библиотека | География

Жизнь на льдине Иван Дмитриевич Папанин


В июне 1937 года закончилась выгрузка всего имущества первой в истории станции «Северный полюс», самолеты улетели на юг, и четыре мужественных советских человека — Папанин, Федоров, Кренкель и Ширшов — остались одни. В феврале следующего года ледоколы сняли с зыбкой льдины Папанина и его друзей. Все это время было заполнено напряженным трудом, по двадцать часов в сутки. Тишина арктической пустыни оказалась обманчивой. Ледовитый океан бушевал и рвал ледяные цепи; льдина, на которой разместился лагерь, трещала и ломалась…Книга И. Д. Папанина — яркий, волнующий дневник, который «комендант Северного полюса» вел на дрейфующей льдине. Его строки с захватывающим интересом прочтет каждый.



И. Д. Папанин

Жизнь на льдине

Дневник

Главная редакция

Географической литературы

Издание пятое,

дополненное и исправленное

Художник Б. В. ШВАРЦ

М., «Мысль», 1966


На Северный полюс

(вместо предисловия)


После того как советские люди успешно начали осваивать Северный морской путь, перед полярниками встала очередная неотложная проблема: раскрыть тайны района Северного полюса. Знаний о природе Центрального полярного бассейна настоятельно требовали поставленные партией и правительством задачи надежного освоения Северного морского пути и организации нормального судоходства по этой великой заполярной трассе, а также потребность развития экономики обширных районов Крайнего Севера, тяготеющих к Северному морскому пути. Без изучения гидрологического режима вод и течений Северного Ледовитого океана, без знания закономерностей дрейфа льдов и синоптических процессов в Центральной Арктике нельзя было строить сколько-нибудь надежные долгосрочные прогнозы ледовой обстановки и погоды в окраинных арктических морях, по которым пролегает Северный морской путь. Собрать же такие данные за длительный период, например за годовой цикл, можно было только на научной станции, расположенной в приполюсном районе.


Большинство полярных исследователей разделяло мнение, что твердой земли там нет и что такую станцию надо создавать прямо на поверхности морских льдов, сплошь покрывающих Северный Ледовитый океан в высоких широтах.


Так сама жизнь выдвинула идею организации дрейфующей научной станции на льдах приполюсного района. Создание такой станции означало новый этап в наступлении советских людей на суровую природу Арктики.


Эта идея возникла еще задолго до организации первой дрейфующей станции «Северный полюс», ее высказывали многие ученые и полярники. Академик О. Ю. Шмидт совершенно справедливо замечает, что нельзя приписать тому или иному отдельному лицу инициативу постановки вопроса о создании дрейфующей станции в районе Северного полюса. Это было общей мечтой всех полярников. Так, еще задолго до нашей экспедиции прославленный норвежский исследователь Арктики Фритьоф Нансен высказал мысль о целесообразности высадки ученых на лед в районе Северного полюса и организации там стационарных длительных работ, используя дрейф ледяных полей. Известный советский ученый-полярник профессор В. Ю. Визе писал в 1931 году:


«Проект устройства постоянного жилья на дрейфующих льдах Центральной Арктики, казавшийся нелепым в те времена, когда Пири совершал свои удивительные походы к Полюсу, теперь, после завоевания человеком воздуха и изобретения радио, стал вполне осуществимым…»


Горячими сторонниками воздушной экспедиции в центр Арктики и создания там научной дрейфующей станции были Отто Юльевич Шмидт, полярный летчик М. В. Водопьянов, опытные полярники Г. А. Ушаков и А. И. Минеев, капитан В. И. Воронин, мои будущие товарищи по дрейфу П. П. Ширшов, Е. К. Федоров и Э. Т. Кренкель и другие. Челюскинская эпопея 1934 года, когда десятки людей оказались вынужденными жить зимой в Арктике на морском льду и затем были вывезены оттуда на Большую Землю нашими замечательными летчиками — первыми Героями Советского Союза, практически доказала реальность посадки самолетов на лед и создания длительной станции на дрейфующих льдах.


Вполне понятно, что, прежде чем приступить к разработке плана такой экспедиции, мы внимательно изучили историю вопроса.


Наступление на Северный полюс явилось логическим следствием длительного исторического процесса завоевания человеком заполярных областей, постепенного продвижения его все дальше и дальше в неосвоенные районы Арктики и транспортного освоения трассы Северного морского пути.


В нашей стране арктические районы занимают важное место. По образному выражению адмирала С. О. Макарова, Россия представляет собой здание, выходящее главным фасадом на Северный Ледовитый океан. Поэтому совершенно закономерен тот огромный интерес, который проявлял русский народ к Арктике в течение всей истории Русского государства. Обзор деятельности русских людей в Арктике в дореволюционный период достаточно убедительно говорит о громадных силах и энергии, затраченных лучшими представителями русского народа на покорение и освоение арктических областей. Но в большинстве случаев это были подвиги одиночек. Царское правительство, его министры и высшие чиновники чаще всего оставались глухими к настойчивым предложениям передовых людей России смелее проникать в Арктику и похоронили не один тщательно разработанный проект арктической экспедиции.


Великий русский химик Д. И. Менделеев вместе с адмиралом Макаровым разработал проект полярной экспедиции. В начале XX века Менделеев обратился в министерство финансов с предложением организовать экспедицию на Северный полюс. В своей записке на имя министра финансов Менделеев писал: «Желать истинной, то есть с помощью кораблей, победы над полярными льдами Россия должна еще в большей мере, чем какое-либо другое государство, потому что ни одно государство не владеет столь большим протяжением берегов в Ледовитом океане. Здесь в него вливаются громадные реки, омывающие большую часть империи, мало могущую развиваться не столько по условиям климата, сколько по причине отсутствия торговых выходов через Ледовитый океан. Победа над его льдами составляет один из экономических вопросов будущности северо-востока Европейской России и почти всей Сибири».


Письмо это было возвращено Менделееву с отказом не только в средствах, но и вообще в рассмотрении проекта.


Такая же участь постигла и многие другие проекты экспедиций в Арктику, к Северному полюсу. Вспомним трагическую судьбу экспедиции лейтенанта Г. Я. Седова. В 1912 году он подал в Главное гидрографическое управление проект экспедиции к Северному полюсу. План Седова был отвергнут, и в средствах правительство отказало, ссылаясь на недостаточную продуманность плана. Но Седов был настойчив. На ничтожные гроши он все же организовал экспедицию. Для Седова поход к полюсу был вопросом жизни или смерти. Вернуться домой, не достигнув полюса, он не мог. И Седов, тяжело больной, лежа привязанным к нарте, приказал спутникам везти себя на север. Он часто терял сознание, но не выпускал из рук компаса. 1 марта 1914 года он сделал последнюю запись в дневнике: «Посвети, солнышко, там на родине, как тяжело нам здесь на льду».


Г. Я. Седов скончался на льду по пути к полюсу, недалеко от острова Рудольфа.


Экспедиция Седова провела серьезные научные работы на Земле Франца-Иосифа и на Новой Земле. Но научные результаты экспедиции были изданы только в годы Советской власти.


При Советской власти благодаря широкой поддержке партии и государства исследовательские работы в Арктике выросли до невиданных масштабов. Их характеризует прежде всего комплексность и целенаправленность в решении крупных государственных проблем. Как я уже упоминал выше, необходимость изучения приполюсного района диктовалась большой государственной задачей обеспечения нормальной эксплуатации великого Северного морского пути.


Мы собирались лететь на Северный полюс, зная, что он уже был открыт американцем Робертом Пири в 1909 году, но Пири не провел на полюсе научных наблюдений [1] . Нам известно было также, что над полюсом пролетали четыре раза, не делая попыток совершить посадку. Мы помнили о неудачной попытке итальянца Нобиле достигнуть Северного полюса на дирижабле. Следовательно, район Северного полюса еще продолжал оставаться загадкой для человечества, и вот разгадать эту загадку советский народ, правительство поручили нашей группе.


Мы подробно изучили историю всех зарубежных и русских экспедиций, отправлявшихся к Северному полюсу. Отправными точками являлись обычно два пункта, наиболее близкие к полюсу: Гренландия и архипелаг Земля Франца-Иосифа. Из Гренландии, например, делал свои попытки штурма полюса Роберт Пири. Но мы остановились на Земле Франца-Иосифа: это было для нас удобнее во всех отношениях. Немало экспедиций отправилось на Северный полюс отсюда. Земля Франца-Иосифа, сравнительно легко доступная для кораблей и вместе с тем выдвинутая далеко на север, казалась особенно пригодной для базы экспедиций, которые ставили своей целью достижение Северного полюса.


В конце XIX века на Земле Франца-Иосифа работала английская экспедиция Джексона. Примерно в то же время в северной части Земли Франца-Иосифа зимовал известный исследователь Арктики Фритьоф Нансен, возвращавшийся на юг после своей дерзкой попытки добраться до полюса пешком по дрейфующим льдам (Нансен достиг тогда широты 86 градусов 14 минут). Вскоре на Земле Франца-Иосифа появился американский журналист: Уэлман. Он поднял большую шумиху в мировой печати вокруг своего похода к Северному полюсу. Но результаты его экспедиции были обратно пропорциональны размаху рекламы: Уэлман дошел только до острова Рудольфа. Итальянская экспедиция во главе с герцогом Абруццким устроила свою базу на западном берегу острова Рудольфа в бухте Теплиц.


Весной 1900 года участники итальянской экспедиции капитана Каньи выступили с острова Рудольфа к полюсу. Груз тянули сто две собаки. Через три месяца истощенные, совершенно ослабевшие участники полюсной партий с несколькими чудом уцелевшими собаками вернулись в бухту Теплиц. Три человека погибли, остальным удалось дойти до 86 градусов 34 минут северной широты, то есть на двадцать миль дальше, чем в 1895 году дошел Нансен. Однако никаких научных результатов экспедиция Каньи не дала.


Уже через год после итальянцев на Земле Франца-Иосифа действует новая экспедиция. На этот раз в достижении полюса снова пробуют свои силы американцы с метеорологом Болдуином во главе. Эта экспедиция привезла с собой четыреста двадцать собак и пятнадцать лошадей. Но Болдуин вернулся в Америку, даже не попытавшись достигнуть Северного полюса. Продолжать дело взялся другой американец — Фиала, участвовавший в экспедиции Болдуина в качестве фотографа. Потеряв свое судно, Фиала в 1903 году обосновался на острове Рудольфа, откуда трижды отправлялся на собаках к полюсу, но из-за нагромождения торосов дальше 82-й параллели продвинуться не мог. Через два года к Земле Франца-Иосифа подошло посланное американцами спасательное судно и сняло Фиала и его спутников.


Наконец, экспедиция Г. Я. Седова, о которой я уже упомянул ранее.


Я подробно остановился на всей истории продвижения людей к Северному полюсу через Землю Франца-Иосифа, чтобы показать, как много означает в полярных экспедициях тщательная подготовка и организация.


Мы начали подготовку с изучения района исходной базы, откуда предстояло сделать воздушный прыжок к полюсу. Наше правительство потребовало, чтобы в районе дрейфа была создана прочная материально-техническая база. Без этого нельзя было пускаться в рискованное путешествие. Как говорится в таких случаях, сначала должен быть подготовлен надежный тыл.


Земля Франца-Иосифа насчитывает около ста островов. Они простираются по широте почти на четыреста километров, а по меридиану почти на двести пятьдесят километров. Острова разделяются широкими и узкими проливами, которые даже в летнее время обычно забиты льдом.


Советские полярники серьезно изучили Землю Франца-Иосифа. В 1929 году на острове Гукера в бухте Тихой была создана первая метеорологическая станция, которая со временем превратилась в научную обсерваторию советского Севера. Мне пришлось вместе с Евгением Федоровым работать пятнадцать месяцев в бухте Тихой в 1932–1933 годах.


Впервые небольшая полярная станция в составе четырех человек была организована на острове Рудольфа в 1932 году. Однако через год эти четыре человека были вывезены на материк. С тех пор и до начала подготовки к нашей экспедиции на острове никого не было, а полярная станция находилась в состоянии консервации.


Разрабатывая план экспедиции на Северный полюс и готовя необходимые базы, мы решили использовать остров Рудольфа. Нас очень привлекали его удобные естественные аэродромы и близость острова к полюсу. Это открывало возможность при полете на полюс взять максимальное количество снаряжения и продовольствия для дрейфующей станции.


Итак, было решено на острове Рудольфа создать нашу исходную базу. Подготовка велась двумя параллельными путями.


Воздушную экспедицию готовил Отто Юльевич Шмидт, в то время он был начальником Главсевморпути и находился в зените славы полярного исследователя после удачного рейса «Сибирякова» и челюскинской эпопеи. Его имя как ученого не нуждалось ни в каких рекомендациях. Он горячо поддержал идею создания на Северном полюсе дрейфующей научной станции путем высадки ее личного состава и имущества с самолетов. К разработке плана полета к полюсу и посадок самолетов на льды Шмидт привлек прославленного полярного летчика Героя Советского Союза Михаила Васильевича Водопьянова, который помимо большого мужества обладал неисчерпаемыми запасами фантазии и инициативы. Водопьянов горячо откликнулся на призыв Шмидта, и дальнейшие события показали, что Отто Юльевич сделал совершенно правильный выбор. Здесь надо иметь в виду, что к этому времени советские летчики уже накопили достаточный опыт посадок на дрейфующие льды легких самолетов-разведчиков на лыжных шасси, но никто не знал, какие льды будут встречены на Северном полюсе и найдется ли там достаточно большое ровное поле для того, чтобы безопасно посадить тяжелый самолет с полным грузом. К подготовке воздушной операции постепенно подключались все новые специалисты: начальник Полярной авиации Марк Иванович Шевелев, полярные летчики Герои Советского Союза Василий Сергеевич Молоков и Анатолий Дмитриевич Алексеев, военный штурман майор Иван Тимофеевич Спирин и другие.


В феврале 1936 года О. Ю. Шмидт доложил в Кремле на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) план проведения воздушной экспедиции на Северный полюс с целью организации там дрейфующей полярной станции. План одобрили, было решено направить на Северный полюс отряд тяжелых четырехмоторных самолетов ТБ-3 с посадкой сразу на лед без предварительной подготовки. На этом же заседании был утвержден и личный состав первой в мире дрейфующей научной станции «Северный полюс»* Сердце мое переполнили чувства безграничной радости и гордости за оказанное доверие, когда я узнал, что возглавлять эту станцию поручено мне.


Об Арктике, о работе в этом суровом, малоизведанном крае я стал мечтать, как только перешел на мирную жизнь после лет, проведенных на фронтах гражданской войны. Случай представился не сразу, а лишь в 1931 году в связи с полетом на север дирижабля «Граф Цеппелин». Меня назначили заведующим почтовым отделом на советском ледоколе «Малыгин», которому предстояло встретиться на Земле Франца-Иосифа в бухте Тихой с «Цеппелином» и обменяться почтой.


Нас было двадцать человек. «Малыгин» в течение четырнадцати дней пробивался сквозь тяжелые, грозные льды. Это было мое первое знакомство с суровой природой Арктики… По, приходе «Малыгина» на Землю Франца-Иосифа меня вскоре назначили начальником крупной полярной обсерватории. Бухта Тихая очень скоро приняла обжитой вид. Там я провел свою первую зимовку в Арктике. После я зимовал на мысе Челюскин тоже как начальник полярной станции. Мои первые опыты работы в Арктике на Земле Франца-Иосифа и на мысе Челюскин очень пригодились мне при создании станции «Северный полюс», эти работы шли одновременно с подготовкой воздушной экспедиции.


Формально подготовка станции была возложена на Главное управление Северного морского пути, но я по собственному опыту уже знал: только тогда обеспечен успех, если будешь все делать сам. В многочисленных комнатах внушительного здания на улице Разина, как в любом учреждении, с утра до вечера текли бумажные потоки, стучали машинки, звенели телефоны. Жизнь шла там своим чередом, а на меня смотрели обычно, как на докучливого просителя и старались отмахнуться, как от назойливой мухи, и мне часами приходилось просиживать в приемных больших и малых начальников, чтобы подписать какую-нибудь бумагу. Когда терпение мое лопнуло, я потребовал дать мне соответствующие полномочия или же освободить от должности начальника будущей станции. Предложение мое было принято, я получил отдельный счет в Госбанке и полную свободу действий.


Трудно перечислить все дела, какие сразу свалились мне на голову. Исходя из возможностей воздушного отряда, максимальный вес оборудования, снаряжения и продовольствия будущей станции не должен был превышать девяти тонн. Мне и моим помощникам пришлось применить много изобретательности, чтобы в пределах этого лимита взять максимум необходимых вещей. Пришлось заново конструировать двигатель и жилье, кухонное оборудование и радиостанцию, одежду и сани, изобретать и готовить новые виды легкой тары и еще многое и многое другое. Но это было еще частью дела: девять тонн все же не бог весть какой груз. Но на меня была возложена также и задача постройки исходной базы воздушной экспедиции на острове Рудольфа, а это означало, что надо было готовить уже несколько тысяч тонн оборудования и грузов.


На остров Рудольфа в 1936 году летали летчики Водопьянов и Махоткин, чтобы выбрать место для базы и аэродрома на ледниковом куполе острова.


Надо откровенно сказать, что, как в любом большом и новом деле, и здесь находились скептики и маловеры, которые считали заранее, что наше предприятие обречено на неудачу. Год спустя, когда экспедиция уже находилась на острове Рудольфа, мы прочитали надпись, сделанную Махоткиным. «Посмотрите, — писал этот летчик, — сколько здесь крестов на могилах тех, кто сложил головы на пути к полюсу, наша экспедиция прибавит только новые могилы…» К счастью, таких маловеров было мало и я на каждом шагу встречался с людьми, искренне помогавшими нам.


Хочу воспользоваться случаем, чтобы высказать благодарность товарищам, помощь которых была решающей в обеспечении успеха нашего дела. Прежде всего большое спасибо Анастасу Ивановичу Микояну. Он был назначен Советом Народных Комиссаров СССР председателем правительственной комиссии по наблюдению за подготовкой и снаряжением экспедиции. Будучи загруженным большой государственной работой, он находил время, чтобы повседневно заниматься вопросами подготовки экспедиции, по его указаниям все наши заказы на предприятиях страны выполнялись как внеочередные.


Как к родному старшему брату и надежному другу приходил я всегда к Николаю Кирилловичу Антипову. Я близко знал его много лет, работал под его руководством, когда Николай Кириллович был народным комиссаром почт и телеграфа СССР. В 1936–1937 годах Антипов занимал высокий пост председателя Комиссии советского контроля СССР и одновременно являлся заместителем председателя Совнаркома СССР, и он использовал данную ему народом и партией власть, чтобы разрушать бюрократические преграды, которые нередко возникали на нашем пути.


Как не вспомнить добрым словом мудрого человека с суровым лицом солдата и чутким сердцем друга, заместителя наркома обороны СССР Маршала Советского Союза Сергея Сергеевича Каменева, ушедшего из жизни в 1936 году в расцвете своего таланта. Сергей Сергеевич в моей судьбе как полярника сыграл большую роль. Это он, будучи председателем Арктической комиссии при СНК СССР, отозвал меня в 1932 году с учебы в Плановой академии и направил на Землю Франца-Иосифа в качестве начальника полярной станции в бухте Тихой. В 1928–1936 годах С. С. Каменеву принадлежала руководящая роль в организации изучения Арктики. Сергей Сергеевич всегда охотно откликался на наши просьбы, если нам требовались помощь и консультация военных специалистов или нужно было получить какое-либо имущество со складов военного ведомства. К нашему общему горю, смерть унесла его в разгар подготовки к экспедиции.


В тяжелые и напряженные месяцы подготовки я всегда получал поддержку и помощь от своих старых друзей-полярников, с которыми сдружила меня работа на полярных станциях. Их возглавляли начальник Полярного управления Главсевморпути Иван Александрович Конусов и его заместитель Борис Михайлович Михайлов, в прошлом балтийские моряки, коммунисты, пришедшие осваивать Арктику по путевке Центрального Комитета партии. Опытнейший полярный радист Константин Андреевич Расщепкин тренировал меня по радиосвязи, а энтузиаст полярной науки гидрограф, ныне доктор географических наук Сергей Дмитриевич Лаппо обучал меня основам астрономии. Начальником базы на острове Рудольфа с радостью согласился быть мой соратник по зимовкам на Челюскине и Земле Франца-Иосифа молодой талантливый полярный гидролог Яков Соломонович Либин.


Я еще не рассказал о тех, с кем мне предстояло делить хлеб и соль, тревоги и радости во время долгой жизни в палатке на льду в Центральной Арктике.


В начале подготовки к экспедиции был уже определен и личный состав станции «Северный полюс»; ее персонал состоял из четырех человек: Петра Петровича Ширшова и Евгения Константиновича Федорова — научных работников, радиста Эрнста Теодоровича Кренкеля и меня.


Гидробиолог Петр Ширшов и магнитолог-астроном Евгений Федоров были мне известны как люди трудолюбивые, талантливые, смелые, упорные, прекрасно знающие условия Арктики. Несмотря на свою молодость, эти двое советских ученых не были новичками в Арктике; они принимали участие в северных походах, в работах полярных станций, и поэтому включение их в состав дрейфующей экспедиции было всеми встречено одобрительно.


Не меньше знал я и Эрнста Кренкеля — неутомимого арктического радиста, прославившегося на весь мир во время походов в Центральном полярном бассейне и в работе на полярных научно-исследовательских станциях.


Правда, намечался еще один участник станции «Северный полюс» — известный полярный океанограф Владимир Юльевич Визе. Еще в 1912–1914 годах В. Ю. Визе принимал участие в исторической экспедиции Г. Я. Седова к Северному полюсу, а ко времени нашей экспедиции он стал одним из самых авторитетных полярных ученых. Но неумолимая врачебная комиссия забраковала Владимира Юльевича из-за болезни сердца, и, таким образом, выполнение программы исследований по гидрологии легло на плечи гидробиолога П. П. Ширшова, которому активно помогали остальные участники дрейфа. Готовя нашу станцию, мы часто пользовались ценными советами и консультациями В. Ю. Визе. Больше всех из своих будущих товарищей я знал Е. К. Федорова, тогда еще совсем молодого человека, комсомольца. Мы проработали с ним вместе 1932–1933 годы на Земле Франца-Иосифа в бухте Тихой, где я в то время был начальником полярной станции, а в 1934 году вместе с ним уехали на мыс Челюскин, где работали до 1935 года. Ширшова и Кренкеля я знал заочно по рассказам товарищей-полярников, отзывы были самые лучшие, и я без колебаний включил их в список членов нашего маленького коллектива.


Потом, работая на льдине, я не раз выражал удовлетворение составом экспедиции. Все мы жили дружно, не капризничали, избегали ненужных трений, помогали друг другу, как подобает советским людям. У каждого, конечно, есть и свои слабости, и свои индивидуальные человеческие качества, но ничто не мешало нам выполнять большую, программу научных работ, которая была нам поручена советской наукой, нашим правительством.


Еще во время подготовки экспедиции мы распределили роли: Петр Ширшов и Евгений Федоров занялись наблюдением за производством научной аппаратуры, а я — всем остальным снаряжением. Эрнст Кренкель включился в подготовку станции позже нас, так как он тогда зимовал в Арктике. По возвращении он занялся радиоаппаратурой.


Корень всех неудач большинства полярных экспедиций лежит в плохой их подготовке и в первую очередь в плохой организации снабжения пищевыми продуктами. Сколько экспедиций бедствовали именно из-за нехватки продуктов!


Фритьоф Нансен, дрейфовавший в Центральном полярном бассейне на судне «Фрам», очень долго и тщательно готовил питание для своей экспедиции. Нансен считал, что наибольшее зло всех полярных экспедиций — цинга. Поэтому на борт «Фрама» были погружены продукты, препятствующие этому заболеванию.


Мы готовили свою экспедицию спустя сорок лет после знаменитого дрейфа «Фрама». За это время наука о питании сделала громадный скачок вперед.


Готовясь к экспедиции, мы располагали старыми научными представлениями о том, что на полюсе нет жизни, нет живых существ. Следовательно, не могли рассчитывать на охоту, на свежее мясо, что обычно помогает человеку бороться с цингой во время длительного пребывания в Арктике.


При подготовке продуктов для нашей станции в Институте инженеров общественного питания преследовались следующие цели.


Нормальная пища должна иметь определенную, достаточно высокую калорийность. В ней должно содержаться потребное организму количество основных пищевых веществ: белков, жиров и углеводов, а также достаточное количество минеральных солей и воды. Нормальная пища должна содержать все необходимые витамины в количестве, предохраняющем от цинги. Пища должна возбуждать аппетит, а не отвращение, как это часто бывает в Арктике. Кроме того, она должна на протяжении всего периода нашего дрейфа сохранить все срои питательные, вкусовые качества в условиях низких температур и высокой влажности, обычных для Центрального полярного бассейна. Пища должна иметь минимальный вес и объем, и, наконец, приготовление ее в условиях жизни на льду не должно требовать большой затраты времени и труда.


Все эти требования мы выработали вместе со специалистами, и в Институте инженеров общественного питания взялись за разработку списка продуктов для нашей экспедиции на Северный полюс; Мы отчетливо представляли себе, что от доброкачественного и рационального подбора продуктов питания в значительной степени зависит успех всей нашей экспедиции.


Известный полярный исследователь Джон Франклин, описывая свое путешествие в Арктику, говорит: «В течение всего нашего похода мы ощущали, что никакое количество одежды не может согреть, когда мы голодаем. Однако в тех случаях, когда нам было возможно лечь в постель с полным желудком, мы проводили ночь с ощущением тепла и комфорта».


Вот почему Институт инженеров общественного питания, которому была поручена подготовка продуктов для нас, так много внимания уделял каждой детали, связанной с пищевым довольствием нашей экспедиции.


Половину всех продуктов, взятых нами на Северный полюс, составляли концентраты — пищевые продукты, вес и объем которых уменьшен за счет удаления влаги. Идея применения концентратов не была новой. Кроме удешевления и облегчения перевозок одновременно обеспечивалась: лучшая сохранность продуктов, а это имело громадной значение.


Разработанный для нашей дрейфующей экспедиций ассортимент продуктов состоял из сорока шести наименований. В него наряду со специально изготовленными концентратами входили также продукты, не подвергавшиеся никакой обработке, кроме сушки и прессования.


Все продукты упаковывались и запаивались в специальные жестяные бидоны из расчета один бидон на десять дней для четырех человек. В каждый бидон закладывалось сливочное масло, паюсная икра, сало шпиг, корейка, охотничьи сосиски, плавленый сыр, рис, мука, компот, крахмал, сухари, сухой лук, концентраты супа, борща, мясных котлет, мясного и яичного порошка, шоколад натуральный и с порошком куриного мяса, Ягодный кисель, кофе, конфеты с витамином С, лимонная кислота, специи и другое. Каждый бидон весил сорок четыре килограмма. Мы взяли в экспедицию сто тридцать пять таких бидонов, из них шестьдесят пять были оставлены на острове Рудольфа как резерв. Кроме того, мы взяли с собой некоторое количество других продуктов (сухие грибы, сливочное масло, лук, чеснок, коньяк) помимо тех, что были заложены в бидоны. К чести коллектива Института инженеров общественного питания за все время дрейфа мы ни разу не обнаружили в бидонах испорченных продуктов. А вот что летчики забыли на острове Рудольфа запасы технического спирта, это внесло в нашу жизнь и работу на льдине много осложнений. И как обидно было перегонять коньяк высшего сорта в спирт для заливки в приборы и для фиксирования биологических проб, а коньяку было взято совсем немного.


Быстрота и удобство приготовления пищи из концентратов, возможность получить горячий и вкусный обед без большой затраты труда и времени — все это мы очень быстро оценили. Мы могли не только ежедневно по-настоящему обедать, но и устраивать в праздничные дни свои «банкеты», когда к столу подавались ветчина, сыр, икра, масло, сгущенное молоко, конфеты, торт; в такие дни мы даже разрешали себе выпить по рюмке коньяку.


До постройки ледяной кухни мы питались в шелковой палатке. Нельзя сказать, что эта «столовая» была очень комфортабельной: миски приходилось держать на коленях, так как всю площадь палатки занимали мы сами. После сооружения капитальной ледяной кухни обедали уже в более просторном и удобном помещении.


Вся пища готовилась на двух примусах. Но это были необычные примусы: они имели резервуар, вмещающий до двенадцати литров горючего, что освобождало нас от необходимости ежедневно подливать керосин. У нас были и заграничные примусы, но наилучшими оказались отечественные — тульского производства. Весь кухонный инвентарь был сделан из алюминия и пластической массы с соблюдением трех принципов: малый вес, малый объем, большая прочность. Для экономии места кастрюли, сковороды, чашки, кружки были изготовлены таким образом, Что один предмет входил в другой. Только ложки у нас были взяты и алюминиевые и деревянные.


Продукты, после того, как мы извлекали их из герметически запаянного бидона, поступали в два фанерных ящика. Эти ящики вскоре от копоти превратились в… «черное дерево». В качестве мебели мы пользовались опрокинутыми бидонами. Кроме того, в кухне находился еще фанерный столик.


Довольно трудно было добывать в достаточном количестве воду. Летом, до наступления морозов, воды было больше чем нужно: целые ручьи бежали у дверей нашей жилой палатки. Но после наступления холодов получение воды стало серьезной проблемой. Мы старались экономить каждую каплю воды, особенно горячей.


Чтобы приготовить обед, приходилось прежде всего растопить снег, превратить его в воду, довести ее до кипения и лишь затем, смешивая с концентратами, готовить борщ или суп. Приготовление обеда обычно длилось три часа. Зато на протяжении всего девятимесячного дрейфа в Центральном полярном бассейне у нас была горячая пища.


Мы захватили на льдину различные предметы обихода: горючее в резиновых баулах, медикаменты, тетради для ведения записей и дневников, лопаты, кирки, топоры, ломы, ружья, паяльные лампы, фанеру, мыло, полотенца, столы, стулья, ножи, ножницы, бритвы, зажигалки, сани, шахматы, канцелярские принадлежности, небольшую библиотечку.


Много внимания мы уделили выбору палатки, в которой предстояло нам жить. Тип жилья был установлен после долгих споров и опытов. И здесь исходили из основного правила, что оборудование должно быть Максимально легким. Палатка весила вместе с кроватями всего пятьдесят три килограмма и имела размеры: ширина — 2,5 метра, длина — 3,7 метра, высота — 2 метра. Мы сделали палатку очень теплой, из четырех слоев: между двумя слоями толстого брезента проложено два слоя гагачьего пуха. К палатке был пристроен тамбур, так как без него при открывании двери ветер выдувал бы тепло. Пол надувной, толщина воздушной подушки, которая отделяла его от льда, — пятнадцать сантиметров. Кровати в два яруса, как в купе железнодорожного вагона. Каркас палатки из дюралюминиевых труб. Эта палатка с большой любовью была сделана на заводе «Каучук».


Нашу одежду составляли шелковое и шерстяное белье, шерстяные костюмы, носки, чулки из собачьего меха, меховые унты, Валенки с калошами, штаны и рубашки из оленьих шкур, шапки-ушанки из меха росомахи, шерстяные варежки и меховые рукавицы, меховые и пуховые комбинезоны, кожаные сапоги, кожаные пальто, брезентовые плащи, малицы. Мы были снабжены спальными мешками из волчьего меха и шелковыми мешками на гагачьем пуху. Кроме того, мы взяли рюкзаки, нарты, изготовленные по особым чертежам, два клипер-бота, две байдарки.


Нам самим приходилось придумывать фасоны нашей одежды, стремясь, чтобы она была удобной и теплой. По нашим эскизам и указаниям портные заготовили для нас запас одежды; на льдине мы Меняли ее примерно раз в два месяца. Мы располагали также обувью разных видов. У нас были болотные сапоги, большие валенки, хорошие крепкие торбаса. Имелись запасы одеколона, бритвенных лезвий, зубных щеток, но ими мы за двести семьдесят четыре дня дрейфа пользовались не больше трех-четырех раз…


Общий вес нашего снаряжения составил девять тонн. По весу груз распределялся следующим образом (в тоннах): 3,5 — продовольствие; 2,5 — горючее для примусов, ламп и мотора; 0,7 — различные научные приборы: 0,5 — радиостанция; 0,5 — силовое устройство; 1,3 — разное снаряжение (палатки, полярная одежда, хозяйственный инвентарь, лодки, нарты). Кроме того, 1 тонну составил вес участников станции и их личных вещей.


Все это снаряжение весьма отличалось от общепринятых стандартов, готовилось специально для нашей экспедиции, короче говоря, было уникальным. Изготовлено оно было с великой любовью и энтузиазмом, и потом в дрейфе мы не раз с благодарностью вспоминали скромных советских тружеников, помогавших нам обеспечить дрейфующую станцию всем необходимым.


Хочу несколько подробнее остановиться на создании исходной базы экспедиции на острове Рудольфа. Как я уже говорил, организация этой базы была возложена на меня. Все грузы для нашей станции, для базы на острове Рудольфа и для обеспечения базирования и полетов воздушного отряда были погружены в трюмы и на палубы двух судов: ледокольного парохода «Русанов» и парохода «Герцен». Они везли научное снаряжение нашей экспедиции, продукты, заготовленные в Москве, горючее для самолетов, масло для моторов, всевозможные запасные части, строительные материалы для сооружения станции на острове Рудольфа.


Тяжелые льды, загромоздившие северную часть Баренцева моря и проливы между островами Земля Франца-Иосифа, сделали поход «Русанова» очень сложным, приходилось кружить в поисках обходных путей. Дважды мы подходили к острову Рудольфа и вынуждены были отступать, так как все подходы к острову оказались забиты льдом. Наконец при третьей попытке мы нашли своеобразную бухту в широком ледяном припае, окружавшем весь остров, и там с большими трудностями удалось разгрузить пароход.


Оставив на берегу острова Рудольфа плотников и механиков, мы отплыли в бухту Тихую, где уже стоял прибывший из Архангельска пароход «Герцен», доставивший остальные грузы, необходимые для строительства базы на острове Рудольфа. Быстро перегрузив это имущество в свои трюмы и пополнив запасы угля, «Русанов» снова отправился в путь. Вскоре мы опять стояли у знакомого ледяного припая. Наши тракторы перевозили на берег новый груз.


На острове полным ходом шло строительство базы, Команда парохода деятельно помогала полярникам. С большой теплотой вспоминаю сейчас о М. В. Стрекаловском — помощнике капитана по политической части «Русанова»; он был душой коллектива моряков и показал себя прекрасным организатором. За короткий срок на пустынном, угрюмом берегу острова был выстроен целый городок: два больших жилых дома по восемь комнат в каждом, кухня и кают-компания, радиостанция мощностью в триста ватт, радиомаяк и гараж, баня, два технических склада, продовольственный склад, скотный двор.


Остров Рудольфа сплошь покрыт многовековым ледяным панцирем. Полярники подготовили здесь хороший аэродром с запасами горючего и домик, который перевозился с места на место трактором.


Так на карте Арктики в 1936 году появилась новая большая полярная станция — самая северная в мире.


Остров Рудольфа стал надежной базой для полетов к Северному полюсу, на нем остались работать двадцать четыре человека во главе с опытным организатором Я. С. Либиным. Полярники острова Рудольфа все время поддерживали регулярную связь с Москвой. Они отремонтировали и привели в полную готовность тракторы и вездеходы, заготовили оборудование для аэродрома, пустили электростанцию, предусмотрели все необходимое вплоть до мелочей. Во время жизни на льдине мы держали радиосвязь с Большой Землей через остров Рудольфа. Все снаряжение оказалось удачным, подготовка — хорошо продуманной, и мы потом говорили, что если бы нам довелось снова готовить подобную экспедицию, то в характере снаряжения пришлось бы изменять очень немногое. Таковы выводы, которые следует сделать из опыта нашей экспедиции.


Успех этой экспедиции — результат тщательной, кропотливой подготовки, когда были предусмотрены всякие случайности и капризы арктической природы.


Перед нами были трудности и препятствия, но основная трудность была не в грозной природе Арктики. Не она стояла ледяным барьером перед исследователями неведомых широт. Барьером, пугавшим и отталкивавшим в те годы многих исследователей, было убеждение в том, что самолеты не могут садиться на лед Северного полюса. Существовал традиционный взгляд на полюс как на мертвую пустыню, где нет ни зверей, ни птиц, где в океане нет живых организмов, где ученым нечего делать.


Пока мы готовили нашу станцию и базу на острове Рудольфа, летчики и авиационные специалисты тоже не сидели сложа руки и широким фронтом развернули подготовку авиационного отряда к полету на полюс. В феврале 1937 года О. Ю. Шмидт сделал новый подробный доклад правительству и нам было дано «добро».


Лучшие силы полярной авиации были привлечены для участия в первой советской высокоширотной воздушной экспедиции, вошедшей в историю Арктики под условным названием «Север-1». Заместителем начальника экспедиции был назначен начальник Управления полярной авиации Главсевморпути М. И. Шевелев, флагманским штурманом экспедиции — И. Т. Спирин, командиром воздушного отряда и пилотом головного самолета — М. В. Водопьянов, командирами трех остальных тяжелых самолетов ТБ-4 — В. С. Молоков, А. Д. Алексеев и И. П. Мазурук, командиром разведывательного самолета — П. Г. Головин. Следует отметить, что Водопьянов и Молоков уже были Героями Советского Союза из числа самой первой семерки героев: это звание введено в 1934 году после челюскинской эпопеи. Вторые пилоты самолетов экспедиции — заслуженные полярные летчики, уже прославивший себя смелыми полетами в Арктике: М. С. Бабушкин, М. И. Козлов, Г. К. Орлов, Я. Д. Мошковский; такими же арктическими «асами» были и остальные члены экипажей: штурманы Н. И. Жуков, В. И. Аккуратов, А. А. Ритслянд, радист С. И. Иванов, бортмеханики К. Н. Сугробов, Н. Л. Кекушев, В. Л. Ивашина и другие. Все эти имена золотыми буквами вписаны в историю Арктики.


Старт воздушной экспедиции был дан 22 марта 1937 года. Первым вылетел разведывательный самолет Н-166 летчика Головина, за ним поднялись в воздух остальные машины. На пяти самолетах экспедиции находилось сорок три человека — основной состав экспедиции. Погода на редкость не благоприятствовала полету. Сначала она задержала вылет воздушного отряда из Москвы почти до конца марта, а потом воздвигала препятствия на пути продвижения к полюсу. Сделав на пути посадки для заправки горючим на промежуточных аэродромах Л в Архангельске, Нарьян-Маре, мы лишь 18 апреля прилетели на остров Рудольфа. Там мы застряли на целый месяц. Синоптик экспедиции Б. Л. Дзердзиевский упорно «караулил» летную погоду, а ее все не было. Правда, используя появление «окон», Головин произвел несколько разведывательных полетов, а 5 мая летал даже над полюсом. Этот полет имел исключительно важное значение, так как Головину удалось рассмотреть характер ледяного покрова в районе полюса. «Я видел внизу громадные поля, частично гладкие, частично всторошенные, с большими трещинами. Я увидел, что подходящую площадку выбрать можно», — рассказывал Головин.


Сразу после прилета на остров Рудольфа самолеты были догружены грузами для полюса, и мы все находились в состоянии тревожного ожидания, готовые в любой момент услышать команду Водопьянова занимать, места в самолетах. Дни текли один за другим, а команды ясе не было. Это начинало не на шутку беспокоить. Решили изменить план дальнейшего полета: сначала вылетит один самолет Водопьянова, сядет на лед и потом вызовет к себе остальные самолеты в зависимости от погоды.


Наконец вылет состоялся — последний прыжок на вершину земного шара. Это произошло 21 мая 1937 года в пять часов утра. В самолете кроме экипажа находились О. Ю. Шмидт, наша четверка и кинооператор М. А. Трояновский. Погода вскоре испортилась, и Водопьянову пришлось поднимать самолет выше и вести его над облаками. Спирин вместе с Федоровым прокладывал на карте куре, ориентируясь на радиомаяк Рудольфа. В одиннадцать часов десять минут мы уже были над полюсом. В самолете царило торжественно-праздничное настроение. Водопьянов пробил облака и вышел из них на высоте шестьсот метров; под крыльями самолета простирались обширные ледяные поля с редкими грядами торосов. Михаил Васильевич мастерски посадил свой самолет на большое ледяное поле и выключил моторы. Первым выпрыгнул на лед Марк Трояновский, чтобы снять на кинопленку исторический момент высадки на Северный полюс первых людей из совершившего там посадку первого самолета. Когда мы оказались на льду, то дружно прокричали «ура!» в честь замечательной победы советских людей и сразу же принялись за устройство лагеря.


Остальное читатель узнает из моего дневника, где иногда подробно, а чаще всего коротко день за днем я описывал нашу жизнь на льдине.


* * *


Это предисловие написано к новому изданию книги «Жизнь на льдине» почти три десятилетия спустя после начала первой советской высокоширотной воздушной экспедиции «Север-1», создавшей станцию «Северный полюс-1».


Мы были первыми, кто жил длительное время на дрейфующих льдах в центре Арктики. Поэтому все приходилось познавать на собственном опыте, и каждый день приносил нам много неожиданного. Мы были обеспечены научной аппаратурой и оборудованием на уровне того времени, но нам приходилось производить огромные затраты физических сил. Чтобы опустить батометр пли грунтовую трубку в глубины океана до четырех тысяч метров и больше, а затем поднять их наверх, нам нужно 24 было крутить лебедку руками по нескольку часов посменно по два человека. А сколько неудобств доставляла намокшая одежда, жизнь в неотапливаемой палатке или в снежном домике. Все грузы перетаскивали на руках или перевозили на ручных санях. В течение девяти месяцев мы понятия не имели, что значит свет электрической лампочки или помыться горячей водой, не говоря уже о многом, что имеют сейчас участники современных дрейфующих станций.


Природа Арктики и сейчас все такая же коварная и грозная, опасности остались те же, но сегодня на дрейфующих станциях нет ничего похожего в организации труда и быта на то, что было на нашей первой станции «Северный полюс». Душа радуется, когда узнаешь, как живут и работают сейчас полярники на современных станциях «Северный полюс». Самое главное — они избавлены от огромных затрат изнурительного физического труда. В их распоряжение дана богатая техника, все процессы механизированы, и многие из них автоматизированы. Современные дрейфующие станции имеют электростанции, тракторы, вездеходы, полярники живут в удобных сборных домиках, у них в изобилии газ и электричество. Сбор гидрологических, метеорологических и геофизических данных максимально автоматизирован, приборы спускаются в глубины океана и поднимаются обратно с помощью механической лебедки, которая приводится в движение от портативного двигателя, многие приборы снабжены самописцами, на бумажной или магнитофонной ленте ведутся непрерывные записи изменений и возмущений физических полей в исследуемых районах. Всегда наготове дежурят самолеты и вертолеты, чтобы в случае бедствия немедленно оказать полярникам помощь. Дрейфующие станции часто посещают самолеты из Москвы и Ленинграда, они привозят свежие продукты, овощи и фрукты. Самолеты доставляют к Северному полюсу свежие газеты, журналы, новинки литературы, письма от родных и даже записанные на пленку или пластинки голоса близких. И дрейфуют сейчас коллективы станций СП не в четыре человека, как было у нас, а по двенадцать — пятнадцать человек.


Все это правильно. Так и должно быть. В любом месте человек должен быть максимально освобожден от непроизводительного труда, чтобы свое основное время и силы наиболее продуктивно затрачивать на полезный труд.


Мы были первыми и гордимся тем, что проложили путь для дальнейших исследований Центрального полярного бассейна. То, что ученые капиталистических стран считали невозможным, было успешно выполнено советскими людьми.


Причины наших успехов убедительно объяснены в простых словах «всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина.


Вручая правительственные награды участникам экспедиции на Северный полюс, М. И. Калинин говорил:


«Какие условия и материальные предпосылки послужили вашему успеху?


Первое — социалистическое государство. Наше государство создало максимально возможные материальные условия для достижения этой победы. Оно неослабно следило за вашими действиями, оно вселяло в вас чувство мощь многомиллионного народа придет вам на помощь, как это было в истории с «Челюскиным».


Второе — Коммунистическая партия…которая умеет заряжать людей и величайшим пафосом и уверенной смелостью… и чувством величайшей внутренней силы, столь необходимой при разрешении крупнейших задач.


Вот почему можно с уверенностью сказать, что ни одна подобная экспедиция в условиях капиталистического мира не могла и не может располагать такими возможностями, какими располагают наши герои» [2] .


Меня часто спрашивают о судьбе моих товарищей по дрейфу. Вот несколько слов о них.


К большому нашему горю, в 1953 году умер талантливый ученый, академик Петр Петрович Ширшов. Он многое сделал для развития советской морской науки: являлся организатором и первым директором Института океанологии Академии наук СССР и руководил им до самой своей смерти. П. П. Ширшов вел большую государственную работу и в течение нескольких лет занимал пост министра Морского Флота.


С двумя другими товарищами у меня самая тесная сердечная дружба: мы часто встречаемся и вспоминаем о днях, проведенных на ледяном поле во мраке полярной ночи.


Геофизик Е. К. Федоров продолжает вести плодотворную научную работу. Он тоже академик, несколько лет работал в должности главного ученого секретаря Президиума Академии наук СССР, а сейчас — начальник Главного управления Гидрометслужбы при Совете Министров СССР.


Наш неутомимый радист Э. Т. Кренкель продолжает трудиться на поприще развития радиосвязи. Он является научным сотрудником одного из институтов Главного управления Гидрометслужбы и работает в области применения радио в службе погоды. Э. Т. Кренкель в течение многих лет возглавляет Советское общество радиолюбителей-коротковолновиков, и нет такого уголка на земном шаре, с радиолюбителями которого не держал бы связь Э. Т. Кренкель на своем коротковолновом передатчике.


Доныне здравствуют и герои-летчики, которые участвовали в высадке нашей экспедиции на лед в районе Северного полюса. Герои Советского Союза М. В. Водопьянов, А. Д. Алексеев, В. С. Молоков и И. П. Мазурук еще долгие годы водили тяжелые самолеты над льдами Арктики и зелеными просторами нашей Родины. Но им пришлось оставить штурвалы своих самолетов и перейти на наземную работу в области авиации. Сейчас они готовят кадры молодых летчиков, передавая им свой богатый опыт, а М. В. Водопьянов занимается литературным творчеством.


Арктика стала ныне обжитой окраиной нашей великой Родины, по трассе Северного морского пути ежегодно проходят сотни кораблей, в Арктике выросли крупные промышленные центры, построены города и поселки. Природные ресурсы Арктики с каждым годом играют все большую роль в народном хозяйстве нашей Родины.


Все это сделано простыми советскими людьми, которые по призыву великой Коммунистической партии и Советского правительства направились в этот край, чтобы освоить его и своим трудом прославить нашу любимую Родину.


* * *


Это издание моего дневника выходит через четверть века после предыдущих четырех изданий. Несомненно, мне пришлось сделать кое-какие коррективы. Исключены некоторые строчки чисто личного характера, ныне не представляющие интереса для читателя. В тексте дневника восстановлены некоторые документальные данные, не вошедшие в первые издания.


Все эти коррективы внесены в ограниченных размерах, и они, по мнению автора, не затрагивают основного материала дневника, рассказывающего о жизни четырех полярников на льдине, а только способствуют лучшему восприятию этого материала. Если читателями первых изданий книги «Жизнь на льдине» были современники этих событий, то это издание книги будут читать люди нового поколения, для которых события в Арктике 1937–1938 годов — далекая история, и поэтому дополнительная работа над текстом дневника оказалась неизбежной. Исходя из этих соображений также заново написана настоящая вступительная глава.


Дважды Герой Советского Союза И. Д. Папанин

Москва, июль 1965 год.


21 мая


В одиннадцать часов тридцать пять минут утра четырехмоторный воздушный корабль Н-170 совершил посадку в районе Северного полюсам Водопьянов мастерски посадил тяжелый самолет на лед. Интересно знать: как там, на Родине, относятся к этому событию?


Трудно передать ту радость, которую мы испытывали, обмениваясь своими впечатлениями, взаимно поздравляя друг друга. Сразу же начали устанавливать нашу экспедиционную радиостанцию. Подняли мачту, разбили палатку для Кренкеля. Поставили палатку для жилья и временную палатку для гидрологических работ.


Вот место, где мы будем жить! Сколько времени мы проведем здесь? Льдина вполне пригодна для организации научной станции. Тут можно сделать отличный аэродром и принять самолеты Молокова, Мазурука и Алексеева.


На первых порах не все идет гладко: наши аккумуляторы сели. Кренкель нервничает. Пришлось перезаряжать аккумуляторы. Только через десять с половиной часов после посадки на полюсе мы установили связь с островом Рудольфа, дали знать о себе, сообщили, что все у нас благополучно. Первое сообщение о нашем благополучием прибытии к цели отправлено руководителям партии и Правительства. Эту радиограмму подписал начальник воздушной экспедиции Отто Юльевич Шмидт:


«В 11 час. 10 мин. самолет «СССР Н-170» под управлением Водопьянова, Бабушкина, Спирина, старшего механика Бассейна пролетел над Северным полюсом. Для страховки прошли еще несколько дальше. Затем Водопьянов снизился с 1750 метров до 200, пробив сплошную облачность, стали искать льдину для посадки и устройства научной станции. В И часов 35 мин. Водопьянов блестяще совершил посадку. К сожалению, при отправке телеграммы о достижении полюса внезапно произошло короткое замыкание. Выбыл умформер рации, прекратилась радиосвязь, возобновившаяся только сейчас после установки рации на новой полярной станции. Льдина, на которой мы остановились, расположена примерно в 20 километрах за полюсом по ту сторону и несколько на западу от меридиана Рудольфа. Положение уточним. Льдина вполне годится для научной станции, остающейся в дрейфе в центре полярного бассейна. Здесь можно сделать прекрасный аэродром для приемки остальных самолетов с грузом станции».


Приняли первую радиограмму с Рудольфа от наших товарищей, оставшихся на острове. Они поздравляют с успехом и рвутся к нам. Ничего, родные, придется вам немного потерпеть!


Этот день принес нам так много волнений, хлопот и забот, что сейчас я больше писать не в силах.


22 мая


Мы с Кренкелем спали очень мало, налаживали радиостанцию и мотор для зарядки аккумуляторов. Остальные тоже отдохнули наспех. Продолжали работу по устройству лагеря. Поставили палатки для кухни, склада рюкзаков, аппаратуры и прочих необходимых в нашем хозяйстве мелочей. Наш лагерь принял внушительный вид: выросло пять палаток, высятся две мачты радиостанции, между ними протянута антенна. Установлены метеорологическая будка и теодолит для наблюдения высоты солнце определения местоположения нашей дрейфующей станции. Мы постоянно должны знать, куда дрейф несет нашу льдину. Приятно думать, что каждое наше наблюдение, каждая замеченная особенность в Центральном полярном бассейне послужит на пользу Родине, на пользу науке.


Погода плохая, поземка, но на короткий срок солнце вылезло из-за туч, и Федоров успел сделать астрономические наблюдения. У Жени большая радость: родные известили его о рождении сына. Молодой отец несколько взволнован и смущен. Все наперебой поздравляют его.


Нарезали кирпичей из снега и соорудили стены вокруг палатки, чтобы не задувало. По старому опыту знаем, что если такую палатку не обложить снежными или ледяными стенами, то сквозь шелковую материю будет сильно продувать.


Из Москвы сообщают, что наши статьи напечатаны в «Правде». Мы чувствуем, что на Родине интересуются нами, заботятся о нас, ждут наших радиограмм о работе и жизни на полюсе. Эрнст не успевает принимать приветственные телеграммы.


23 мая


Решил, пока еще есть свободные руки, определить толщину и прочность льда: можно ли нам на нем жить? Начали рубить лунку. Весь день ушел на это занятие. Я держал пари с Ширшовым, что наша льдина не менее трех метров толщины.


Петр Петрович промерил глубину лунки до воды. Толщина льда оказалась три метра и десять сантиметров. Жить можно! Я был прав, Ширшов проиграл пари…


Мы тронуты теплым поздравлением президента Академии наук СССР В. Л. Комарова. Он называет нас «отважными исследователями, впервые в истории мировой науки проводящими географическое и геофизическое изучение Северного полюса».


Погода ухудшилась. Началась пурга. Солнца нет.


24 мая


Эрнст принял с Рудольфа посланную из Москвы радиограмму: «С радостью и волнением узнала о геройской посадке на Северном полюсе замечательных летчиков. Прошу принять поздравление от правнучки полярного исследователя Витуса Беринга».


Как радуют нас такие весточки, как помогают работать!.. Все у нас впереди. Многое еще надо сделать.


Дальше так работать нельзя: основной жилой палатки у нас еще нет. Решили построить пока снежную хатку для радиостанции и машинного отделения.


Как только появляется солнце, Женя делает астрономические наблюдения. К сожалению, погода совсем плохая, поземка, ветер. Наша льдина дрейфует со скоростью около полумили в час. Следовательно, при такой скорости мы проходим больше двадцати километров за сутки.


25 мая


Получена радиограмма от московского корреспондента газеты «Нью-Йорк таймс». Он пишет, что «Америка проявляет колоссальный интерес к великолепному перелету и организации постоянной научной базы на Северном полюсе».


С утра погода на редкость хорошая: небо чистое, без облаков, солнце ослепляет — пришлось надеть очки. С острова Рудольфа вылетел на разведку самолет Р-5. Все мы вооружились терпением: его-то нам сейчас явно недостает. У нас напряженное положение с радиостанцией, так как гонять беспрерывно мотор не хочется, а ветряк, который должен давать энергию, находился в числе других грузов на самолете Молокова.


Прибежал Кренкель и обрадовал всех:


— В двадцать три часа пять минут самолеты на Рудольфе поднялись в воздух и полетели к нам…


Напряжение огромное. По времени самолеты уже должны показаться, а их все нет. Мы вооружились биноклями. Я с нашим кинооператором Марком Трояновским поднялся на торос. Кое-кто забрался на крылья самолета. Бабушкин первым заметил летевший к нам воздушный корабль.


— Вот самолет! — закричал он, вытянув руку.


Мы увидели в небе долгожданную машину.


— Молоков! — крикнул кто-то из ребят.


Действительно, это был он, наш славный Василий Сергеевич. Сколько скромности в этом большевике-летчице! Все его уважают и любят.


На его Золотой звезде стоит цифра 3: он третий по счету Герой Советского Союза в нашей стране. Высокое звание Героя он заслужил во время спасения челюскинцев. В челюскинском лагере его ласково звали «дядя Вася», и с тех пор во всей Арктике его зовут не иначе как дядей Васей.


Через несколько минут машина Молокова была над нами и вскоре опустилась на льдину. Мы окружили Василия Сергеевича и его спутника и крепко-крепко обняли…


Теперь на Северном полюсе два самолета. Население возросло.


26 мая


Водопьянов и Молоков заметно озабочены: где Алексеев и Мазурук? Но все уверены, что они благополучно опустились недалеко от нас.


После прилета Молокова все легли спать, а мы вчетвером — Теодорыч, Женя, Петр Петрович [3] и я — разгружали вновь прибывшее имущество нашей полярной станции. Закончив эту работу, легли отдыхать.


В шесть часов вечера получили радующее сообщение с острова Рудольфа: радист Стромилов связался с радиостанцией самолета Алексеева. Как мы и ожидали, Алексеев благополучно совершил посадку сравнительно недалеко от нашей дрейфующей станции; летчик сообщает, что скоро прилетит к нам.


Закончили строительство радиостанции. Крышу ее покрыли большим парашютом с самолета Н-170. Станция состоит из двух отделений: радио и машинного. Мотор опустили на сорок сантиметров в лед, хорошо укрепили, вморозили веревки. Затем начали собирать ветряк. Во время этой работы получили известие от Ильи Павловича Мазурука. Он также благополучно опустился в районе полюса. Замечательно! Скоро все будут в сборе.


Я послал радиограмму домой. Написал, что новым местом жительства — на полюсе — вполне доволен.


Петр Петрович оторвался на минутку от работы и вручил Эрнсту короткую, но очень выразительную телеграмму для передачи в Ленинград своей семье:


«Счастлив. Устраиваем зимовку на здешних добротных льдах».


27 мая


Продолжали собирать ветряк. Все много пишут для центральных и ленинградских газет. В палатке Кренкель» пригнувшись на корточках, ругается, но старательно передает все корреспонденции. Ему с особой любовью помогает Сима Иванов. Вот неутомимый работник и настоящий полярник!


Оба радиста еле успевают справляться с приемом потока поздравительных телеграмм. Поэт Лебедев-Кумач поздравил нас стихами:


Вам, овладевшим осью мира,Героям ледовых побед,От Ленинграда до ПамираНарод советский шлет привет.Не зря вы с севером боролись,—Весь мир оценит подвиг ваш,Да здравствует советский полюс,И весь геройский экипаж!..


Поздравление прославленного летчика нашего времени Валерия Чкалова заканчивается словами: «Горячо поздравляю с замечательной победой вас, товарищи, завоеватели Северного полюса!»


И еще десятки поздравлений от знакомых и незнакомых людей. Трудно передать словами то волнение, которое испытывали все мы, читая эти теплые телеграммы.


Событий за сутки было немало. Но к концу дня так устаешь, что, раскрыв дневник, с трудом заставляешь себя вспомнить и записать… На этом записи сегодня кончаю.


28 мая


Прилетел Алексеев. Его самолет был немедленно разгружен.


Количество жителей полюса так стремительно увеличивалось, что мы не в состоянии обеспечить всех «благоустроенными квартирами».


Начали сборку основной жилой палатки. Выбрали для нее хорошее место с таким расчетом, чтобы уже не переносить этой палатки до окончания нашей работы на полюсе. Надули резиновые подушки для пола и покрыли их шкурами — так будет теплее ногам.


29 мая


Все наше внимание теперь сосредоточено на поисках по радио самолета Мазурука. Где он? На самолете Мазу-рука находится наша гидрологическая лебедка.


Василий Сергеевич летал на поиски Мазурука, но, к сожалению, ничего не обнаружил.


Идет строительство камбуза — кухни.


Погода снова ухудшилась: пурга, валит снег, ветер — девять баллов. Связь с Рудольфом то и дело прерывается.


31 мая


Установили связь с радиостанцией самолета Мазурука и в течение дня много раз переговаривались с ним. Он сел на льдину близко от нас и собирается соединиться с нами. Скорее бы наступил этот час! Скорее бы поставить на место все наше хозяйство и начать в полном объеме научную работу! Когда я думаю, как много нам предстоит сделать, особенно Петровичу и Жене, становится даже страшновато… Большое дело доверила нам страна, и мы обязаны выполнить его образцово. Мы готовы все отдать для этого.


2 июня


Теодорыч сообщил коллективу Ленинградской радиолаборатории Наркомвнудела, что первая связь между полюсом и землей (островом Рудольфа) была установлена по аппарату, изготовленному этой лабораторией; приборы работают хорошо. Там, наверное, довольны.


Петр Петрович установил свою гидрохимическую лабораторию и собирается начать здесь занятия с пробами с воды.


3 июня


Эрнст впервые принял и полностью записал информацию ТАСС. Узнали, что французский ученый Шарль Папэн поместил в газете «Юманите» восторженную статью: «Достигнутые советской экспедицией на Северный полюс результаты являются неоспоримым свидетельством в пользу того строя, который осмелился поставить перед собой такие задачи и выполняет их».


Ширшов и Федоров видели чистика [4] . Все находящиеся на льдине корреспонденты (а их великое множество!) поторопились сообщить своим редакциям об этом событии: «Птицы на Северном полюсе!»…


4 июня


Коротковолновики-радиолюбители атакуют Эрнста запросами: каждому хочется первым установить радиосвязь с полюсом.


Продолжают поступать приветствия и поздравления. Их очень много! Как жаль, что не можем ответить каждому: у нас только одна тоненькая, правда очень прочная, линия радиосвязи, но, к сожалению, одна! Просто удивительно, как Теодорыч и Сима проворачивают такую массу радиограмм. Сегодня они приняли напечатанный в газетах текст приветствия генерального секретаря ЦК ВЛКСМ Косарева:


«Блестящее достижение, блестящая победа!.. Только большевики смогли завоевать полюс. Безграничная любовь к родине, большевистская закалка и выдержка направляли и руководили отважными исследователями, В помощь людям дана великолепная техника. Советские самолеты и моторы, изготовленные на советских заводах Советскими инженерами и рабочими, еще раз показали свои превосходные качества.


Среди участников экспедиции много молодежи. Это — та молодежь, которую воспитала наша партия, воспитал ленинский комсомол. Она не знает преград на своем пути. Примером мужества, героизма, выносливости служит для многомиллионной массы молодежи нашей страны новая блестящей победа советских летчиков-полярников».


Сразу вспомнились недавнее встречи с Александром Васильевичем, или попросту Саней Косаревым, талантливым вожаком советской молодежи. Мне не раз приходилось обращаться к нему, когда требовалась помощь молодежи. И молодежь всегда выручала. А Саша Косарев встречал меня довольной улыбкой и весело говорил:


— Ну вот, Дмитрич, сам видишь, все идет по плану. А ты волновался! Комсомол никогда не подведет. Помни, комсомольцы — твои шефы…


И на протяжении всего времени подготовки экспедиции мы реально чувствовали великую силу комсомольского шефства и твердость слова первого комсомольца страны Саши Косарева.


В нашем маленьком коллективе, остающемся жить на льдине, один комсомолец — Женя Федоров. Его атакует по радио «Комсомольская правда», просит каждый день давать корреспонденцию. Но Женя так занят, что ему некогда даже присесть отдохнуть. Вот и сейчас он делает гравитационные наблюдения. Петрович пробовал у трещины самодельную лебедку, устроенную из деревянного барабана, укрепленного на мачте. Гидробиолог Богоров прислал Петровичу радиограмму с поздравлениями и пожеланиями полного успеха в научной работе.


Дел у нас по горло!


5 июня


Наконец прилетел Илья Павлович Мазурук. Теперь все в сборе. Разгружается последнее имущество нашей станции.


Приятель Эрнста — радист, работающий на репсовом пароходе в Каспийском море, — телеграфирует, что хочет связаться с Северным полюсом по радио. Бедный Эрнст! На всех его наверняка не хватит!..


Женя получил радиограмму от своей славной жены, что его маленького сына ввиду большого сходства с отцом назвали тоже Евгением.


Все население нашей льдины собралось сегодня в два часа на торжественный митинг. Отто Юльевич официально объявил об открытии новой полярной станции «Северный полюс» на дрейфующих льдах, а я как начальник станции торжественно поднял над льдиной государственный флаг Советского Союза. Воздух огласился впервые на полюсе громким салютом из ружей и пистолетов. Этот митинг был одновременно и прощальным. Работа сделана, станция организована, значит, теперь можно в улетать


С теплой и проникновенной речью выступил перед от летом Шмидт:


«Сегодня мы прощаемся с полюсом, — сказал Отто Юльевич, — прощаемся тепло, ибо полюс оказался для нас не страшным, а гостеприимным, родным, словно он веками ждал, чтобы стать советским, словно он нагнел своих настоящих хозяев.


Мы улетаем. Четверо наших товарищей остаются на полюсе. Мы уверены, что они высоко будут держать знамя, которое мы им сейчас вручаем. Мы уверены, что их работа в истории мировой науки никогда не потеряется, а в истории нашей страны будет страницей большевистских побед.


Мы не победили бы, если бы наша Коммунистическая партия не воспитала в нас преданность, стойкость и уверенность, не победили бы, не будь у нас такого спаянного коллектива, где осуществилось подлинное единство умственного и физического труда…»


Мы слушали эти прощальные слева, с трудом сдерживая волнение. Потом раздалась команда Водопьянова: «По самолетам!» Наступила минута расставания. Мы крепко обнялись и расцеловались с улетающими.


В три часа сорок минут все улетели на Рудольф. Мы остались одни, вчетвером, и смотрели, как все четыре корабля в течение десяти минут поднялись в воздух и уходили от нас на юг… Счастливого вам пути, дорогие друзья!


Легли спать с мыслями о наших хороших товарищах, летящих в родные, теплые края, домой.


Кто-то пошутил, что теперь наши продовольственные запасы вне опасности, а то была угроза, как бы их не съели наши товарищи за время пребывания на полюсе… Но никто не поддержал этой шутки. Было немного грустно проститься с друзьями, к которым мы так привыкли за долгие месяцы подготовки к воздушному рейсу на полюс.


Вечером Петрович опустил трос с грузом для измерения глубины океана. Глубина — четыре тысячи двести девяносто метров. Петя взял пробу грунта; оказался зеленовато-серый тонкий ил.


Наелись ухи, которую я сварил. Братки ели и немного косились: рыба была с ощутительным запашком; даже перец не отбил запаха.


7 июня


Наши координаты — 88 градусов 54 минуты северной широты и 20 градусов западной долготы. Встали поздно. В двенадцать часов дня мы с Петровичем начали делать глубоководную станцию на три с половиной тысячи метров. Женя устраивал магнитную палатку и вечером сделал первое магнитное наблюдение. Объем научной работы все увеличивается.


Наш песик Веселый нынче не оправдывает своей клички. Он поджал хвост и понуро бродит по льдине. Изредка останавливается и смотрит по сторонам. Веселый не хочет есть. Он не глядит даже на колбасу, которую я ему поднес к самому носу. Нам понятно, что пес тоскует: вчера еще здесь было так много людей, а теперь льдина опустела. Мне стало жаль собаку: я приласкал Веселого и шепнул ему: «Веселок, ты наш дружок! С нами не пропадешь».


9 июня


Получили радиограмму с Рудольфа от Шмидта о том, что все самолеты в сборе и скоро направляются в Москву. Счастливый путь вам, дорогие наши друзья!..


Кренкель ремонтировал аккумуляторы.


Ходили на лыжах осматривать наше ледяное поле. Потом собрались к обеду. За едой вспоминали, как провожали своих товарищей, улетевших на юг. Добрым словом вспомянули Илью Мазурука: он оставил нам прекрасную паяльную лампу, которая выручает при хозяйственных работах. Женя рассказал, что при отлете Мазурука Веселый все порывался вскочить в самолет. Пса насилу отогнали. Эх, видно, неохота Веселому жить на полюсе!


10 июня


Долгожданный день хорошей тихой погоды! Можно было начать оборудование наших запасных баз. Все встали пораньше. Федоров приготовил завтрак: яичницу с салом и чай. «Заправились» хорошо. Завтракая, говорили о Москве, о наших близких, родных, друзьях. Как они заботятся о нас! Это чувствуется в каждом слове любой телеграммы с Родины.


Мы распределили наш груз в трех пунктах. Это сделано с таким расчетом: если льды разойдутся и одна база утонет или ее раздавит при сжатии, то с двумя другими мы сможем спокойно прожить.


Чтобы не срывать научных работ Петра Петровича и Жени, я сам занялся «раскопками»: разгреб снег у первой партии груза, откопал доски, положил их на нарту и привез к палатке. Потом взял вторую нарту и начал возить продовольствие. Брал сразу четыре резиновых бидона по сорок четыре килограмма каждый.


Мы намерены прожить на дрейфующей льдине долгие месяцы. Нам очень важно содержать свое хозяйство в полном порядке, налаживать домашний быт.


Эрнст осматривал и заливал аккумуляторы, а как только освободился, пришел ко мне.


— Давай я тебе помогу, — сказал он.


Мы с ним стали возить керосин. Позже подошли Федоров и Ширшов — наша работа пошла еще дружнее. Уже две базы были подобраны, мы готовили третью. Кренкель подпел стряпать обед.


Убедились, что на нарте вчетвером можно свезти за один прием пятьсот килограммов груза. Правда, при такой нагрузке глаза на лоб лезут.


Одежду, продовольствие, керосин распределили удачно. Теперь нам не страшно, если даже одна база утонет, не пропадем!


В пять часов вечера Кренкель закричал:


— Обед готов!


В это время мы занимались устройством около жилой: палатки четвертой (основной) базы на «текущие расходы».


Сели обедать. После трудов все ели с большим аппетитом. Разрешили себе даже выпить по маленькой «лампадке» коньяку. Пообедав, легли на час отдохнуть, оставив Федорова дежурить. Женя, конечно, не терял времени и на дежурстве обрабатывал материалы своих наблюдений. Немного отдохнув, снова продолжали работать.


Прибыло важное распоряжение из Москвы:


«Обслужить сводками погоды и радиосвязью перелет Чкалова через Северный полюс в Америку».


Великое дело задумали наши летчики! Интересно знать: кто кроме Валерия Павловича в экипаже этого самолета? Наверное, он берет с собой таких же крепких, толковых, преданных и знающих дело ребят, как он сам. Думаю, что у него прежний экипаж. В прошлом году Чкалов с Байдуковым и Беляковым пролетели без посадки больше девяти тысяч километров, прошли почти через всю советскую Арктику. Они были над Землей Франца-Иосифа, над Северной Землей, над Якутией. Правительство наградило их за этот перелет званием Героя Советского Союза.


Молодцы! Дорого то, что они не успокоились после своего прошлогоднего перелета, а сейчас собираются совершить новый, еще грандиознее. Шутка ли, пролететь без посадки от Москвы через Северный полюс в Америку!


Мы уверены, что ребята отлично выполнят задание. Это будет новой замечательной победой нашей авиации.


Несомненно, что успешная посадка воздушной эскадры тяжелых самолетов на Северном полюсе и организация нашей дрейфующей станции явились хорошей предпосылкой для полета Чкалова. Раньше от Рудольфа до островов американской Арктики летчику негде было сесть. Теперь в восьмистах километрах к северу от Рудольфа, на пути в Америку, существует советский поселок, хотя и маленький. В случае нужды, если потребуется прервать полет, наши летчики могут совершить здесь посадку. Но это не понадобится, — долетят они чудесно! Мы сделаем все, чтобы обеспечить их отличной связью и сводками погоды, хотя на всякий случай конечно, расчистим аэродром на своем плавучем ледяном поле.


Долго мы не ложились спать, беседуя о новом чкаловском перелете. Какой интерес должен он вызвать во всем мире! Почти десять тысяч километров придется пролететь ребятам без посадки.


Петрович вспомнил интересный факт из истории авиации. Он говорит, что тридцать лет назад был назначен приз тому летчику, который пролетит без посадки… один километр. Только через год этот приз получил французский летчик, пролетевший километр за полторы минуты… А теперь — десять тысяч километров… Вот как здорово шагнула авиационная техника! В те времена никто не поверил бы, что люди лишь три десятилетия спустя будут свободно покрывать такие расстояния.


Мы можем гордиться нашей авиацией. Нашими замечательными летчиками Молоковым, Чкаловым, Громовым, Водопьяновым и другими.


Выпив на кухне чаю, мы с Петровичем забрались в свои спальные мешки. Эрнст и Женя остались на вахте: им сейчас надо делать очередные наблюдения по метеорологии и передать сводку на Рудольф.


11 июня


Прекратилась наконец совсем пурга. Вчера она нам досаждала еще не так сильно, но 8 и 9 июня бушевала вовсю. Теперь придется идти расчищать большие сугробы снега. Женя говорит, что позавчера в отдельные моменты сила ветра достигала двадцати метров в секунду. Мы понимаем, что это лишь цветочки, а ягодки впереди… Не такую еще пургу придется нам здесь испытать!


В полночь установилась штилевая погода. На небе — ни одного облачка. Солнце нагрело нашу черную палатку до двадцати четырех градусов тепла. Вот тебе и Северный полюс!


Юго-западный ветер двигает нашу льдину на северо-восток. Мы приближаемся к меридиану Гринвича. Возможно, что скоро окажемся в восточном полушарии. Петрович сказал:


— Средняя скорость нашего дрейфа за первые семнадцать дней шесть и семь десятых километра в сутки.


Дальше, видимо, дрейф ускорится, но точно предсказать это сейчас никто не может.


Сегодня встали рано, хотя спали плохо. Всю ночь шел у нас разговор, как лучше обслужить перелет Чкалова. Больше всех тревожится Кренкель. Наши аккумуляторы сели, а ветра нет, и ветряк не работает. Мотор мы бережем как аварийный агрегат только для самых непредвиденных случаев. Есть о чем подумать, когда на нас легла ответственность за обслуживание небывалого перелета через полюс в Америку!


Приготовил завтрак. Сварил каждому по три сосиски, поставил икру, чай. Жаловаться на пищу не приходится: меню у нас сытное и разнообразное. Что же касается вкуса наших блюд, то это целиком зависит от «шефов кухни» — Теодорыча и меня. Надо признаться: кулинары мы пока что неопытные.


Я убрал грузы, которые остались после устройства баз. Перелил керосин в расходный баул. Затем начал складывать рыбу и мясо в «холодильник», вырубленный во льду. Хотя у нас здесь и прохладно, солнце светит круглые сутки. Беспокоюсь, как бы его лучи не погубили наших довольно скромных запасов свежего мяса и рыбы.


Мы послали телеграмму в Москву:


«В случае полета Чкалова над нами просим организовать отправку для нас газет и писем от семей».


Рассчитываем, что Валерий Павлович сможет сбросить на нашу льдину эту небольшую, но ценную посылку с Родины.


Я возил грузы. Кренкель варил обед. Ширшов с утра засел в своей лаборатории делать гидрохимические анализы. Женя в полдень передал Теодорычу результаты очередных метеорологических наблюдений.


Разрезал бидон из-под продовольствия и сделал большой таз, чтобы мыть в нем кухонную посуду. Смастерил специальное приспособление вроде лейки, чтобы наливать керосин в примусы.


Кренкель снова проверял свое радиохозяйство, а Женя обрабатывал материалы гравитационных наблюдений. У Петровича тоже была забота — получение химически чистой воды.


Вечером он пришел в палатку и рассказал:


— Я осматривал трещину: ее узнать нельзя. Льды сильно расходятся.


Кренкель говорит:


— Мы уже, кажется, живем на ледяном острове… Ветер переместил льды.


— Я тоже слышал шум льдов, — заметил Женя. — Это было около двух часов ночи, когда я ходил делать метеорологические наблюдения.


— Все-таки, — ответил я, — это не должно мешать нам жить и работать… Льдина наша крепка. Мы еще долго на ней проживем!


— Да, — поддержал меня Ширшов, — кто бы мог подумать, что в Центральном полярном бассейне будут такие прочные и ровные льдины.


Кренкель начал выстукивать радиоключом свои точки и тире. Потом перешел на прием телеграмм. Теодорыч принял, между прочим, радиограмму от Ласкера; он приглашает меня сыграть с ним партию в шахматы. Придется мне начать практиковаться.


— Вот уже вернусь в Москву, тогда сыграем… — сказал я.


У нас сейчас круглые сутки светит и греет солнце, а о ночном времени напоминают только часы.


Академия наук СССР просит нас провести научную работу: выяснить причины непрохождения коротких радиоволн в условиях Арктики в отдельные периоды. Это очень интересная проблема. 


12 июня


Первым встал Федоров, разбуженный звонком будильника. Вслед за Женей проснулся Эрнст. Он не стал, как обычно, потягиваться долго в постели, а сразу вскочил. Мы с Ширшовым тоже решили не залеживаться. Встали, позавтракали, слушая «Последние известия».


Каждый раз, когда мы слушаем по радио вести с Родины, я с благодарным чувством вспоминаю о замечательном русском человеке, инженере, изобретателе первого в мире радиотелеграфа — Попове.


Я не представляю себе, например, как бы протекала воздушная экспедиция на Северный полюс и наша работа на дрейфующей льдине без радио. Сейчас мы как бы невидимыми нитями соединены с дорогой Родиной. Радио дает нам возможность за два-три часа послать любой запрос в Москву и получить ответ, слышать голоса дорогих людей.


Ширшов поспешил в свою химическую лабораторию проверить, не замерзли ли бутылочки с пробами воды. Я осматривал наше хозяйство, так как после отлета самолетов у нас не было времени, чтобы проверить все мешки и рюкзаки.


Наша жизнь на льдине протекает оживленно и даже разнообразнее, чем я это предполагал раньше. Мы часто вспоминаем о наших подругах.


— Как они там? — задает иногда вопрос Кренкель.


— Сейчас, наверно, сидят на концерте или в театре, — мысленно переносится в Москву Петя Ширшов.


— Надо им почаще посылать весточки со льдины, — заметил я, — потому что всякое длительное молчание заставляет их излишне волноваться за нас.


Женя тоже поддержал меня.


— Конечно, — сказал он, — можно немножко сократит! передачу корреспонденций, но на маленьких радиограмм мах своим домашним экономить не следует.


Я вспомнил о своей прежней зимовке на Земле Франца-Иосифа, где мы жили вместе с женой.


— Вот бы организовать дрейфующую станцию на льдине и взять с собой жен, — пошутил я, — и вообще поселиться на льдине всей семьей, тогда уже это действительно был бы настоящий советский город.


Кренкель, однако, нашел такую мысль не совсем удачной и тут же выдвинул основательный довод против нее:


— Что ты, что ты, Дмитрич, тогда пришлось бы строить ледяные ясли, снежные родильные дома, сооружать фабрики игрушек, да и вообще пришлось бы взять с собой и воспитателей и нянек… Ведь медведи, как известно; к этим делам не приспособлены…


Тем временем наш ветряк начал активно работать.


Ветер усиливался. Эрнст часто выходил смотреть, хорошо ли вертится ветряк. Все мы за последние дни много мечтали о том, чтобы подул наконец ветер. Наши аккумуляторы настолько сели, что мы боялись передать лишнее слово по радио. Перестали даже сообщать о себе родным. Передавали только метеорологические сводки.


Особенно хотелось мне ответить своему любимому брату Саше — хорошему коммунисту, от которого я получил приятную, теплую телеграмму. Саша писал: «Ваша победа вызывает во мне новое чувство ответственности перед Родиной и партией за свое дело — охрану морских рубежей нашей любимой Родины».


Ветер дул со скоростью четыре-пять метров в секунду. Ветряк закрутился. Мы избежали необходимости запускать наш бензиновый двигатель. Тут же каждый из нас написал и отправил письма своей подруге, а я, кроме того, и брату Саше. Аккумуляторы продолжали заряжаться.


Ходил осматривать «владения» Петровича: гидрохимическую и гидробиологическую лаборатории. Они оборудованы на славу. Над прорубью высится снежный дом, в котором Петя удобно разместил лебедку и свои гидрологические приборы. Москвичи, конечно, и не подозревают, каким прекрасным строительным материалом служит снег в июне… К сожалению, в снежном «доме Кренкеля» на ледяном полу радиостанции из трещин выступила вода. Придется Теодорычу перебираться в другую квартиру.


Эрнст пошел готовить обед, хотя стряпни было немного, так как третий день едим одни и те же борщ и кисель. Эрнст развел наше «сладкое» блюдо водой, но от этого кислоты в нем не убавилось. Я думаю, что завтра наш до крайности разжиженный кисель уже превратится в морс…


После обеда Женя обрабатывал материалы гравитационных наблюдений. Ширшов занимался титрованием. Эрнст мыл посуду.


13 июня


Кренкель и Федоров в шесть часов утра, как обычно, передали метеорологическую сводку на остров Рудольфа и легли отдохнуть часа на два: ночью они плохо и мало спали.


Мы с Петей возили снежные кирпичи для нового «здания» — у гидрологической лебедки.


Проверил состояние машинного отделения: мы опасаемся за целость нашего мотора, так как непосредственно под ним проходит трещина, быстро заполняющаяся водой. С Петром Петровичем мы вытащили мотор и установили его на нарту: здесь ему будет спокойнее.


Федоров хлопотал со своими научными приборами. Он снял палатку, где вел наблюдения, разостлал ее, чтобы она просохла. Женя решил перенести палатку в другое место — ближе к жилой, чтобы при первом сжатии иметь возможность быстро спасти все ценные приборы. Я одобрил это решение.


Четвертые сутки мы доедаем наш злополучный кисель-морс. Вместе с вкусными коржиками, изготовленными Эрнстом, этот кисель еще кое-как можно есть…


Эрнст сегодня ходит именинником. У него наконец лопнул на спине нарыв, причинявший при движении такую боль, что тяжело было смотреть на Теодорыча. Мы поздравили его с избавлением от этой напасти.


Я получил телеграмму от родной Володички [5] . Как она меня обрадовала! Ответил, что хорошо себя чувствую. Постоянно думаю о тебе, родная моя!


14 июня


Литературное агентство телеграфирует из Москвы, что иностранная пресса проявляет огромный интерес к нашей научной работе. Агентство просит регулярно, два раза в месяц, сообщать о жизни и работе на льдине — для заграничных газет.


Отправились с Эрнстом на лыжах осматривать наше поле. Там, где была трещина, теперь большая река. Придется быть настороже, держать ухо востро, чтобы эта трещина нас не подвела. Ширшов работал у лунки с лебедкой, я помогал ему. В полночь он начнет делать суточную станцию, это значит, что двадцать четыре часа Петр Петрович будет находиться у лебедки.


Федоров осматривал другую часть нашего ледяного поля и сообщил, что там также заметил большие разводья и трещины.


Мы оказались на плавучем ледяном острове.


Полярник Саша Погосов прислал шутливую радиограмму: «В Москве низкая облачность, температура — минус десять градусов, видимость — два метра, осадки. Необходимо срочное вмешательство вашей «фабрики». Примите заказ на хорошую погоду».


Может, когда-нибудь арктическая «фабрика погоды» и будет принимать такие заказы. Пока же нам приходится вести борьбу со стихией…


У нас пурга сменилась ясной погодой; температура — минус семь градусов. Над льдиной пролетел еще один гость с юга — чайка-глупыш. Подул юго-западный ветер; значит, можно ожидать, что нас понесет немного к северу. Это хорошо! Мы получим возможность дополнительно провести научные работы в высоких широтах.


15 июня


Советские радиолюбители-коротковолновики организовали всесоюзное соревнование по связи с нашей радиостанцией. Ну, теперь у Кренкеля будет хлопот полон рот!! Весь день прошел в работе у лебедки. Только в полдень я не выдержал и прилег на два часа отдохнуть. Эрнст и Женя помогали нашему Петровичу. Этот замечательный молодой советский ученый может служить прекрасным примером. Он самоотверженно, с увлечением работает. Но и Женя от него не отстает.


Я заметил, что по ночам у нас вообще работа идет хуже и клонит ко сну. Это, наверное, сказывается земная привычка — спать в ночные часы.


Петрович попросил свежей рыбы. Я решил его уважить: достал свежую нельму, разрезал, выбрал самые хорошие куски, посолил, вывалял в муке и поджарил. Петрович был очень доволен. Работает он прекрасно и вполне заслужил, чтобы товарищи хорошо о нем заботились.


Скоро подходит конец нашим с Петровичем трудам: остался последний срок подъема батометра, и мы закончим суточную станцию. Сейчас ждем, когда придет Эрнст и расскажет, что нового слышно по радио и нет ли кому из нас телеграмм.


Очень интересует нас, когда наконец вылетят с Рудольфа на Большую Землю наши самолеты. Хочется, чтобы они скорее уже прилетели в родную столицу. Хочется, чтобы все, все видели советские самолеты, которые достигли заветного Северного полюса, пробыли там две недели и благополучно вернулись в Москву.


16 июня


Забавные радиограммы принимает иногда Эрнст. Сегодня, например, он прочел следующую депешу, полученную из Старой Руссы: «Закройте Северный полюс, на Большой Земле стало холодно»…


Ширшов пошел рубить лед, чтобы приготовить дистиллированную воду. Федоров продолжал устанавливать приборы по гравитации. У него не хватило подставок. Пришлось вытащить масло из ящиков, завернуть его в бумагу, а ящики использовать в качестве подставок. Потом я занялся изготовлением нового подвесного столика для гидрологических проб Ширшова.


Двое суток пришлось нам заниматься гидрологической станцией, нащупывая верхнюю границу теплой атлантической воды. Эти наблюдения представляют большую научную ценность. Скоро Петрович обработает материалы наблюдений. Сейчас, пока Петрович с Женей определяли направление дрейфа и уточняли, куда нас несет, я начал приводить в порядок свою «канцелярию». Раньше я думал, что уж где-где, а здесь, на Северном полюсе, не будет бюрократизма и так называемой писанины. Оказалось, что это не так: приходится вести дневник, делать всякие организационные заметки, писать корреспонденции в газеты, отвечать на приветственные телеграммы.


Наш ледяной остров окружен каналом шириной от десяти до двадцати метров. Надо тщательно наблюдать за старыми и появляющимися новыми трещинами.


В жилой палатке мы устроили столик для хранения проб воды; здесь они не будут замерзать.


Женя сделал третий магнитный пункт и провел серию гравитационных наблюдений.


Здорово наказал нашего Веселого. Он заслужил: напрасно лает. Федоров вытащил из палатки прибор, а Веселый, как бешеный, разъярился. Думаю, что мой урок подействует на пса, и в полярную ночь он не будет зря гавкать.


17 июня


Наша снеговая кухня не выдержала тепла от примусов и… растаяла. Будем строить новую, используя парусину.


Пошел мокрый снег. Пришлось отправиться к базам и укрыть вещи.


Мы с Эрнстом слушали Диксон. Слышимость была вполне хорошей. Очень понравился международный обзор. Нас всех особенно интересует борьба испанского народа против контрреволюционных мятежников.


Вокруг жилой палатки намело большие сугробы, пришлось их расчищать. Сильно промокла гимнастерка. Вернулся в палатку сушиться. Может быть, пурга скоро утихнет.


Используя свободное время, сделал у койки маленький столик для всяких мелочей.


Федоров протянул провода к своей палатке, чтобы получать по ним сигналы хронометров, которые стоят на радиостанции. Ширшов забрал все пятьдесят бутылочек с пробами воды и отправился работать в лабораторию.


Я уже собирался спать; была половина первого ночи, когда пришел Кренкель и сообщил:


— Через два часа из Москвы в Америку вылетает Чкалов!


Душа радуется за него и его экипаж. Хочется, чтобы у ребят было все благополучно, чтобы они успешно совершили важное государственное дело.


После сообщения Эрнста я долго не мог заснуть.


Горячий будет завтра день!


18 июня


С острова Рудольфа нам сообщили, что Валерий Чкалов вылетел в четыре часа утра. Я договорился с Эрнстом, чтобы он лог спать, так как ему предстоит работать всю ночь. Отдохнув немного, Теодорыч сел за радио.


— Хорошо слышу работу радиостанции самолета Чкалова, — сказал он. — Скоро самолет будет подходить к Рудольфу.


Ребята занимаются своими делами: Петрович титрует, а Федоров делает суточную серию по гравитации.


Я не могу думать ни о чем другом, кроме этого невиданного перелета; мои мысли, как и мысли всех граждан нашей Родины, сейчас вместе с героическими летчиками, впервые в истории прокладывающими воздушный путь из Москвы в Америку через Северный полюс.


Но есть и свои, будничные заботы. Веселый опять наделал нам бед. Я достал жареного поросенка, разрезал его на куски и положил на открытом воздухе, чтобы проветрить, а Веселый набросился на поросятину и наелся так, что еле ноги передвигал. Мы решили его «оштрафовать»: трое суток не кормить.


Эрнст принял радиограмму с борта чкаловского самолета:


«Летим слепым полетом».


Потом:


«Легкое обледенение».


Мы с затаенным дыханием ждем новых сведений…


«Небольшая тряска в моторе», — передает радиостанция самолета.


Часом позже:


«Слышим маяк Рудольфа. Все в порядке».


У меня на сердце отлегло. Летите счастливо, дорогие наши браточки!


Смастерил радиостол для Кренкеля. После перелета Чкалова мы немедленно переведем радиостанцию к жилой палатке, чтобы быть спокойнее за аппаратуру. Ведь радио для нас — это жизнь, и мы им особенно дорожим: ухаживаем, как ласковая мать за ребенком, за приборами, за ветряком, который честно заряжает наши аккумуляторы. Без этого ветряка пришлось бы туго, потому что бензина для мотора хватило бы ненадолго.


В десять часов вечера Эрнст сказал:


— Полет протекает благополучно, все в порядке.


Женя через каждые три часа дает дополнительные сводки погоды непосредственно для чкаловского самолета и в Москву.


В эту ночь никто из нас, конечно, и не думает ложиться спать. Мы зорко следим за полетом Чкалова: а может быть, он повернет к нам, пролетит над нами? Хотя вряд ли Валерий Павлович захочет делать крюк. Для него важен каждый лишний километр дальности полета по прямой.


19 июня


Необычайно напряженный день. Всю ночь напролет Эрнст дежурил на радио, следил за полетом Чкалова. В пять часов утра Теодорыч зашел в палатку и сказал:


— Чкалов находится на полпути между Рудольфом и полюсом.


С борта самолета передали:


«Идем по 58-му меридиану к полюсу. Справа — циклон. Слева — ровный облачный слой».


Через некоторое время мы услышали какой-то гул… Самолет Чкалова?!


Женя выскочил на улицу — ничего нет! Но тут же он прибежал обратно и кричит мне через дверь:


— Да, это Чкалов, но самолета не видно, сплошная облачность! Мотор слышу отлично…


Это было в пять часов пятьдесят минут утра.


Все выскочили из палатки. Послали тысячу проклятий облакам. Когда не надо, на небе ясно, а вот в этот, самый дорогой для нас момент, все закрыто облаками. Мы так надеялись, что Чкалов увидит нашу станцию и сбросит хоть одну газетку, а может быть, и письма из дому. Ведь мы их так ждали!


Гул мотора становился все тише и тише. Самолет уходил на север. У нас было настолько возбужденное состояние, что трудно описать. Просто злость разбирала, что люди еще не в состоянии навести порядок в небесном хозяйстве.


Кончился и гул мотора. Эрнст сказал мне:


— Дмитрич, давай запустим аварийку, ветра нет, а аккумуляторы сели. Боюсь, как бы не подвести чкаловских ребят; ведь мы для них — самый последний советский пункт, который может долго их слушать.


Я принес самолетную стремянку. Поставил на нее мотор, укрепил шелковой веревкой и запустил его на полчаса. Потом Эрнст послушал в назначенный срок самолет Чкалова и опять запустил мотор.


Погода отвратительная. Настроение наше под стать погоде. На улице одежда мокнет, на кухне тает снег, стены валятся. В радиорубке стало сильно капать.


Теодорыч принес чкаловскую радиограмму. Мы прочли: «Перевалили полюс. Попутный ветер. Видим ледяные поля с трещинами и разводьями. Настроение бодрое».


Так хочется послать чкаловской тройке теплую-теплую радиограмму, но нельзя отнимать у ребят драгоценное время.


Петрович готовит свое гидрологическое оборудование, потому что завтра с утра он начнет делать глубоководную станцию.


Я откапывал возле палатки снег, дошел до льда, а там большая трещина. Ударил пешней — пошла соленая вода. Оказывается, ледяное поле, на котором мы живем, пронизано многими трещинами в разных направлениях. Это заставляет нас быть еще более внимательными. Хотя последние двое суток все мы очень мало спали, пришлось распределить работу так, чтобы один из нас вел наблюдение за полем. Эти трещины — угроза нам!


Получили из Москвы распоряжение: «Передачу дополнительных метеорологических сводок прекратить».


Теодорыч сейчас спит; он бодрствовал тридцать шесть часов подряд.


20 июня


Петрович и я встали несколько раньше обычного; а Эрнст встретил нас доброй вестью:


— Чкалов летит над Канадой!


Приготовили лебедку. Сегодня нас ожидает очередной тяжелый труд — измерять глубину океана.


В двенадцать часов тридцать минут опущенный груз дошел до дна. Глубина оказалась четыре тысячи триста семьдесят четыре метра — на восемьдесят четыре метра больше, чем при первом измерении. Значит, здесь, в центре полярного бассейна, как и предполагал Петр Петрович, существуют большие глубины и никакой речи о близости земли, на что рассчитывали некоторые ученые, быть не может.


Измеряя глубину, пришлось выкрутить четыре километра троса на лебедке.


Наши координаты сегодня — 88 градусов 47 минут северной широты и 10 градусов западной долготы.


Обратно на поверхность груз вытаскивали в течение пяти часов. Когда извлекли последний батометр, то оказалось, что он сильно поврежден, а термометры на нем разрушены: они не выдержали давления.


Затем Петр Петрович сделал одну станцию на глубину тысячи метров.


Стоит туманная, безветренная погода. Слабая оттепель. Видимость — двести метров. Часто падает мокрый снег.


Вчера Женя закончил гравитационные измерения. В трех местах он сделал магнитные определения. Ветер и течение носят нас вместе с колоссальными массами льда, позволяя изучать все новые и новые места. Прекрасная участь!


За ужином вспомнили, что завтра — ровно месяц нашей жизни на льдине. Послали радиограмму коллективу полярников острова Рудольфа, поблагодарили их за помощь в нашей работе.


Первый месяц прошел у нас довольно быстро в заботах об организации всего хозяйства станции, научной работе, создании баз.


— В сущности мы за это время только привыкали к льдине, — говорит Ширшов.


— За месяц у нас уже сделано немало открытий. — отозвался Кренкель, настраивавший в это время радиостанцию.


— Выполнено все же очень мало, — возразил Женя. — Хотя наш план и реализован, если можно вообще говорить о точных планах на дрейфующей льдине, но для серьезных научных исследований нужна длительная жизнь здесь.


— Да, — сказал я, — Женя прав. Нам придется пожить в этой хатке месяцев девять-десять, а может, и годик. Как вы думаете, братки?


— Что ж, — ответил Ширшов, — годик — это не такой уже большой срок. В работе у меня всегда время проходит очень быстро. Я даже не заметил, как пробежал этот месяц.


— У меня то же самое, — заметил я. — Нужно в дальнейшем так загрузить себя, заполнить каждую минуту трудом и научными исследованиями, чтобы некогда было скучать.


Мы решили написать радиограммы своим родным, и в течение десяти минут в палатке было слышно только пыхтение пишущих людей.


Уже перед сном в палатку вбежал Теодорыч.


— Ура! — закричал он. — Чкалов сел в Америке на военном аэродроме в Ванкувере.


Мы вчетвером дружно крикнули «ура!» в честь наших героев-летчиков.


Мы с Теодорычем тут же написали радиограмму в Главное управление Северного морского пути, своего рода отчет нашей станции о том, как мы обеспечивали перелет АНТ-25 в зоне полюса:


«Полет Чкалова обслуживали метеосообщениями, а также следили по радио наравне с другими станциями. Рады, что нам удалось услышать шум моторов над нами. Станция на полюсе, перелет Чкалова — это логическое развитие всей работы по освоению Арктики. Несомненно, в самые ближайшие годы такие перелеты наши самолеты будут совершать регулярно. Необходимо, однако, иметь метеосводки севера Гренландии, Канады. Мы лично надеемся принять в этом участие. Не сомневаемся, в ближайшие годы на острове Рудольфа, также на полюсе будем продавать пирожки транзитным пассажирам.


Папанин, Кренкель».


21 июня


Итак, сегодня ровно месяц нашей жизни на льдине. И надо сказать, что до этих пор у нас нет никаких оснований быть недовольными ею. Она «везет» станцию хорошо!


Мы знаем, что миллионы советских людей сочли бы за счастье быть на наших местах и выполнять подобную же работу.


Мы собрались, чтобы хорошо отпраздновать месячный юбилей со дня нашей посадки на лед, но праздник, очевидно, не удастся. Хлопот не оберешься; надо оборудовать кухню и немедленно перенести радио в другое место, потому что Кренкель не в состоянии работать: ему капает на голову, заливает водой. Решили использовать нашу белую палатку под временную кухню; все равно во второй половине августа придется надевать на жилую палатку одеяло из гагачьего пуха, и тогда можно будет одновременно сделать из льда капитальную кухню на долгое время.


Обедали в новой кухне. Меню сегодня получилось удачное: гороховый суп, жареная рыба и компот с добавкой небольшой порции коньяку (праздника ради).


За обедом договорились передать в «Правду», «Известия» и ТАСС статьи о результатах научных наблюдений за первый месяц. До вечера Петр Петрович и Женя обрабатывали материалы. После полуночи мы с Эрнстом послали большую статью в «Правду», озаглавив ее «Месяц на льдине».


22 июня


Приводили в порядок жилую палатку. Вынесли все вещи, шкуры и надувные матрацы за дверь, подняли фанеру, окопали снег, уложили подкладки, а резиновый пол завернули вовнутрь, чтобы на мех не попадала вода. Затем уложили фанеру, меха и поставили койки на место. Закончив капитальную уборку, разошлись и занялись своими делами.


Мы с Теодорычем переставляли радиостанцию. Передвинули мачту, натянули антенну, укрепили столик. Эрнст разместил всю свою аппаратуру: передатчик, приемник, аккумуляторы, сделал ввод антенны и через тридцать минут начал пробовать радио. Появившийся было треск Эрнст быстро ликвидировал и в восемь часов вечера передал очередную метеорологическую сводку на остров Рудольфа. Все в порядке!


Женя тем временем перенес в новое помещение ящик с приборами, протянул провод от хронометров в свою обсерваторию по измерению силы тяжести. Петр Петрович делал подсчеты по титрованию [6] .


В два часа утра Эрнст принял радиограмму из Москвы, от Главного управления Севморпути. В ней сообщалось, что в ближайшие дни через нашу дрейфующую станцию предполагается беспосадочный перелет самолета под командованием Героя Советского Союза Громова. Для регистрации пролета самолета спортивным комиссаром Центрального аэроклуба СССР назначается Е. К. Федоров, который обязан зарегистрировать место и время пролета по форме переданного нам дополнительно акта.


Вот здорово! Едва только чкаловская тройка закончила свой легендарный перелет, как уже другие советские орлы намерены его превзойти. Женя говорит, что Громов, видимо, хочет установить мировой рекорд дальности полета по прямой и по ломаной линиям.


Ну, Эрнст, готовься к работе!


23 июня


Федоров и Кренкель встали с опозданием на пятнадцать минут, их подвел будильник, который почему-то не зазвонил вовремя. Выяснилось, что ночью, когда все отдыхали, Женя три раза просыпался от несвоевременных звонков будильника. Под конец он так рассердился, что засунул будильник в мешок. Понятно, что после этого звонок уже не был больше слышен…


Мы убедились, что правильно сделали, перенеся радиостанцию в другое место: снежная стена, честно служившая у прежнего помещения радиостанции длительный срок, в эту ночь обвалилась. Если бы мы своевременно не убрали оттуда все приборы, их засыпало бы снегом.


Я послал телеграмму своей родной Володичке и просил ее совместно с женами Кренкеля, Ширшова и Федорова отправить с самолетом Громова письма и газеты; может быть, ему удастся сбросить при полете над станцией пакет для нас.


После обеда все собрались послушать концерт и новости с Родины. В Москве да и за рубежом, особенно в Америке, большое внимание уделяется перелету Валерия Чкалова. Со всех сторон ему шлют приветственные телеграммы.


24 июня


По просьбе штаба перелета Громова передали в Москву подробные данные о магнитном склонении в наших районах. Это результат научной работы Жени Федорова. Рады, что наши труды уже приносят практическую пользу.


Пурга занесла снегом все базы и палатки. Я отправился туда, крепче привязал грузы и проверил, нет ли под ними трещин. Вернулся домой весь в снегу.


Женя начал преподавать нам с Эрнстом метеорологию. Мы занимались этим и раньше. Теперь Женя показывает новые приборы. Думаю, что в конце месяца смогу уже начать самостоятельно вести метеорологические наблюдения; техника этих наблюдений несложная; главное — научиться правильно шифровать данные в сводке.


Вечером Петр Петрович пошел работать в лабораторию до пяти часов утра. Теодорыч включил музыку и угостил нас концертом; слушали с большим удовольствием.


Кренкель пишет новую статью для «Правды». Петрович, уходя в лабораторию, сказал, что собирается завтра передать корреспонденцию в «Ленинградскую правду».


Женя снова обрабатывает материалы астрономических и гравитационных наблюдений.


Наконец-то закончился наш двухдневный аврал по благоустройству лагеря. Целый день пришлось мне потратить, чтобы подготовить ледяные анкера (вместо деревянных кольев) для радиомачт. Переноска их на новое место значительно улучшила слышимость. Правда, Петровичу пришлось пожертвовать для этого триста метров троса из своих запасов. Наш ветряк основательно укреплен; его фундамент состоит из… двух продовольственных бидонов, врытых в лед. Теперь даже штормовой ветер не свалит этой машинки, старательно снабжающей нас даровой энергией.


25 июня


Эрнст после завтрака улегся спать, так как всю ночь дежурил. Теперь у нас установился такой порядок: Кренкель дежурит каждую ночь. На нем лежит обязанность ежечасно выходить на улицу и осматривать, не появились ли где трещины, чтобы мы своевременно знали о грозящей опасности и могли спасти наше имущество.


Я тренируюсь в работе по метеорологии и к каждому сроку наблюдений за погодой отправляюсь вместе с Женей.


Последние двое суток дул сильный ветер; нашу льдину отнесло на четыре мили к востоку.


Пообедав, занялись с Теодорычем установкой новой мачты для специальной антенны, чтобы он мог связаться с радиолюбителями разных стран. Наверное, не один коротковолновик мечтает о связи с нашей радиостанцией «UPOL».


С радостью услышали через радиоцентр острова Диксон информацию о том, как сегодня встречали участников полюсной воздушной экспедиции в Москве.


От Центрального Комитета партии и Совета Министров СССР на Центральном аэродроме в Москве выступил Влас Яковлевич Чубарь и тепло приветствовал возвратившихся на Родину участников первой в мире воздушной экспедиции на Северный полюс. Незадолго до отлета на полюс я случайно узнал, что Влас Яковлевич сыграл большую роль в моей судьбе. Когда на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) шло обсуждение вопроса, кого назначить на должность начальника дрейфующей станции, Чубарь горячо поддержал мою кандидатуру. Он сказал, что хорошо знает меня по фронтам гражданской войны и по мирной работе в Крыму и на Украине. Во время подготовки к экспедиции, когда мне приходилось обращаться к нему за помощью, как к заместителю Председателя Совнаркома и народному комиссару финансов СССР, я неизменно встречал с его стороны большое внимание, и, несмотря на свою большую загруженность государственными делами, он находил время, чтобы заняться нашей экспедицией. Нам очень радостно и приятно, что нашу работу так хорошо оценивают на Родине.


С нетерпением жду телеграммы от своей Володички, так как сегодня она должна получить мое письмо, доставленное самолетом с полюса.


Эрнст настукивает ключом, зовет радиолюбителей, но слабая слышимость не дает ему возможности установить связь.


Хорошо, что кончилась свирепая пурга. Наши палатки завалило снегом. Ночью мы спали плохо — прислушивались к порывам ветра, часто выходили осматривать базы.


Температура воздуха — два градуса мороза, а в палатке — от четырех до восьми градусов тепла.


Значительно улучшилась слышимость радиостанции имени Коминтерна. Ежедневно по утрам мы слушаем обзор газет, передаваемый из Москвы.


Сегодня, к нашему общему удовольствию, выглянуло солнце. На свежем воздухе я занимался переливанием бензина из резиновой тары в металлический бак. Перелил восемнадцать бидонов. Много времени потратил на исправление альвейера [7] , но так и пришлось его бросить; насасывал бензин по старому способу — ртом через трубку. При этой операции я невольно наглотался горючего. Когда я вернулся в палатку, Эрнст шутил: «Не курите возле него и не зажигайте огня — огнеопасно, может взорваться…»


Женя сделал астрономическое определение: нас отнесло обратно к северу на четыре мили. Петр Петрович сегодня опустил вертушку для определения течений; она очень хорошо показывает дрейф.


Теодорыч установил первую радиосвязь с любителем. Это был норвежец-коротковолновик из Олезунда.


Мы слушаем иногда концерты из Парижа, Стокгольма, Лондона. Эрнст и сейчас работает по радио. Мы все ждем, какие новости он узнает…


Вот радость! Эрнст принял телеграмму из Москвы: участники воздушной полярной экспедиции были приняты в Кремле.


Мы взволнованы огромным почетом, который оказывает страна работе советских летчиков и арктических исследователей. Так хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на встречу в Москве!


27 июня


Собирал разные хозяйственные вещи: шелковые веревки, шкуры, покрышки. Сложил все это в нашу палатку-склад. Уложил инструменты на нарту и повез ее к одному большому торосу. Стал копать в нем яму, чтобы перенести сюда свежие продукты из тающего Ледника. Работал, пока Теодорыч не позвал обедать.


Международные связи Эрнста расширяются. После первого разговора с норвежцем он уже успел побеседовать с радиолюбителем-французом из города Реймса. Минувшая ночь Принесла Теодорычу новое достижение: он установил первую связь с Америкой и говорил с нью-йоркским коротковолновиком. Француз и американец были в восторге от того, что связались с радиостанцией Северного полюса. Они знают о нашей работе и пожелали нам всяческих успехов.


Кренкель долгие часы проводит на радиостанций — слушает передачи из европейских столиц, станций Аргентины, Бразилии, Гавайских островов, Соединенных Штатов Америки. Эрнст объявил, что первый советский радиолюбитель, который установит с ним связь, получит Премию — личный приемник Кренкеля, находящийся в редакции журнала «Радиофронт».


Петр Петрович опустил планктонную сетку на глубину тысяча метров, чтобы выяснить, существует ли животный мир в океанских водах этих широт. Женя снова вел наблюдения за магнитными вариациями.


— Сегодня интересный день, — сказал он, — сильные магнитные бури.


Перед вечером я помогал Петровичу поднимать сетку. Он торжествовал: в сетке оказалось множество разных мелких животных. Это уже открытие! Он старательно уложил животных в банки, где они еще продолжают шевелиться.


Научная работа протекает успешно. Материалы двух глубоководных и одной суточной станций уже полностью обработаны. Регулярно ведем дневник погоды.


Орудуя пешней, я разрубил себе палец. Теодорыч смазал его йодом и забинтовал; Работать было больно; и я засел в палатке писать дневник.


Как быстро меняется погода! Сейчас солнце тускло светит Сквозь густой моросящий туман, а совсем недавно в течение нескольких часов мы наблюдали красивую радугу…


Веселый сильно надоедает нам: своим лаем не дает спать. Последние пять дней пришлось держать его на привязи в наказание за то, что он украл мясо. Когда мы его сегодня освободили, пес так обрадовался, что прыгал и ласкался ко всем. Хотя я часто даю Веселому основательную взбучку, он очень предан мне и любит меня. Это потому, что я его кормлю, а собака на Севере всегда предана тому каюру, который ее кормит. Кроме меня Веселый уважает еще Теодорыча, даже «обнимает» его. А на Петра Петровича — неизвестно почему — лает…


28 июня


Все, кроме Теодорыча, лежали в спальных мешках. Вдруг он закричал, что после передачи метео услышал Москву: читали список награжденных орденами Советского Союза. Теодорыч смог расслышать только фамилию Федорова, но каким орденом награжден Женя — не разобрал.


Я встал, выпил чаю и пошел вырубить новый «холодильник». Погода отвратительная. Льет самый настоящий дождь, везде бежит вода, кухня протекает. Порывы ветра достигают восемнадцати метров в секунду. При такой силе ветряк не может работать, его крылья складываются.


Одежда моя промокла насквозь. Я не смог работать на дворе и вернулся готовить обед, чтобы тем временем высушить одежду. Пока у меня в кастрюле закипали щи, Эрнст работал с островом Рудольфа. Теодорыч передал туда результаты метеорологических наблюдений, которые я нынче провел самостоятельно.


Эрнст сообщил сильно взволновавшую меня новость: правительство присвоило мне звание Героя Советского Союза. Когда Теодорыч сказал это, у меня от радости слезы потекли…


Теодорыч, Петрович и Женя награждены орденом Ленина.


Наступило шесть часов вечера. С Рудольфа передали, что для нас есть много поздравительных телеграмм. Теодорыч отстучал метеорологическую сводку и начал их принимать.


Я открыл бочонок с коньяком. Мы расцеловались, поздравили друг друга и дали клятву, не жалея сил, до последней минуты работать и работать, как можно больше, чтобы оправдать оказанное нам доверие. Послали радиограмму в Москву, в которой сообщили, что наша четверка работает искренне, дружно, стремясь как можно больше обогатить советскую науку на благо любимой Родины.


Женя ведет гравитационные наблюдения. У Теодорыча наступили горячие часы: он принимает десятки поздравлений.


29 июня


Закончив оборудование другого «холодильника», более надежного, я откопал свинью, привез ее месту, разрубил на куски и разложил. Потом ехал, откопал рыбу — нельму (больше сорока килограммов), вычистил ее, выбросил внутренности, соли, аккуратно уложил в «холодильник», забросал льдом, а снаружи обложил снеговыми кирпичами, то есть замуровал, превратив «холодильник» в склеп.


Ветер значительно повысил скорость дрейфа; наша льдина быстро продвигается по направлению к северу Гренландии. После астрономического определения Женя подсчитал, что нашу дрейфующую станцию за три дня отнесло на шестнадцать миль.


У Теодорыча сегодня особенно проявилась страсть работать с радиолюбителями. Он добился своего и связался поочередно с голландцем, англичанином и исландцем. Теодорыч очень досадует, что у нас в стране еще слабо развито радиолюбительство, мало коротковолновиков.


За ночь Теодорыч связался еще с двумя ленинградцами и американцем. Немалая у него теперь «радиокорреспондентская сеть».


30 июня


Все встали рано. Теодорыч начал настраивать радио, чтобы прослушать передачу с острова Рудольфа статей из «Правды», доставленной ледоколом «Садко» на Землю Франца-Иосифа. Нам помешала плохая слышимость. Ширшов и Федоров стали готовить материалы для большой статьи в «Правду» о результатах научных работ за время нашего дрейфа.


Я отправился прорубить еще одну яму в торосе, чтобы спрятать и сохранить там свежее мясо — теленка весом около ста килограммов. Занимался этим до трех часов ночи; с меня пот градом лил. Сделал большой «холодильник» и привез на нарте теленка. Разрубил его на восемь кусков и аккуратно уложил, покрыв мясо мелкими кусками льда.


В девять часов вечера Петрович начал делать суточную гидрологическую станцию, а мы занялись переноской метеорологической будки на новое место. Установили ее прочно, сделали хорошие распорки из досок, добавили новый прибор, подстрогали дверки будки, чтобы их легче было открывать. Потом занялись перетяжкой ветряка; Подтянули также растяжки радиомачты.


Много работы у Петровича; он теперь ровно сутки|не будет отходить от гидрологической лебедки.



1 июля


Петр Петрович не ложился спать: он ведет суточную гидрологическую станцию.


Позавтракав, все мы разошлись по своим делам. Эрнст Теодорович передавал на остров Рудольфа большую телеграмму об итогах научных наблюдений за время нашего пребывания на льдине. Эти наблюдения представляют большой интерес. Мы говорим о них по вечерам, когда собираемся в палатке, и за утренним чаем, перед тем как покинуть наше жилье и уйти на работу в лагерь.


Наша льдина дрейфует на юг почти вдоль Гринвичского меридиана со средней скоростью четыре мили в сутки. Начиная с 5 июня наш дрейф проходит зигзагами, направляясь то к востоку, то к западу. В общем дрейф нашего поля подчинен направлению ветра, уклоняясь несколько вправо благодаря вращению земли.


Астрономическое определение нашего местонахождения производится Федоровым ежедневно с помощью теодолита (исключая те периоды, когда небо закрыто облаками), точность определений до четверти мили. Метеорологические наблюдения ведутся четыре раза в сутки, а с 10 июня мы регулярно ведем дневник погоды.


В июне средняя температура у нас была равна двум градусам холода, наиболее высокая температура — минус один градус.


Гидрологические работы мы начали проводить с 5 июня, как только нам доставили лебедку. За это время сделали четыре гидрологические станции. Взяты две пробы грунта. Все пробы воды с различных глубин океана обработаны в гидрохимической лаборатории Ширшова; на всех станциях (от 250 до 600 метров глубины) обнаружена вода с положительной температурой и высокой солености.


Таким образом, установлено, что атлантические воды, открытые в более южных широтах Фритьофом Нансеном, мощным потоком поступают также и в околополюсный район; они вносят в центральную часть Северного Ледовитого океана значительное количество тепла.


Определение силы тяжести сделано в двух точках дрейфа. Измерения производились посредством маятникового прибора (сухопутного образца), сконструированного Ленинградским астрономическим институтом.


Женя сейчас занялся изучением атмосферного электричества. Он установил приборы и тоже на сутки засел за работу. Кроме того, он ведет, наблюдение за магнитными вариациями.


Я начал разбирать палатку-кухню. Потом ко мне на помощь пришел Теодорыч, успевший передать все радиограммы на Рудольф. Вдвоем мы вынесли имущество из палатки, разобрали ее до основания, так как она со всех сторон протекает. Насыпали свежего снега, утрамбовали его ногами, положили доски, а поверх них три листа фанеры. Перевязали стойки-распоры и стали забивать колья в лед. Под снегом оказалось много воды. Это сильно мешало нашей работе. Наконец закончили ремонт палатки-кухни. Можно было начать готовить обед. Вскоре там зашумели примусы, как на кухне московской квартиры.


На нашем ледяном поле под снегом всюду вода. Невозможно ходить: проваливаешься. Вода угрожает и нашей жилой палатке; у меня возникает серьезное опасение, как бы она не провалилась сквозь снег в воду, большим слоем покрывающую лед. Пришлось снаружи обсыпать палатку до половины снегом, чтобы края не так быстро таяли. Получился большой курган, но если за ним не наблюдать тщательно, то вскоре и этот курган почернеет, начнет таять и снова придется обсыпать его снегом.


Ходил на базы, осматривал все хозяйство. Зрелище грустное: снежные бугры развалились в разные стороны, обнажив вещевые баулы, резиновые мешки с керосином и продовольственные запасы. Вода серьезно угрожает всему нашему имуществу. Неужели придется переносить станцию на другое место? Это огромная, трудно выполнимая работа. Придется еще немного подождать и решить, как быть. Правда, можно перебраться на возвышенности нашего поля — на торосы, большие ледяные холмы, но это небезопасно, так как при первом же большом сжатии льдов все хозяйство может полететь вверх дном…


Надвигается туман, сыплется противный мокрый снег — нечто среднее между туманом и дождем. Воздух пропитан сыростью. Снег раскис, ходить стало трудно, кое-где проваливаешься в воду по колено.


Сегодня вообще неудачный день. Во-первых, радиослужба Главного управления Северного морского пути из непонятных соображений сократила нам сроки связи с островом Рудольфа, выделенные для приема и передачи радиограмм. Вторая неприятность: открыл бидон с продовольствием, а в нем все сухари пахнут керосином. Для нас такой бидон на десять дней жизни. Очевидно, придется питаться «керосиновыми сухарями» и притом вспоминать недобрым словом нефтепромыслы… Получилось это потому, что бидон с сухарями был на некоторое время использован в качестве подставки для плохо запаянного керосинового баула. Все же мы решили по возможности пустить в ход эти сухари, не выбрасывать ценного запаса продовольствия.


2 июля


Петр Петрович лег немного отдохнуть после двадцати четырех часов непрерывной деятельности; он хочет сегодня же обработать собранные пробы морской воды.


Мне приходится отсиживаться в тени, так как солнечные лучи вызвали очень сильное раздражение левого глаза; здорово режет, слезы текут…


Браточки надо мной смеются:


— Вот наш Дмитрич и заплакал!


Я старательно вытираю слезы, но они появляются вновь. Мог ли я думать, что меня так «сожжет» солнце на Северном полюсе!


Ширшов посмеивается:


— Дмитрич, ты же так мечтал о Мацесте… Зачем тебе она? У нас на льдине, оказывается, все прелести и радости предусмотрены.


С этим я согласен: льдина действительно оказалась довольно приветливой и гостеприимной. Я ответил:


— Ничего плохого про нашу льдину сказать нельзя… Она несет нас ровно и спокойно, щадит наши нервы, не волнует нас, вообще всячески заботится о нашем благополучном житье-бытье.


— Погоди, еще не настало время, — отозвался Женя.


— II это тоже, пожалуй, правда…


Теодорыч принял еще пятнадцать радиограмм: нас поздравляют с награждением. Даже старик, мой отец, прислал из Севастополя радиограмму.


Эрнст Теодорович разобрал свою палатку — технический склад, так как она разорвалась, заклеил дыры эмалитом. Завтра придется перенести ее в другое место, где нет воды, иначе могут отсыреть запасные части радиостанции.


Обилие воды на льдине помогло нам разрешить проблему водоснабжения. Теперь больше не нужно возиться с раскалыванием льда и превращением его в воду. Я выкопал в снегу колодец, из которого мы черпаем воду для кухни. Это дает возможность лишний раз умыться (мы этим себя не особенно балуем).


Петр Петрович записывает данные гидрологических наблюдений. Женя после ужина измеряет на генеральной карте, сколько миль нас пронесло дрейфом за все время с 21 мая — дня высадки на полюсе.


Его научные наблюдения по атмосферному электричеству дают очень интересные результаты, но Женя не торопится с выводами.


— Надо еще проверять и проверять, — говорит он. — В науке больше, чем где бы то ни было, нужна тройная проверка…


Получил телеграмму из Москвы о том, что у нас на дрейфующей станции «Северный полюс» создается партийно-комсомольская группа в составе члена партии И. Д. Папанина, кандидата в члены партии Э. Т. Кренкеля и комсомольца Е. К. Федорова. Я утвержден парторгом группы.


Надо принять в сочувствующие Петра Петровича Ширшова. Он об этом просит и заслужил вполне: показывает себя исключительно трудолюбивым, честным товарищем, любящим и знающим свое дело. Он будет стойким большевиком!


3 июля


Началось очередное переселение. Каждый день приходится укреплять наши палатки. Занялись магнитным пунктом Жени. Вчера переехал «на новые квартиры» с имуществом радиосклада Теодорыч. Сегодня Федоров путешествует со своей палаткой в поисках более сухого места.


Зато в жилой палатке уютно. Только здесь мы отдыхаем от воды. Ведь всюду снег толстым слоем ложится на палатки, потом начинает таять, и вода протекает внутрь. Ну и лето! В такую погоду, как нынче, не хочется выходить на улицу. Оттуда возвращаешься промокший насквозь, а сушить одежду негде.


Когда отправляемся на улицу, то поверх всего надеваем брезентовые плащи, но и они не всегда выручают.


В семь часов вечера нас вызвали с острова Рудольфа:


— Северный полюс, Северный полюс! Настраивайтесь, настраивайтесь… Сейчас будем читать вам газеты, которые привез «Садко»…


Было очень хорошо слышно. Нам рассказали, какие статьи и фотографии помещены в газетах, что говорят в Москве по поводу нашей экспедиции. Потом прочитали самые интересные очерки, корреспонденции и статьи. По нашей просьбе прочли страницу мелких информационных заметок из «Правды». Все это новое вызывает у нас бурный восторг, служит темой бесконечных оживленных разговоров. Мы прослушали также граммофонные пластинки, привезенные из Москвы. С волнением снимали наушники. Словно побывали на Земле!


А у нас на льдине нужно еще много сделать, чтобы выполнить настоящую программу работ экспедиции. Отзывы советских и иностранных ученых о нашей деятельности в Центральном полярном бассейне очень порадовали. Хорошая оценка работы станции «Северный полюс», данная советским народом, придает нам еще больше сил и бодрости; Хочется работать, как говорится, до упаду.


Когда мы подготовлялись к экспедиции, то не придавали этому делу такого крупного значения, какое оно теперь приобрело. И мы дали себе слово: сделать все, все, чтобы в нашей стране и за границей увидели большие результаты трудов советских людей.


Я продолжаю изучать метеорологию, чтобы помогать Жене в его наблюдениях за погодой и тем самым дать ему возможность больше заниматься своей основной научной программой.


4 июля


Эрнст Теодорович всю ночь не ложился спать: он дежурил по лагерю и работал с коротковолновиками… Между прочим, связался с чехом, который был очень рад, что ему удалось беседовать с жителем Северного полюса.


Арктическое лето утвердилось окончательно. Температура — плюс полградуса. Туман, какая-то пронизывающая сырость. Когда-то плотный, искрящийся снег нашего поля теперь превратился в сырую кашу.


Погода на дворе гнусная; падает мокрый снег, под ногами вода. Я вернулся в палатку и занялся ремонтом: привел в порядок пружину хронометра, починил дрель. В такой день не хочется выходить на улицу. Берегу свою одежду, чтобы не промочить ее.


Женя с утра перенес в наш домик все приборы из своей палатки-обсерватории, разобрал ее, начал расчищать снег на новом месте, где нет воды. Без конца нам приходится переезжать!


Петр Петрович тоже приводил в порядок свое хозяйство. Его палатка гидрохимическая лаборатория — разваливается. Пришлось делать новое крепление, забивать колышки в лед. Закончив эту работу, Петр Петрович стал опускать батометры, но они неожиданно застряли. Оказалось, что в лунке образовался молодой ледок, толщиной в пять-шесть сантиметров. С трудом извлекли вертушку, опущенную на глубину шестьсот метров для измерения направления и скорости течения.


После обеда все собрались в нашем полюсном дворце. Молодцы рудольфовцы! Они опять организовали для нас читку газет по радио. Мы узнали о Международной выставке в Париже, прослушали статью о полярниках, а потом пластинку «Капитан, капитан, улыбнитесь!».


Теодорыч налаживает микрофон: быть может, нам удастся переговорить с Рудольфом по радиотелефону.


Как бы мы ни были заняты своими научными делами, но часто хочется потолковать с друзьями, услышать их голоса. Сразу приобретаешь какую-то бодрость. Хотя мы и так не унываем, но все-таки временами появляется желание ненадолго отвлечься от будничных дел и забот.


Ходил проверить состояние нашего «мясо-рыбохолодильника». Показалось подозрительным: что-то слишком часто бегает туда Веселый. Оказалось, что он постепенно прорыл лапами довольно большую дыру, довираясь до мяса. Застав пса за этим занятием, я взял его за шиворот, ткнул носом в дыру и дал хорошую взбучку! Он завыл, убежал к палатке и спрятался. Меня немного мучает совесть: жаль Веселого, но учить надо!


Снова получили распоряжение: через каждые три часа передавать метеорологические сводки для перелета Михаила Громова в Америку. Опять у нас нетерпеливое ожидание: может быть, Михаил Михайлович, пролетая над лагерем, сбросит газеты и письма от родных?


Стараемся давать сводки своевременно, без опоздания хотя бы на минуту. А разговоры пошли у нас только одни: газеты, письма, газеты…


Ветер такой сильный, что разрывает материю палаток, в которых хранятся наши запасы. Сегодня я решил их отремонтировать. Долго заклеивал дыры заплатками из перкаля. Но при этом я так измазал руки эмалитом, что даже не решился готовить к обеду коржики для братков. Попробовал было отмыть руки горячей водой и бензином, но ничто не помогло. Пришлось соскребывать эмалит ножом, как щетину со свиной шкуры.


После обеда опять слушали у репродуктора передачу с острова Рудольфа. Оттуда продолжали читку газет. Всех очень взволновала и обрадовала передовая «Правды». Мы сами, сидя здесь, недооценивали, какое большое значение придается нашей работе на Родине и за рубежом.


Перед сном я долго ходил по лагерю, осматривал хозяйство. У меня сильно болит ухо. Петр Петрович разогрел камфару и решил начать лечение.


Я с опаской смотрел на все его приготовления.


— Все-таки я не совсем верю в медицинские способности Пети, — сказал я. — Как вы думаете, братки?


— Я до Москвы болеть не буду, — сказал Женя, иронически поглядывая на Ширшова.


Петр Петрович, однако, вступился за честь своей «дополнительной профессии».


— Вы, чудаки, не понимаете, что здесь, на льдине, медицина — это понятие преимущественно психологическое.


Мне кажется, у Дмитрича ухо перестанет болеть не от камфары, а от одного только сознания, что я его лечу.


— Ну, ты уж начинаешь залезать в мистику, — возразил ему Кренкель.


— А все-таки, как ни говорите, — заключил Ширшов, — за ваше здоровье и физическое состояние отвечаю я. как врач… Вот, скажем, серьезно заболеет Женя… Придется сообщить на материк, а оттуда запрос: «Кто среди них был врачом?!» — «Петр Петрович Ширшов!». Как ни говорите, а в этих делах вы уж мне подчиняйтесь и не утаивайте от меня своих хворостей. Вы не смотрите, что добрый. Как врачебная сила я непоколебим и жесток…


— Вот это новокровожадный Петя, — прервал его Кренкель, и все рассмеялись.


Хотя мы считаем, что врачебная помощь Пети будет для больного одновременно и первой, и… последней, все же доверяем ему.


Кренкель встал:


— Пойду разговаривать с земным шаром.


Это значит, что он решил заняться любимым делом: ловить радиолюбителей.


Теодорыч связался с московским радиолюбителем Ветчинкиным. Это первая прямая радиосвязь Северный полюс — Москва.


6 июля


Когда пришло время готовить обед, я с радостью подумал, что не придется его долго варить, так как все осталось со вчерашнего дня. Надо было только разогреть и добавить воды в молочную кашу, чтобы она стала пожиже. В борщ добавил сосисок, а кисель был вполне хорош. Быстро поджарил коржики на масле. Все хорошо поели.


Прошел ровно месяц, как мы живем на льдине одни; со дня отлета на остров Рудольфа тяжелых самолетов; доставивших нас на Северный полюс.


Женя круглые сутки работает, наблюдая магнитные вариации. Петр Петрович проверяет батометры, опускает их на тросе на разную глубину, выверяет термометры.


Слушали с острова Рудольфа статьи «Правды» и «Известий». Когда узнаешь, как думают и заботятся о нас в родной стране, то еще сильнее за душу берет; чего бы только не сделали для любимой Родины!


У нас не бывает дня, чтобы мы работали меньше четырнадцати — шестнадцати часов, а сейчас и того больше. Но так надо. Я часто по возвращении в палатку сразу валюсь на шкуры; руки болят, нет больше сил писать. Если не сделать над собой усилия, быстро уснешь. Но спать нельзя; надо работать и работать не уставать, забывать об отдыхе. Только тогда мы сделаем то, что наметили, и полностью проведем научные наблюдения. Однако сегодня, как только выпили чаю, все забрались в спальные мешки: жестоко устали.


7 июля


Паял трубы перегонного аппарата в лаборатории Петра Петровича, соединял проводнички радиостанции. Затем долго возил снег на нарте. Настолько устал и измучился, что едва мог заставить себя заняться приготовлением пищи. Обед был вкусный: гороховый суп, лапшевник и какао. Надоели «керосиновые сухари», но их осталось еще на три-четыре дня.


Петрович весь день определял дрейф, опуская сразу по две вертушки. Я продолжаю сооружение канала «Москва полюс», чтобы отвести воду от жилой палатки к лунке. Эти «гидротехнические» работы закончу завтра.


Веселый нынче голодный, на привязи. Он снова оштрафован за кражу мяса. Обнаружилось это вот как. Эрнст дал ему кусок колбасы, но Веселый не стал есть. Я поразился. Оказалось, что он уже успел сам незаконно насытиться. Хотя пес на привязи, но он старается приласкаться ко мне, виновато виляет хвостом. Ну ладно, еще день продержу оштрафованного на веревке, а потом отпущу.


8 июля


Женя провел астрономическое наблюдение и подсчитал: нас отнесло на четыре мили к юго-востоку.


Сегодня была такая плохая слышимость, что почти ничего не удалось принять с острова Рудольфа.


Петр Петрович продолжает вертушечные наблюдения. Погода стоит очень хорошая.


9 июля


Женя снова сделал астрономические вычисления и установил электрометр. Он обучил Эрнста и меня вести наблюдения и записывать отсчеты.


Каждый день приходится заниматься каким-либо ремонтом, пайкой, исправлением приборов.


Сегодня укрепляли ослабевшие оттяжки ветряка. Шелковые веревки быстро растягиваются. Мы ухаживаем за своим ветряком любовно и заботливо. Еще бы, ветряк для нас — важнейший аппарат. Если он сломается, то мы лишь один раз в пять дней сможем давать о себе знать по радио.


На мотор у нас нет больших надежд, так как запасы бензина очень невелики: всего лишь пятьсот литров.


Послал сердитую телеграмму домой: уже десять дней, как оттуда нет никаких сообщений; беспокоюсь, не захворала ли Володичка?


10 июля


Делали с Петром Петровичем из большого парашюта палатку-шатер. Закончили в полночь.


Теодорыч настроился на интересный концерт из-за границы. Он говорит, что хорошая музыка иногда вредна на Крайнем Севере, так как она с большой силой напоминает о Большой Земле. Это, пожалуй, верно, но мы все же слушаем с удовольствием, молча, сосредоточенно, хотя и не улавливаем некоторых слов песен. Сейчас, кажется, передает английская станция.


Получил долгожданную телеграмму от Володички: дома все в порядке.


11 июля


Помогал Петру Петровичу делать гидрологическую станцию на четыре тысячи метров глубины. Это заняло весь день. Настолько измотался, что не смог сделать записи в дневник. Лег и сразу заснул как убитый. Сердце начало пошаливать; пришлось выпить капли.


До половины третьего ночи говорил с Теодорычем, как лучше проследить за самолетом Громова: Москва сообщила нам, что он вылетает 12 июля в три часа утра. Мы ждем его, надеемся, что он сбросит газеты и письма…


12 июля


Уснуть ночью не удалось.


— Скоро должен вылететь Громов, — сказал я Эрнсту. Кренкель снял наушники, подвинулся ко мне поближе.


— Как бы его не прозевать!


— Может быть, попозже нам следует разойтись во все концы льдины… Или устроить несколько пунктов для наблюдений? Как ты думаешь?


— Если Громов захочет сделать крюк, то он, конечно, нас найдет… Но все-таки сомнительно: зачем ему свертывать в сторону от основного пути, когда каждый килограмм бензина дорог ему?


— А что, если пойти по льду в сторону Северного полюса и там проследить за полетом? — спросил я полушутя-полусерьезно.


— Это великое путешествие может печально окончиться, — заметил Кренкель.


Чего только не надумаешь, когда хочется видеть родных советских людей, хотя бы в воздухе, или получить весточку из Москвы!


Я высказал свои соображения:


— Мне кажется, что мы должны непрерывно дежурить и наблюдать. Ты, Эрнст, следи за эфиром, а мы — за воздухом. Все может случиться, и нельзя допустить, чтобы пролет Громова застал нас врасплох.


Получили очень приятную телеграмму от президента Академии наук СССР академика В. Л. Комарова. Тут же ответили ему.


13 июля


Все встали к шести часам утра и начали готовиться к наблюдениям за громовским самолетом. Наши жены сообщили, что послали с ним письма для нас, а моя Володичка приготовила к отправке даже посылку с огурцами и апельсинами, но ей отсоветовали. А неплохо бы сейчас полакомиться свежим огурчиком!


Стараемся сделать все необходимое, чтобы экипаж Громова смог быстро найти наш лагерь. Развели в большом бидоне краску. Петрович и Женя, часто проваливаясь по колено в воду, сделали правильный круг и обвели его краской. Наспех изготовил обед. Накормив всех, я тоже занялся окраской ледяного поля.


Теодорыч спал: ему круглые сутки придется дежурить, вести наблюдения за самолетом по радио. Петр Петрович и Женя вернулись в палатку мокрые, и сразу здесь стало шумно, многолюдно.


— Вот проклятущее лето! — сердито сказал Женя.


Мы нагрели три ведра воды, развели в ней краску и снова пошли заниматься малярным делом. Наша льдина скоро будет напоминать детскую площадку с правильными ярко-желтыми кругами для игр…


Эрнст передал очередную метеорологическую сводку на Рудольф.


Эрнст все время сидел с наушниками. Он услышал передачу с самолета, когда тот находился еще в районе острова Колгуева. Затем наступили самые напряженные часы…


— Самолет вызывает нас! — крикнул вдруг Эрнст и тут же стал записывать радиограмму на наше имя:


«Привет завоевателям Арктики — Папанину, Кренкелю, Ширшову, Федорову. Экипаж самолета АНТ-25. Громов, Данилин, Юмашев».


Кренкель тут же ответил:


«Взаимный привет советским орлам».


Стало немного подозрительно: почему они передают привет? Неужели и этот самолет не будет пролетать над памп, не сбросит даже вымпела?.. А как же письма?


Оставив Эрнста у радиостанции, Мы втроем вышли на улицу, вооружились биноклями и начали смотреть по сторонам, чтобы не прозевать самолет. Петр Петрович стал на лыжи, отошел в сторону и забрался на большой торос. Я занял позицию с другой стороны. Женя стоял около теодолита, чтобы быть готовым к выполнению своих обязанностей спортивного комиссара и зарегистрировать пролет громовского самолета над дрейфующей станцией «Серверный полюс».


Давно истекло время, когда самолет должен был показаться над нами, а он все еще не появлялся. Мы поняли, что Громов не залетит в район нашего расположения; а идет на прямую — через полюс в Америку. Все были разочарованы.


Злые и расстроенные, мы пошли обратно в палатку, потеряв надежду на получение писем и газет. Но в то же время трезво рассуждали: на кой черт Громову терять время, сворачивать в сторону почти на двести километров и искать нас, когда ему поручено такое большое и ответственное дело!


Мы послали Михаилу Михайловичу и его товарищам наши пожелания счастливого пути и благополучного завершения перелета.


Потом легли спать, а Эрнст все еще продолжал Сидеть у радиостанции, словно она могла компенсировать его за улетевшие в Америку письма от родных…


14 июля


С утра Петрович занялся своими делами в гидрохимической лаборатории, а потом стал готовиться к измерению глубины. Мы вышли к лунке. Огромные голубые озера очень красивы; жаль, что мы сейчас не склонны к созерцанию…


Тяжелая, утомительная работа — вытаскивать груз с глубины четыре тысячи метров. Эта дополнительная физическая нагрузка очень ощутительна. Но ход научных работ изменять нельзя; по пути дрейфа льдины необходимо равномерно измерять океанские глубины, проводить гидрологические, гравитационные и магнитные наблюдения.


На этот раз глубина дна составила четыре тыс ячи сто пятьдесят метров, однако на щупе грунта не оказалось, и мы сомневаемся: достиг ли груз дна. Петр Петрович считает, что достиг. На всякий случай он будет еще раз проверять глубину.


Немного отдохнув, Эрнст встал на ночное дежурство. В свободные часы он писал статью о нашей жизни и работе, а потом перетаскивал с базы № 2 грузы, которые могли промокнуть. Я рад, что он занялся физическим трудом. Я за Теодорыча очень болею душой, боюсь, как бы у него не повторилась цинга, которая его здорово измучила во время прошлой зимовки на Северной Земле. Здесь у Теодорыча работа сидячая, да еще замечается большая склонность ко сну. Только бы он не стал цинговать, от этого может сорваться вся работа.


Ежедневно каждый из нас принимает по три противоцинготные таблетки во время обеда, но этого мало: надо вовсю заниматься физическим трудом. Это самая надежная профилактика против цинги.


15 июля


Петя начал опускать батометры на глубину тысяча метров. Он сделает эту станцию, а ночью будет производить химические исследования взятых проб воды.


Женя весь день занят измерениями силы тяжести! Он сделал астрономическое определение. Наши координаты — 88 градусов 08 минут северной широты и 2 градуса западной долготы.


В своей очередной радиограмме, посланной в Главное управление Северного морского пути, мы сообщили:


«Ночью 14 июля наблюдали первое серьезное сжатие на южной окраине нашего поля.


Сравнительно молодой лед метровой толщины нагромоздился широкой грядой, местами высотой до восьми метров. Толчков не чувствовали. Ведь наше поле в несколько квадратных километров при средней толщине три метра весит несколько десятков миллионов тонн, обладает огромной инерцией. Мы очень довольны своей льдиной. Однако бдительность не теряем, круглые сутки следим за старыми трещинами».


Мне пришлось потрудиться на базе № 1: она тоже затоплена. Я выбрал для нее в стороне хорошее, сухое место на снегу. Как только я развязал покрышку, довольно плотно облегавшую наши запасы, вниз посыпались ящики с маслом, бидоны с сахаром. Вытаскивая их из талого снега, сильно промочил ноги. Стало противно холодно, почувствовал какой-то озноб, но работы не бросил; перетащил на руках к новому месту в общем больше тонны груза. Потом открыл мешок с запасными валенками, внутрь которых были убраны отличные противоцинготные средства: лук и чеснок. Правда, часть овощей промерзла, но сохранившиеся будут хорошим подспорьем для предотвращения цинги.


Помогал Петровичу выбирать лебедкой трос с батометрами. Потом ремонтировал свою койку, так как веревки на ней порвались и спать стало неудобно.


После полудня началось некоторое похолодание, хотя температура всего лишь минус один градус. Хотя бы немного задержалось это быстрое таяние снега!


Крепко спал ночью в течение пяти часов — «минуток триста», как говорит Эрнст. С удовольствием позавтракал. Меню нынче было скромное: гречневая каша и чай с сухарями.


Петр Петрович и Женя все время сильно загружены научной работой. Немного свободных часов остается у них для сна. Спят они не больше шести часов в сутки.


Теодорыч после завтрака лег отдохнуть, но ему не спалось: день был исключительно хорош, солнце настолько сильно согревало палатку, что в ней было даже жарко.


У нас праздничное настроение: наши сводки погоды помогли перелету Громова через Северный полюс.


На радостях мы с Теодорычем отправили на Большую Землю в газеты такую радиограмму:


«Наши маленькие палатки среди торосов и трещин почти незаметны, поэтому для лучшего нахождения нас мы намалевали для Громова красный круг диаметром в сто пятьдесят метров. К сожалению, низкая облачность и туман не позволили экипажу самолета сбросить нам письма и газеты. Пролетая над полюсом, экипаж самолета послал нам приветствие: «Привет завоевателям Арктики — Папанину, Кренкелю, Ширшову, Федорову. Экипаж самолета АНТ-25. Громов, Юмашев, Данилин». С огромной радостью узнали мы о новом рекорде Громова. Рады, что наши сведения о погоде помогли перелетам славных советских летчиков. На перекрестке всех меридианов светофор открыт. Добро пожаловать! Папанин, Кренкель».


17 июля


Петр Петрович занялся промером дна. Он налаживал лебедку, очищал тормоз и начал выпускать щуп для взятия пробы грунта. Это очень своевременно, так как я получил запрос из Москвы: дать для Международного конгресса геологов сведения о морском дне в районе Северного полюса.


Промер показал глубину четыре тысячи триста девяносто пять метров. Таким образом, дно океана по пути нашего дрейфа пока продолжает понижаться. Начали выбирать лебедку. Работали все в течение четырех часов без перерыва. Дул ветер, было холодно, сыро, но временами нам приходилось раздеваться: до того становилось жарко от работы.


После обеда Петр Петрович стал опускать вертушку, чтобы проследить за дрейфом, а в свободные минуты раскладывал грунт морского дна в аккуратные пакетики из целлофана, чтобы в сохранности доставить его в Москву.


Эрнст и я учимся у Петра Петровича гидрологическим исследованиям, чтобы посильно помогать ему.


Ночью Теодорыч передал в Москву материалы к Международному конгрессу геологов.


Я почувствовал себя плохо: тошнило, болела голова.


— Пурга — это наш бич: она заваливает снежным покровом наше хозяйство, заметает протоптанные дорожки к палаткам и базам. Сколько дополнительной тяжелой работы после пурги!


Эрнст Теодорович связался с голландским радиолюбителем. Тот сказал ему:


— У нас в газетах сегодня напечатаны сводки погоды с Северного полюса. Если вам нужно что-либо передать в Москву, я к вашим услугам… Знаете ли вы, что ваши летчики побили мировой рекорд дальности полета?


Эрнст Теодорович ответил:


— Как же! Мы их обслуживали метеорологическими сводками.


Обнаружили новые явления на нашем ледяном поле. Под утро началось сильное торошение. Позже мы увидели огромный ледяной вал высотой в восемь-девять метров и длиной до сотни метров, поднявшийся во время торошения на нашем поле.


Но это уже не беспокоит нас. Обстановка стала привычной, мы полностью освоились и приспособились к местным условиям. Весь распорядок жизни подчинен лишь одному основному требованию: сделать как можно больше научных наблюдений.


19 июля


Экспедиционный запас спирта остался на острове Рудольфа, мы забыли захватить его с собой. Петр Петрович предложил оригинальный способ разрешить проблему получения спирта для фиксирования экспонатов по гидробиологии: он перегонял коньяк в спирт; из бутылки коньяку получается пятьсот граммов чистого спирта.


Мне пришлось срочно соорудить самогонный аппарат, и Петрович стал заниматься делом, возможным только на дрейфующей льдине: уничтожать коньяк. Если бы кто-либо застал его за таким занятием на Большой Земле, то наверняка признал бы сумасшедшим.


Теперь темой нашего разговора стала загадка: нарочно или случайно летчики забыли спирт на Рудольфе? Отчасти виноват здесь я сам. Чтобы лучше уберечь от соблазна наши запасы коньяка, приготовленные для дрейфа, я на бочонках с коньяком написал «спирт», а на бочонках со спиртом «коньяк». Может быть, это и послужило причиной такой «забывчивости» летчиков в отношении спирта? Представляю себе, какими обидными словами обзывали они меня, когда вскрыли на Рудольфе оставленные нами бочонки с «коньяком», а в нем оказался технический спирт!


Весь день я работал с вертушками, четыре раза поднимал и опускал их.


Готовить обед было нетрудно: рисовый суп — вчерашний, на второе лапшевник, в который я добавил воды, пять кусочков сахару и немного молочного порошка. Только третье — какао — пришлось сварить. Чтобы поправить настроение братков, отрезал им по кусочку торта. А настроение плохое из-за дождливой и ветреной погоды. Везде воды по колено. Даже в жилой палатке чувствуется противная сырость. Интересно, что каждый из нас не подает виду и старается шутками показать свое якобы хорошее настроение. У нас установился такой обычай: если у кого-либо на душе кисло, то переживать втихомолку и не портить настроения другим.


Поужинав, надел лыжи и пошел осматривать наше поле. С южной и восточной стороны кое-где поднимаются красивые ледяные холмы. Это результат сжатия.


Завтра собираемся с Петровичем опустить серию батометров в придонные слои. На прошлой станции там была обнаружена более высокая температура воды, чем в середине толщи водяной массы. Надо это основательно проверить.


Если раньше любое научное наблюдение являлось совершенной новостью, подчас опровергающей кабинетные теории, то теперь наши научные работы перешли в новую стадию: молодые ученые Петр Ширшов и Евгений Федоров, подметив особенности района, уточняют свои предварительные выводы, проводят дополнительные наблюдения.


20 июля


Этот день напоминал нам жизнь на материке перед большим праздником. Как только Эрнст передал на остров Рудольфа данные очередных метеорологических наблюдений, все собрались на кухне. Приготовили большую миску для мытья головы, принесли бритвенные приборы… Месяц прошел с тех пор, как мы брились в последний раз, а голову мыли перед вылетом с острова Рудольфа.


Женя побрил мне голову, поливая ее теплой водой. Я хорошо умылся: лучше в наших условиях нельзя. Настоящей бани нам не видать еще год. Будем только раз в месяц мыться, как сегодня.


Вытащили с Петром Петровичем батометры с глубины четыре тысячи метров. Окончательно установлено, что в придонном слое вода теплее, чем на глубине две-три тысячи метров. В Северном Ледовитом океане это доказано впервые.


Я пошел в склад, достал себе и Теодорычу белье, вернулся в палатку, переоделся, сняв старое двухмесячной носки. Между прочим, старое белье очень не хотелось снимать: привыкли к нему. Но ничего: привыкнем и к новому.


Получили телеграмму: «Кинофильм «На Северной полюсе» готов, получился удачно».


Клонит ко сну: по восемнадцать часов в сутки приходится быть на ногах.


Очевидно, скромный пакет с нашими книгами не придется даже развязывать: некогда читать. Однако все население полюса живет многообразной и полнокровной жизнью.


21 июля


Сегодня праздник, день отдыха: два месяца нашей жизни на льдине. Конечно, несмотря на торжественное настроение, в установленный срок передали на остров Рудольфа материалы научных наблюдений.


Петр Петрович и я долго не вылезали из. спальных мешков: очень сильно ныло тело, особенно руки. Это результат непрерывной работы на лебедке.


После обеда все собрались в жилой палатке, расположились на шкурах. Эрнст завел патефон. Прослушали все пластинки. Особенно нам понравился джаз Леонида Утесова.


Вечером с острова Рудольфа передавали для нас статьи из газет. Сегодня открыли пакет с литературой. До поздней ночи я зачитывался книжкой Вилли Бределя «Испытание». Хорошо отдохнул, набрался сил. Завтра снова работать!


Достал бидон с сахаром, а в нем оказалось сто шестьдесят штук конфет «Мишка». Разделили поровну, по сорок каждому. Братки аккуратно доложили конфеты у своих коек. Им хватит этого лакомства на несколько дней, а я не особенный любитель сладкого.


Петрович принес анемограф. Его свалило ветром и немного поломало. Завтра я исправлю.


Было уже за полночь. Теодорыч, передав метеорологическую сводку на остров Рудольфа, старательно перебирал содержимое бидона, где лежал табак и сигары. Он нежно брал в руки сигары, словно это были хрупкие, ценные приборы. Разложил все и поделился со мной, так как остальные не курят.


Сейчас два часа ночи. Ложусь спать.


22 июля


Уже неделю стоит безветренная погода, мы находимся в полосе антициклона. Отсутствие ветра заставило нас сократить все наши корреспондентские телеграммы. Женя из-за тумана не может провести астрономические наблюдения и определить наши координаты. Таяние продолжается, и я с опаской смотрю на глубокие озера, образовавшиеся на льдине.


С утра занялся горелками от примусов. Не пойму, в чем дело: больше чем на десять дней горелки не хватает. Я стал их обжигать. Меня сменил Эрнст, когда-то он работал мальчиком в слесарной починочной мастерской.


Женя устроил на новом месте магнитный павильон. Провозился весь день, а потом три часа вычислял данные прежних наблюдений.


Петр Петрович находился у лунки, изучал дрейф нашей льдины. Снова было небольшое сжатие. Когда ходил осматривать «мясо-рыбохолодильник», обнаружил огромную льдину, торчащую ребром на нашем поле.


Я все время недосыпаю. Только когда высплюсь, чувствую себя хорошо. От курения сигар становлюсь как пьяный.


23 июля


Эрнст Теодорович после дежурства лег спать поздно, так как тоже зачитался.


Женя все время занимался вычислениями. Он нервничает из-за того, что с 16 июля не было солнца и он не может определить местонахождение нашей льдины.


Теодорыч встал лишь перед вечером. На сей раз пришлось будить его, так как наступила очередь Кренкеля варить обед для всех. Только он глаза открыл, а я ему говорю:


— Вставай, Теодорыч, надо готовить.


— Не беспокойся, не просплю.


У него очень хороший сон. Едва забрался в мешок — и готов: уснул. Остальные тоже не жалуются на бессонницу. Лишь я перед сном обязательно должен помечтать. Всегда тысячи планов в голове…


Наконец Теодорыч пошел готовить обед и ухитрился за пять — десять минут сделать три блюда: на первое был гороховый суп с сильным запахом керосина. Мы не могли доесть этот странный кулинарный феномен. Я добавил в свою чашку две ложечки коньяку, и тогда совсем стало невозможно есть. На второе блюдо была яичница, а на третье — никто из нас не понял, что он ел; Эрнст приготовил особое новое блюдо из молока, яиц, сахара и коньяка, назвав эту смесь высокопарно: «яичный грог». Ho, к общему удивлению, получилось хорошо и вкусно.


Для гидрологических работ я смастерил тазик из бидона: разрезал его пополам, загнул края и припаял две ручки.


Много думал сегодня о Володичке. Она настоящий товарищ, друг. Вместе с нею будем доживать свои годы, вместе идти по жизненному пути.


Петр Петрович еще работает на лебедке, опускает батометры.


24 июля


Подвез мотор на нарте. Вместе с Эрнстом сняли его и закрепили.


Теодорыч начал готовить провода, вывел их наружу, и я запустил мотор, так как наши аккумуляторы едва подают признаки жизни. Мотор проработал полтора часа. Теперь передача метеосводок на ближайшие два-три дня обеспечена, а там и ветряк, может быть, закрутится, если «арктический бог», то есть ветер, нам поможет.


Потом мы испытывали наш резиновый флот: спустили на воду полюсный баркас — клипер-бот, все в порядке.


Планктонной сеткой с глубины тысяча метров извлекли немного медуз и рачков. В верхнем горизонте, на глубине двести пятьдесят метров, живых существ оказалось больше.


Вообще за последнее время ребята много занимаются обработкой научных результатов. Жатва большая: взяты гидрологические станции, определена сила тяжести, сделаны магнитные измерения, удалось зафиксировать несколько магнитных бурь, выловлена всякая водяная живность.


Невдалеке от жилой палатки образовалась речка, размывающая лед. Пришлось сделать некоторое подобие моста через нее. Но доски, когда ходишь по ним, прогибаются; можно упасть в воду, а сушиться нам негде. Поэтому я занимался укреплением нашего моста.


Жене сегодня удалось наконец сделать астрономическое определение. Наше местоположение — 88 градусов 03 минуты северной широты и 6 градусов восточной долготы.


Воспользовались хорошим днем: в перерыве между работами делали фотосъемки. Надо торопиться с этим, потому что скоро наступит полярная ночь, и тогда уже фотографировать не придется. А фотографии — нужное дело, так как они долгие годы будут документами нашей жизни и труда.


Нынче из редакции «Правды» нам прислали радиограмму, в которой сообщили московские новости. Очень приятно было узнать, как растет и украшается родная столица.


25 июля


Позавтракав, начали с Эрнстом возить снег. Положили на нарту два больших листа фанеры, навалили сколько влезет и подвозили к жилой и кухонной палаткам. За три часа работы так устали, что глаза на лоб полезли. Еще бы: каждая нарта со снежным грузом весит до тридцати пудов.


Петрович опустил семь батометров на разные глубины до четырех тысяч метров.


Опять начался мучительный, выматывающий все силы подъем груза лебедкой.


Женя весь день контролировал приборы для измерения магнитных вариаций. Кроме своих научных работ он аккуратно ведет метеорологические наблюдения.


Эрнсту тоже хватает дела. Женя разбудил его для передачи на остров Рудольфа очередной метеорологической сводки. Кренкель долго ворочался, смотрел удивленными глазами, а потом, поняв, чего от него хотят, медленно стал подниматься.


Обедали мы вдвоем с Петей.


Я запаял керосиновую лампу и снес ее в палатку, чтобы проверить, сколько она дает тепла и на какое время хватает одной зарядки керосина.


Дописывать дневник нет терпения: устал настолько, что еле сижу…


26 июля


Встреченные большой радостью заморозки продолжались недолго.


Погода отвратительная: туман, моросит дождь, температура воздуха — четыре градуса тепла. Лед снова начал сильно таять. Наша жилая палатка в опасности. Канал, по которому бежит вода в прорубь, углубился до шестидесяти сантиметров. Ходить к палатке даже по доскам теперь опасно: можно свалиться в широкую полынью.


Женя ушел в свою лабораторию обрабатывать материалы.


Много возни доставляет нам гидрологическая лунка, куда бурным ручьем стекает вода с окрестных озер. Образовался стремительный водоворот, размывающий стенки проруби и угрожающий лебедке. Петр Петрович старательно ее укрепляет. Там, у лунки, такой сильный напор воды с двух сторон, что Ширшов боится потерять свою драгоценную лебедку. Он делает целое сооружение из досок, кусков фанеры и палок. Даже все свободные лыжи пошли в дело. Провозился до самого обеда. Зато теперь лебедка, кажется, в безопасности.


Я ходил смотреть, как бежит вода по нашей льдине. В одном месте образовался даже водопад: если туда упасть, то уже не выберешься. Надо будет сфотографировать нашу «Ниагару»…


Начали готовиться к полярной ночи. Хотя она наступит только через месяц, но уже сейчас пора навести соответствующий порядок во всем хозяйстве. Собрал стекла для керосиновых ламп, распаковал ящики со снаряжением, достал лампы и зажег их, чтобы проверить расход керосина.


Все эти тщательные приготовления вызвали много разговоров и воспоминаний, связанных с полярной ночью. Каждый из нас бывал в Арктике в полярную ночь, но мы жили в хорошо оборудованных, крепких деревянных домах, стоящих на земле, на твердой почве.


Теперь нам придется проводить полярную ночь на льдине.


— Это первый раз в моей жизни, — заметил Женя, и я невольно подумал, что жизнь его не такая уж большая.


Поделился с братками своими ощущениями:


— Во время полярной ночи меня первое время очень клонит ко сну… Потом я привыкаю, дисциплинирую себя, и все идет нормально. Думаю, что так будет и сейчас на льдине…


— Дело не столько в полярной ночи, — заметил Кренкель, — сколько в самой обстановке: нам придется все время быть начеку, а в темноте это значительно сложнее, чем при дневном свете.


— В полярную ночь мы только услышим, как ломается льдина… Трудно будет найти даже базы, которые придется спасать…


Думаю, что при более внимательном ежедневном осмотре льдины до этого дело не дойдет, — сказал я. — Конечно, во время полярной ночи нам придется быть втройне настороженными и бдительными. Вообще насчет полярной ночи я думаю, что не так страшен черт, как его малюют. И здесь, как и во всей Арктике, светит луна, нет кромешной темноты. К тому же у нас есть фонари!


— Конечно, Дмитрич прав, — согласился Ширшов.


На этом наш разговор о полярной ночи закончился. Но я понял, что братки иногда подумывают об ожидающих их здесь серьезных испытаниях, и убедился, что к этим испытаниям все они готовы всерьез. Это очень хорошо.


Ходил на лыжах осматривать «мясохолодильник»; опять показалось мне подозрительным поведение Веселого: под утро он сорвался с цепи и все время носился по лагерю. Однако у тороса я не обнаружил собачьих следов. Потом я смог убедиться, что Веселый не настолько глуп, как мы его считали: этот хитрый воришка проник к складу не обычным путем, а с другой стороны лагеря и прорыл там три лазейки. До мяса ему добраться все же не удалось. Я заткнул льдом и снегом дыры и вернулся в палатку. Веселый, как бы чувствуя, что ему сейчас здорово попадет, спрятался под нарту. Я несколько раз ударил его веревкой и оставил без еды на один день. Не пойму: отчего у нашего пса такая страсть воровать пищу, ведь кормим мы его хорошо, вдоволь!


На всем нашем ледяном поле вода; попасть к базам теперь можно только на клипер-боте. Я забрался в эту резиновую лодку и объехал «свое хозяйство». Установил, что на льдине остался лишь один маленький «сухой» островок, но и ему угрожает опасность затопления.


Словно миниатюрный ледокол, проталкивалась наша лодочка между маленькими льдинками, плававшими на поверхности озер. Временами я забывал, что это не глубокие полыньи, а озера и что под ними еще три метра льда. Отъехав на довольно большое расстояние, я решил вернуться обратно: на воде, как известно, не остается никаких следов и в тумане можно легко заблудиться.


Петр Петрович добыл из океана пробу планктона, долго исследовал ее в лаборатории, а потом тоже отправился на байдарке в плавание по «морю», образовавшемуся на нашей льдине.


Если бы нас захотели снять сейчас отсюда самолетами, ничего бы не вышло: нет даже стометровой площадки для посадки, а глубина надледной воды такая, что всюду можно свободно плавать даже на килевой лодке.


Перед сном Теодорыч включил музыку на репродуктор.


27 июля


Женя занялся точными магнитными определениями. Так как при этой работе нужно одновременно сверять показания двух приборов, на помощь Жене пришел Теодорыч. Женя проработал весь день.


Петр Петрович опять хлопотал у своей лебедки: укреплял ее, закладывал досками.


Я приводил в порядок хозяйственный склад.


С утра подул легкий ветерок, и появилась возможность подзарядить немного аккумуляторы. В течение десяти дней не было ветра; мы не могли передавать корреспонденции в газеты и послать хотя бы короткие весточки домой. Теперь все отправили телеграммы своим «старушкам».


Днем мы сели с Петровичем в байдарку и поплыли осматривать нашу льдину. Ездили долго. Только в одном месте пришлось перенести байдарку по льду на расстояние двадцать метров, а там повсюду образовались озера, сообщающиеся между собой «проливами» и образующие «море». Сделали интересные снимки.


После обеда Эрнст Теодорович завалился спать как убитый; он дежурил всю ночь, а с утра работал вместе с Женей.


Петр Петрович начал обработку станции. Он готовит дистиллированную воду, подбирает химическую посуду. Завтра с утра Петрович начнет титровать полную станцию, сделанную три дня назад.


Женя тоже начал аккуратно вести дневник и записывать все события дня.


28 июля


Встали в шесть часов утра. Женя сделал метеорологические наблюдения. Эрнст передал сводку на Рудольф.


Омерзительная погода: мокрый снег, резкий ветер, туман. Однако сердце Кренкеля радуется: ветерок привел в действие наш ветряк, и он стал заряжать аккумуляторы. Теперь Теодорыч сможет «пошарить» по эфиру в поисках радиолюбителей. Они, эти властители эфира, хорошо осведомлены о нашей дрейфующей экспедиции.


Бурное таяние уничтожило за ночь труды Петра Петровича: лебедка опять в опасности. Снова он принялся за сооружение подпорок. В ход пошли доски, фанера, палки, куски льда, веревки.


После полудня подул более резкий ветер; скорость его достигает четырех метров в секунду. У всех глаза заблестели от радости: наши аккумуляторы теперь вдоволь насытятся и можно будет не ограничивать себя в передаче телеграмм. Отправили по одной корреспонденции в газеты.


Вечером скорость ветра усилилась до семи метров в секунду. Тем лучше!


Петрович опустил вертушку для наблюдений за дрейфом. Нас здорово понесло на юго-восток.


Погода сегодня настолько гадкая, что противно выйти на улицу: льет сильный дождь, размыло снег, наваленный нами вокруг палатки; придется опять ее обсыпать.


Веселый нынче возобновил попытки добраться до мясного склада. Это уже в третий раз!


29 июля


На улицу неохота выглядывать: большими хлопьями валит снег, мокрый, противный. Без плаща нельзя работать. Одно только радует — ветер, насыщающий аккумуляторы.


Петр Петрович работал на лебедке. Через каждый час он опускал вертушку на разные глубины, определял течения на всех горизонтах. Этим делом он был занят четырнадцать часов подряд. Я помогал ему, выкручивал лебедкой трос. У Петровича все время горит примус, он греет воду: перед каждым спуском приходится обливать вертушку кипятком. Это необходимо по следующим причинам: пресная вода, скопившаяся в гидрологической лунке, проникает во время спуска вертушки внутрь механизма и замерзает там, как только вертушка опустится в морскую воду с отрицательной температурой.


Сегодня у нас случилась беда: хорошо еще, что все кончилось относительно благополучно. Вытащив очередную вертушку, Петрович начал делать записи в книжке, потом быстро нагнулся, чтобы немного отвернуть пробку примуса, который был сильно накачан и заправлен смесью горючего — керосином пополам с бензином. Как только Петр Петрович открыл пробку, появилось сильное пламя. Ширшов закричал и закрыл лицо руками. Я бросился к нему на помощь, сильно испуганный, подумав, что он повредил себе глаза. Оказалось, что пробка примуса вырвалась и ударила ему в бровь. Он быстро промыл лицо спиртом. Не так был силен ожог от горячей пробки, как удар ею. На брови показалась кровь. Пэпэ [8] вытер ее тряпкой, но работы не прекращал.


Каким нужно быть осторожным в наших условиях? Ведь такой пустяк мог вывести из строя одного из четырех членов экспедиции, проводящего основные научные работы.


Ветер продолжал свое дело, полезное для нас. Температура немного понизилась: ноль градусов. Напор воды у лунки уменьшился, но зато со всех озер туда наносит большие пласты снега. Только и знаем, что вытаскиваем снег из лунки.


Женя после завтрака проверял свои приборы, а потом сел составлять генеральную карту дрейфа за все время нашего пребывания на льду. Он отрывается от этой работы только для проведения очередных метеорологических наблюдений.


Эрнст стал давать по радио сигналы, вызывающие не какую-либо определенную станцию, а всякого, кто его услышит.


Два часа дня. Европа сейчас работает, Америка спит, но в эфире появляются «радиозубры», как называет Кренкель радиолюбителей.


Долго он возился и вдруг, как ребенок, радостно закричал:


— Связался!


Его услышал радиолюбитель с Гавайских островов мистер Тролез. Теодорыч начал вести с ним разговор. Житель Гавайских островов сообщил, что читал в газетах о нашей экспедиции и о нас. Он очень рад тому, что удалось с нами связаться. Теперь в Гонолулу безоблачно, тепло, восемьдесят градусов жары (по Фаренгейту)…Побеседовав, Кренкель и Тролез пожелали друг другу всяческих успехов, а американец, прощаясь, любезно спросил, не может ли он оказать нам какую-либо услугу. Эрнст столь же любезно поблагодарил его.


Не прошло и получаса после этого разговора, как Теодорыч связался с другим радиолюбителем — коротковолновиком из Южной Австралии. Так как мощность нашей станции всего лишь двадцать ватт, то есть меньше, чем у средней настольной электрической лампочки, то связь Северный полюс — Южная Австралия мы считаем рекордной.


Теодорыч, конечно, в восторге. Он жалеет, что у передатчика нет рук: ему хочется их пожать…


Ночью я не спал до половины третьего, читал «Петра I» Алексея Толстого.


Очень печалит, что плохая слышимость не дает нам возможности принимать «Последние известия по радио» из Москвы.


30 июля


Пока Женя проводил астрономические определения, каждый из нас высказывал свое предположение о том, где мы сейчас находимся, куда нас отнесло за пять дней &о времени последних наблюдений. Я высказал мнение:


— Наша широта — 87 градусов 54 минуты.


Когда Женя сделал вычисления, оказалось, что я ошибся лишь на одну минуту: наша станция находится на широте 87 градусов 53 минут.


Петр Петрович с утра занимался изучением дрейфа с помощью вертушки, а в свободные минуты обрабатывал материалы наблюдений.


Женя весь день делал вычисления, подготовлял материалы о двухмесячном дрейфе нашей льдины. Они с Петровичем сопоставляли собранные ими научные данные с работами Нансена и Свердрупа.


Я ходил на базы, чтобы перетащить часть груза, но работать не смог: сильно болит рука. Вспомнил, что несколько дней тому назад я носил лопатой снег, чтобы обсыпать палатку; взяв большой кусок мокрого снега, я потащил его к палатке и едва донес, а когда сбросил с лопаты, то почувствовал острую боль в локте. Наш врач Пэпэ, осмотрев больную руку, сказал, что у меня растяжение связок, и смазал это место йодом. Он велел мне в течение нескольких дней не подымать тяжелых предметов, чтобы боль в руке утихла. Сейчас я на правах больного — выполняю только легкие работы.


Мы получили из Москвы указание: подготовиться к обслуживанию дальнего трансполярного перелета Сигизмунда Леваневского. У Эрнста снова наступают напряженные, горячие дни.


31 июля


Теодорыч разбудил Женю: показалось солнце, можно было приступить к суточной серии по гравитации.


Слушали утренний обзор газет.


Снова ходил проверять базы. На базе № 2 все расползлось: запасной мотор вывалился из-под перкаля, кусок масла лежал в стороне, бидоны с продовольствием, весящие по сорок четыре килограмма, рассыпались, словно игрушечные детские кубики. Снял общий вид фотоаппаратом. Выбрал новую площадку и стал переносить туда грузы. За час перетащил более тонны.


Эрнст снова беседовал со своим «старым знакомым» — радиолюбителем с Гавайских островов. Мистер Тролез сообщил, что газеты за границей пишут, будто нам угрожает опасность, так как вся льдина растаяла. Он даже знает такие подробности, что нам приходится издалека возить снег — обсыпать палатку… Мы его успокоили. Теодорыч «отстучал», что наша дрейфующая экспедиция находится в полной безопасности.


Погода резко изменилась. С утра было солнце и легкий морозец, почти два градуса. Теперь температура повысилась. Пошел сильный дождь. Хорошо, что наша жилая палатка не промокает и в ней сухо.


Петрович и Женя подвели итоги наших работ за два месяца, чтобы завтра передать корреспонденцию в газеты.


Я вернулся с базы мокрый как курица. Работая в меховой рубашке, я сильно вспотел; от меня шел пар, словно от кипятильника. Отдохнув, стал читать Чернышевского «Что делать?».


Вечером часто выходил из палатки, осматривал лагерь. Ветер усилился, кромку льда начало ломать. Приходится следить в оба: как бы под большим нажимом поле не дало новой большой трещины. Это опасно.


Петя пошел пускать очередную вертушку. Сегодня очень интересный дрейф: нас понесло обратно, на северо-восток. Неужели вернемся к восемьдесят восьмой параллели?


Женя писал статью для газеты «Комсомольская правда» о нашей радиостанции: как она изготовлялась и как работает. Отмечает, что станция действует безотказно.


Эрнст приводит в порядок кухню и сдает ее мне на Пятнадцать суток: до 15 августа я дежурный по камбузу, как говорят в морском флоте.


Итак, уже прошел июль, летний месяц Арктики. Что принес нам этот месяц? В нашем дрейфе можно отметить два периода: последняя декада мая характеризовалась средней скоростью передвижения льда четыре мили в сутки, направление дрейфа — в основном на юг, вдоль Гринвичского меридиана; в июне и июле скорость снизилась до полутора миль в сутки. За июль стаял снежный покров, толщина которого доходила до сорока сантиметров, образовались большие озера пресной воды.


В этом месяце Федоров начал изучение магнитных вариаций, Ширшов взял пять гидрологических станций.


В последней декаде июля мы отметили заметное развитие растительного планктона в верхних слоях моря; по-видимому, наступила гидробиологическая весна.


АВГУСТ


1 августа


Ночь прошла беспокойно. Эрнст дежурил по лагерю. В полночь он передал на остров Рудольфа очередную метеорологическую сводку и большую корреспонденцию Жени для «Комсомольской правды». Все это время наш сторож и дружок Веселый беспрестанно тревожно лаял, но Эрнст не обращал на это никакого внимания, так как у Веселого вошло в привычку лаять на ветряк, когда тот крутится, или на птиц, которые очень редко, но все же пролетают мимо нас.


В три часа ночи Эрнст выбрался из палатки посмотреть, что делается на дворе, и вдруг отчаянным голосой закричал:


— Скорее вставайте, пришли три медведя!


В это время Пэпэ, Женя и я лежали в мешках, крепко спали. Разбуженные Теодорычем, мы оделись в три счета (быстрее, чем солдаты в царской казарме, когда их будил фельдфебель), а Эрнст уже выбежал с винтовкой на улицу. Когда я, взяв винтовку, выскочил вслед за ним, то увидел, что от первого выстрела Теодорыча медведи, как хорошая тройка, пустились бежать, разбрасывая водяные брызги. Поди лови их!..


Оказывается, нас навестила медведица с двумя малышами. Мы вчетвером попробовали их догнать. Я отвязал Веселого. Он помчался за медведями со скоростью курьерского поезда, догнал мохнатых гостей и начал с лаем носиться вокруг них. Но пока мы подбежали, медведи уже исчезли.


На обратном пути Эрнст поскользнулся, упал и набрал полные сапоги воды. Это удовольствие маленькое, но Теодорыч был в таком возбуждении из-за визита медведей, что не почувствовал, как у него между пальцами при каждом шаге хлюпает вода.


— Разучились мы охотиться, — прервал я всеобщее молчание, когда мы, разочарованные неудачей, возвращались к себе домой.


— Да, — отозвался Ширшов, — сейчас неплохо был бы съесть свежей медвежатины… Помнится, во время похода на «Красине» нас как-то кормили медвежатиной Было довольно вкусно, но почему-то мясо очень пересолили.


— На кораблях не умеют ее готовить, — сказал Женя.


— Ну, наш Дмитрич приготовил бы на славу, — заметил Петрович.


— Если бы Теодорыч не помешал своими возгласами и выстрелом, то медведи лежали бы сейчас у нашей палатки, — ответил я.


Кренкель не обиделся на это замечание, но решил подвести «теоретическую базу» под свою неудачную охоту.


— Мы живем здесь, — сказа: он, — не для охоты, а для науки… Тебя, Петя, здесь должно интересовать не свежее медвежье мясо, а самый факт посещения нас медведицей. Это уже целое научное открытие… Итак, да здравствует наука и долой охоту! — закончил свою краткую речь Теодорыч.


Мы все рассмеялись, и я был очень рад, что Эрнст своей шуткой прекратил разговоры о неудачной охоте.


Сегодняшнее посещение лагеря медведями окончательно убедило пас в ошибочности мнения Фритьофа Нансена об отсутствии жизни в высоких широтах Центрального полярного бассейна. За время нашего дрейфа от Северного полюса (то есть за два месяца и десять дней) мы уже видели пять глупышей (из породы чаек), двух пуночек, а сегодня медведицу с двумя медвежатами. Это особенно показательно, так как мы не сомневаемся, что самка родила их именно здесь, на дрейфующем льду. Медведям надо кормиться! Их пища — морской зверь. Значит, здесь есть и нерпы!


Присутствие живых существ в сердце Центрального полярного бассейна можно считать твердо установленным.


Всю ночь нам не спалось: разговаривая, мы и не за метили, как подошел срок передачи метеорологической сводки на остров Рудольфа. Было около шести часов утра, и Женя отправился делать наблюдения. Затем Эрнст отстучал сводку и маленькую телеграмму в «Правду» о наших ночных гостях.


Мы забрались с Петром Петровичем в спальные мешки, попробовали уснуть, но ничего не вышло. Я вылез и оправился готовить завтрак. Угостил братков яичницей из свежих яиц. Позавтракали с удовольствием.


Август начался штормовым ветром. Погода стоит опять гнусная, сильный ветер, порывы его временами достигают скорости двенадцать метров в секунду, и тогда тике ветряк складывается. Дождь со снегом проникает во все щели. Ветер разорвал палатку, где Женя проводит свои наблюдения по гравитации; Жене пришлось перенести все приборы в жилую палатку, пока не утихнет ветер.


Вместе с Петровичем он занялся составлением телеграммы о результатах научных наблюдений. В телеграмме размером в тысячу слов надо было рассказать о научных наблюдениях по метеорологии, астрономии, магнитологии, гравитации, гидробиологии, гидрологии (особенно по дрейфу).


Проверил мясную базу. Прорубил ножом лед, извлек из «холодильника» мясо — заднюю ножку. Опа начала портиться. Пришлось обстругать ее ножом со всех сторон; в результате этой операции ножка уменьшилась вдвое. Все-таки даже после этого мясо продолжало издавать плохой запах, правда, уже не такой сильный, как прежде, когда я его достал, но довольно ощутительный. Делать нечего, придется использовать его в таком виде: очень мы соскучились по свежему мясу. Я позвал нашего «санитарного врача» Петра Петровича; у него нюх хороший. Он осмотрел мясо со всех сторон, слегка поморщился, но тем не менее пришел к выводу, что есть еще можно. Тогда я разрезал мясо на куски и стал крутить на мясорубке фарш для котлет. Напихал туда побольше луку, чесноку и перцу, чтобы отшибло запах.


Вечером я опустил вертушку на глубину четыреста метров для изучения дрейфа. Нынче исключительный день: нас быстро несет то на север, то на северо-восток, скорость дрейфа достигает двадцати одного километра а сутки. Таких быстрых темпов передвижения нашей льдины мы не отмечали со дня высадки на полюсе. Завтра, если будет солнце, Женя сделает астрономическое определение, и мы точно узнаем, где находимся.


Час ночи. Эрнст передает большую телеграмму на остров Рудольфа. Петр Петрович работает с вертушкой.


Получили приветственную телеграмму из Москвы от участников Международного геологического конгресса.


2 августа


На Диксоне лежит много телеграмм для нас, но между Диксоном и Рудольфом ухудшилась связь на коротких волнах, и телеграммы задерживаются — обидно!


Пообедав, все собрались в палатке, покурили. Эрнст настроился на радиостанцию имени Коминтерна. На длинных войнах была исключительно хорошая слышимость. Все мы надели наушники и слушали передачу вечернего выпуска «Последних известий по радио» непосредственно из Москвы.


Мы пришли в восторг от стихотворения двух пионеров, переданного во время исполнения радиопрограммы Для детей. Ребята в этих стихах сожалеют о том, что юный возраст не позволяет им пока «пощупать» земную ось; детям хочется исследовать «белые пятна», они даже согласны подождать немного, пока вырастут. Стихи заканчиваются словами: «Ждать согласны но… вы оставьте нам с Сережей хоть одно пятно…»


Боимся, что «белых пятен» скоро совсем не будет. Поэтому мы посоветуем Сереже и его приятелю старательно учиться на начальника аэровокзала «Северный полюс».


Сегодня определили наши новые координаты. Мы вернулись к восемьдесят восьмой параллели. За два дня нас отнесло обратно на север по кривой на одиннадцать миль, пр прямой на восемь миль. Наши последние координаты были 87 градусов 53 минуты северной широты и 7 градусов западной долготы, теперь 88 градусов 01 минута северной широты и 3 градуса западной долготы. Очень хорошо, что наш дрейф в южном направлении несколько задерживается. Чем южнее окажется льдина, тем больше там встретится разводий, тем опаснее это для нашего лагеря. Несомненно, что если бы ветер дул с севера, то нас за эти два дня отнесло бы на юг по прямой не на восемь миль, а гораздо больше.


Веселый сорвался с цепи. Это удивительно хитрая собака. Как только начинаешь надевать на нее ошейник, она «надувается» так сильно, что между шеей и ремешком едва проходит палец, а через некоторое время смотришь: голова Веселого свободно вылезает из ошейника.


Женя перенес на новое место гравитационную обсерваторию и установил приборы. Петя опускал с помощью лебедки планктоновую сетку на различные глубины, вылавливая микроскопических «жителей» Северного Ледовитого океана. Затем он долго исследовал свой улов под микроскопом.


Я забрался в мешок, но что-то не спалось, поташнивало; думаю, что это от сосисок. Я на них теперь даже смотреть не могу. Петр Петрович тоже; зато Женя и Эрнст с удовольствием поедают наши порции сосисок и еще похваливают.


Нынче до обеда была очень хорошая тихая погода, светило солнце; сделали несколько снимков. Позже мы опять собрались заниматься фотографией, но неожиданно надвинулся туман, солнце спряталось, и наши планы сорвались.


3 августа


Сел писать дневник.


Всю ночь я промучился: зверски болела голова. Пришлось принять порошки пирамидона. Заснул только в четыре часа, и то ненадолго.


Установилась солнечная, ясная погода. Женя засел на сутки — вести наблюдения за магнитными вариациями. Петр Петрович успел еще до утреннего чая вытащить вертушку. Мы с ним решили сделать вылазку, хорошенько осмотреть нашу трещину, объехать большой район на байдарке и снять интересные места киноаппаратом, для чего Кренкель зарядил «кинамо». Мы с Петром Петровичем впряглись в лямки и потащили нарту с байдаркой. Эрнст нас два раза снял. Кадры, наверное, будут удачными.


Когда мы стали подходить к трещине, я заметил огромную голову, высунувшуюся из воды. Это был лахтак — морской заяц пудов на двадцать весом. Все мы в восторге — вот еще одно вещественное доказательство существования жизни в центре полярного бассейна!


Таким образом, окончательно опровергнуты старые теории о крайней бедности растительного и животного мира в центральной части бассейна.


Наличие водорослей придает льду красную и желтую окраску; была поймана маленькая медуза; ранее мы отмечали, что к нам в гости прилетали чайки и пупочки. После того как к нам пожаловали медведи, мы задали себе вопрос: чем они питаются? Теперь же встреча с морским зайцем подтвердила наши выводы: Центральный полярный бассейн не мертвая пустыня. И в море, и на льдине — всюду жизнь.


Мы спустили байдарку на воду, сели в нее с Петровичем и поехали, а лахтак то вынырнет, то скроется. Мы всячески прятались, подстерегали его, чтобы пристрелить, по безуспешно!


Трещина, по которой мы плыли, большая, как река: самое узкое ее место — тридцать метров, самое широкое — семьдесят. На берегах этой «реки» лежат большие наторошенные льдины. Заяц несколько раз показывался нам в разных местах, но далеко. Сделали много снимков.


На обратном пути увидели перевернувшуюся льдину. На ней было много водорослей. Мы остановили байдарку, присмотрелись внимательно. Петр Петрович аккуратно наскоблил их ножом в пергаментную бумагу; он будет исследовать эту полярную растительность под микроскопом.


Потом с этой добычей вернулись на льдину. Хотя зайца и не удалось поймать, зато Петя обогатил свой гидробиологический «музей».


Нарту с байдаркой оставили в сотне метров от трещины. Завтра мы снова поедем выслеживать нашего «зайчишку».


После обеда с удовольствием слушали «Последние известия по радио» из Москвы и передачу для Красной Армии.


Сейчас допишу дневник, заберусь в мешок и буду до читывать «Что делать?» Чернышевского.


Температура упала до двух градусов холода. Обрадовался, что снег теперь меньше будет таять. Вода нам сильно опротивела, хотя мы и знаем, что, когда наступят морозы, будем с грустью вспоминать о ней: придется затрачивать много-много трудов, добывая из снега воду для приготовления обеда и мытья посуды…


Петр Петрович пришел около часу ночи. Он еще у опускал вертушку для определения дрейфа.


4 августа


Ходил выслеживать лахтака. Несколько раз проваливался между торосами. Лахтак не показывался. И эта охотничья прогулка не принесла никакого результата: заяц словно почуял, что за ним следят, и скрылся.


Кренкель перенес палатку с техническим имуществом в другое место. Занимались перевозкой снаряжения, уложенного в хозяйственной палатке. Так мы меняем расположение нашего «полюсного городка» почти каждый день, стремясь выбрать наиболее выгодное место, защищенное от воды; от ветра же защищаться на льдине невозможно.


Женя после обеда сразу заснул: он работал тридцать пять часов подряд. Утром он еще раз сделал астрономическое определение: нас снова отнесло на четыре мили к северу.


5 августа


Встал и оделся мгновенно, так как белья, а в палатке довольно прохладно.


Сегодня испытал большое огорчение. Обследуя «холодильник», разрыл пещеру, где лежат мясо и рыба. Едва открыл, в нос ударил тяжелый запах разложения, гнили… У меня руки опустились: все наши надежды на запасы свежего мяса сразу рухнули. Это солнечные лучи, проникая сквозь толщу льда, повредили наши пищевые ресурсы. Рыба, лежавшая в глубине пещеры, стала мягкой, но не имеет скверного запаха. Я достал мясо, очистил его ножом, стало пахнуть меньше. Утрамбовал мясо кусочками льда. Может быть, кое-что еще удастся использовать.


Меня беспокоила мысль о том, в каком состоянии находятся сто килограммов телятины, зарытой в соседнем «холодильнике». Я побежал туда. Долго орудовал пешней. Оказалось, что после наружной очистки мясо можно есть. Конечно, если бы оно лежало на полке в мясном магазине, то любой санитарный инспектор запретил бы продавать, а в наших условиях сойдет. У нас санитарный врач «свой» — согласится, а если и не даст сразу согласия, то уговорим!


Хотя наши желудки не совсем хорошо реагируют на такую пищу, но ничего не поделаешь: мясо для нас очень важно как противоцинготное средство. Что же касается запаха, то у нас есть испытанные и надежные специи для борьбы с ним: лавровый лист, лук, чеснок и перец в таком количестве, чтобы при еде драло горло наждаком… Это мое изобретение, одобренное всеми жителями станции «Северный полюс», даже Веселым который, как ни странно, поедает острую пищу с большим удовольствием…


На обед у нас сегодня была уха, жареная рыба и чай Порядочная порция ухи осталась еще на завтра, так как я сварил ее сразу… почти полведра.


В палатке сильно чувствовалась сырость, и Эрнст предложил развести хотя бы на час примус. Действительно, это помогло: стало теплее и приятнее; мы потянулись даже к книгам, занялись чтением на время короткого досуга.


Петрович весь день работал на лебедке, делал полную гидрологическую станцию на глубину тысяча метров. Кроме того, он четыре раза опускал вертушку.


Я сказал Ширшову, что снова видел льдину с водорослями. Он отправился к этому месту на лыжах, собрал там водоросли и теперь тщательно исследует их в своей лаборатории.


6 августа


До обеда я мастерил из жести детали нового аппарата, который Женя решил применить для регистрации направления ветра. Начал дуть северо-западный ветер, который гонит нашу льдину на юго-восток. Словно верстовые столбы, отсчитывает мили вертушка, опущенная в глубину океана… Нам определенно не нравится это стремительное путешествие на юг: там недружелюбно встречают лед.


С наступлением холодов Петровичу становится труднее работать. Целый день ему приходится нагревать воду, чтобы обливать замерзающие механизмы тушек.


Эрнст, Женя и я приводили в порядок ветряк. Теперь он ровно и хорошо заряжает аккумуляторы: ветер усиливается, и у Кренкеля поэтому праздничное настроение.


За обедом мы выпили по сорок граммов водки. Это Женя сэкономил для нас, когда перегонял коньяк в спирт для научных целей.


Слушали по радио очень хороший доклад о подготовке к выборам в Верховный Совет СССР. Только нашему Петровичу не удалось послушать, так как он непрерывно работал с вертушкой, наблюдая за интересным дрейфом. Ночью, когда будем ложиться спать, я ему подробно расскажу все, что узнали сегодня по радио.


Душа радуется, когда смотришь, как хорошо работают Женя и Петрович. Они не считаются ни с трудностями, ни со временем; стараются сделать как можно больше, трижды проверяя каждое научное наблюдение, относятся ко всему с подлинным прилежанием и упорством.


Время у нас так быстро бежит, что мы не замечаем уходящих дней. Даже жаль, что они такие короткие. Однако здесь уже ничего не поделаешь; сверх двадцати четырех часов из суток ни минуты лишней не выкроишь…


7 августа


Опять всю ночь промучился: болела голова, не мог спать.


Утром Женя занимался — обрабатывал материалы астрономических наблюдений, а Петр Петрович проводил вертушечные исследования. Я тем временем заклеивал перкалем нашу хозяйственную палатку, которую сильно потрепал ветер» Закончив эту работу, отправился к трещине: опять долго стоял и выжидал, не покажется ли лахтак, но он, очевидно, хитрее меня…


Проверил, какой материал годится для фитилей, скоро я начну делать керосиновые печи, а широких фитилей в наших запасах хозяйственного инвентаря не имеется. Вставил в лампу разрезанный на ленты носок из чистой шерсти. Такой фитиль очень хорошо горит; портяночное сукно хуже: в нем много бумаги. Сообщил браткам о новом изобретении; используем все старые шерстяные чулки на фитили.


Сейчас полночь. Петрович все еще работает с вертушкой; начался сильный дрейф, и Ширшов хочет проследить, с какой скоростью несет льдину. Теперь мы с каждым часом приближаемся к своей Родине, хотя до Москвы еще много тысяч километров неизведанного пути, да и самый способ нашего передвижения никак не может считаться шаблонным, испытанным.


Хорошо: льды не беспокоят, ветер не ломает наше поле. Когда мы окажемся еще ближе к дорогой Родине, нам будет приятнее, хотя в тех районах нас ожидают немалые трудности: чем южнее, тем более разрежены льды. Может быть, наша льдина это чувствует и всячески сопротивляется, неожиданно меняя южное направление на северо-восточное или северо-западное…


8 августа


Делаю бачок из жести, чтобы соединить две лампы одну большую. Раньше горючего для ламп хватало лишь на шесть часов горения, а теперь будет достаточно на круглые сутки. Работать мне очень неудобно: ни стола ни верстака нет, все делаешь на собственных коленях которые заменяют тиски; кусок жести я зажимаю ногами и отрезаю ножовкой.


Пили чай вдвоем с Женей. Эрнст спал после ночного дежурства. Петрович снова был занят вертушечными исследованиями; он весь день работал у трещины, наблюдая течения, возникающие в верхних слоях моря и связанные с дрейфом льда. Вернулся Петрович только поздно вечером.


Женя с утра засел обрабатывать материалы магнитных и астрономических наблюдений. Основой для изучения дрейфа являются астрономические определения. Для составления подробной карты дрейфа желательно иметь их возможно больше. Поэтому Женя «ловит солнце» каждый раз, как только оно показывается из-за облаков. Этим Федоров занят и сейчас.


Я настроен очень грустно. Полагаю, что это следствие дурного физического состояния: у меня тошнота, течет слюна, голова по утрам тяжелая, словно оловянная. Стараюсь не подавать виду, но братки сами все замечают. Временами мне становится настолько худо, что думаю: дело мое плохо…


Вчера мы все послали корреспонденции в газеты: Эрнст и я — в «Правду», Женя — в «Комсомольскую правду», Петр Петрович — в «Ленинградскую правду». Погода становится все хуже, сырость окончательно замучила нас.


9 августа


В четыре часа тридцать минут утра Эрнст разбудил Петровича и поздравил его: у Ширшова накануне родилась дочь. Радио принесло это известие на нашу льдину. Петя беспокоится о жене, о ее здоровье.


Часом позже пришло дополнительное сообщение: дочурка родилась отличная, весом в десять фунтов, жена Ширшова чувствует себя хорошо. У Петровича радостное настроение.


После чая я продолжал работать: гнуть, паять и сверлить алюминиевую пробку. Однако это занятие пришлось прервать, так как братки захотели обедать. Я пошел на кухню, разогрел остатки ухи, добавил воды и соли, так как уха была слишком густая. На второе сварил горошек (к вчерашним мясным котлетам). На третье у нас был чай с сухим компотом.


Женя сделал очередное астрономическое определение: мы в третий раз перевалили через восемьдесят восьмую параллель, теперь снова на юг. Скорость дрейфа возросла. Когда на острове Рудольфа сегодня получили наши координаты, там даже ахнули от удивления, что нас так быстро несет на юг.


Петрович настолько занят обработкой материалов по вертушечным наблюдениям, что не имеет даже возможности написать статью в газету «Известия» (он ее корреспондент). Редакция шлет ему вежливые напоминаний одно за другим.


Я ушел на кухню, паял бачок для лампы. Теперь готово уже все, кроме ножек.


Вечером мы собрались в палатке, принесли чаи и торт. Все поздравили Петровича с новорожденной. Он сидел сияющий.


10 августа


После завтрака, с утра, начали полную гидрологическую станцию. Петрович, отремонтировав тросик, взял пробы с верхних горизонтов. Потом опустил четыре батометра на глубину две тысячи метров.


Ветер усилился, скорость его достигает шестнадцати метров в секунду. Наш дрейф поэтому еще больше ускорился. Трос с батометрами загнало под лед. Пришлось приостановить гидрологические работы.


Четыре батометра остались висеть на глубине подо льдом. Вытащить их пока невозможно. Ждем, когда дрейф замедлится.


Женя приготовил свои приборы для гравитационных наблюдений. Но ветер порвал края его палатки и, чтобы спасти приборы, Жене пришлось лечь плашмя на банки и коробки. Мы тщательно покрыли приборы фанерой, положили на нее груз и лишь после этого успокоились.


Идет мокрый снег, он залепляет глаза. Боясь промокнуть, прячемся в «жилом дворце». Петрович ходит угрюмый: третьи сутки невозможно сделать гидрологически станцию, а пора уже измерить глубину, так как нас несет быстро. Женя должен подготовиться к гравитационным наблюдениям. Но все планы срываются из-за штормового ветра.


Ширшов уверяет, что он «слышал», как батометры… задели за меридиан Гринвича…


Утром я укрепил колья на кухне, чтобы ветер не унес наш камбуз, и начал варить сразу на два дня, так как сегодня и завтра всем нам предстоит вертеть лебедку.


Заграничный (шведский) примус засорился, я прочистил его иголкой. В капсуле появилась бензиновая струя, и примус воспламенился… Палатка была зашнурована наглухо, чтобы сильным ветром не заносило снега в суп и кашу. Пока я расшнуровывал палатку, половина ее была уже охвачена огнем. Верх тоже горел. Я обмотал тряпкой руки, схватил горящий примус и выбросил его из палатки в снег. Дешево отделался: только обжег руки. Очень больно, когда мою их в воде… По обед все же удалось сварить.


Днем все собрались на кухне, пообедали и отправились в жилую палатку покурить. Она вся в мехах; здесь, как говорит Эрнст, довольно уютно; к тому же температура в палатке — плюс два градуса.


Лежим на мехах, а весь наш «дворец» дрожит от ветра. Женя все же провел очередные метеорологические наблюдения. Но чтобы не повредить приборов, он на сегодня закрыл свои научные обсерватории. Опустив оттяжки палаток, Женя придавил свои «кабинеты» нартами; зато теперь можно не бояться ветра. Мы вышли из палатки и вдали у трещины увидели что-то черное. Женя решил, что это морж. Но когда подошли ближе, оказалось, что это клипер-бот, который сорвало ветром с пазы и перевернуло. Мы перенесли его на базу и плотно прижали к тросам.


Вечером приготовил чай. Эрнст лег спать. Мы с Петровичем сделали усиленные растяжки для жилой палатки. Ветер расшатал наше жилье, а проклятая пурга и не думает успокаиваться.


Когда выходили из палатки, надевали плащи: снег забивается за воротник, в меховые рубахи. Мы быстро промокли, а сушиться негде. Сушка — самое «узкое место» нашей экспедиции. Стараемся по возможности во время дождя и мокрого снега не стоять долго на «улице». Как только наши костюмы промокают, мы их сменяем на другие: опасаемся простудных заболеваний.


При таком сильном ветре надо быть начеку: беда может захватить врасплох. Теодорыч дежурит по лагерю.


Душа болит: хозяйство наших баз заносит снегом. Как только стихнет ветер, придется идти откапывать из-под снега все имущество, привезенное сюда, на Северный полюс, с Большой Земли.


Надо делать гидрологическую станцию, измерять глубину, проводить гравитационные наблюдения, но все работы мы откладываем на завтрашний день, надеясь, что ветер наконец утихнет.


В полночь Эрнст Теодорович обошел лагерь. Он вернулся и сказал:


— Ходишь, и кажется: вот-вот лопнут палатки от ветра…


Петр Петрович не мог заснуть. Он встал, обработал материалы своих наблюдений. Потом положил мне на руки марганцевый компресс, чтобы уменьшить боль после ожога, и сделал перевязку.


Дневник писал забинтованными руками.


11 августа


Ночь прошла в тревоге и напряжении. Хотя казалось, что все спят, а дежурит только один Эрнст Теодорович, фактически все мы бодрствовали в спальных мешках: сильно трепало нашу палатку, ветер гудел в антенне.


Лежишь и думаешь: хорошо, если на льдине не появятся новые трещины, если вода не пойдет на базы или в одну из наших палаток. Впрочем, те палатки, где мы живем и где установлено радио, мы успеем спасти; главное — сохранить материалы научных наблюдений.


Кухня, несмотря на то что я ее хорошо укрепил, накренилась набок, то есть прижата одной стороной к льдине. Завтракали: чай с лимоном и икра. Очень жаль, что нет мягкого хлеба, а сухари кончились. Чтобы из-за отсутствия сухарей братки не загрустили, я замесил полный бидон теста и начал жарить коржики. Думаю, что их хватит на два-три дня. Провозился до двух часов дня, а потом варил обед.


Все-таки я убедился: чтобы терпеливо просидеть пять часов у горящих примусов, надо прежде всего пройти тренировку в аду… Я сижу на бочке, а примус гудит у моих ног. И так часами… Мое состояние могут понять только домашние хозяйки, хотя таких неудобств им никогда не приходилось испытывать.


Мы собрались на кухне и пообедали. Я убрал посуду, закрыл палатку, и мы ушли в «жилой дворец» покурить.


Петрович обрабатывал материалы вертушечных наблюдений. Дрейф по-прежнему идет быстро. Нет возможности вытащить застрявшие батометры с глубины двух тысяч метров. Это тревожит Ширшова и всех нас. Льдина может промчаться через восемьдесят седьмую параллель, и мы не успеем сделать на этой широте гидрологическую станцию.


Как нам приходится думать о каждом часе нашей жизни на льдине! Все экспедиции прошлого не могли ответить даже на простейшие вопросы науки, связанные с дрейфом льдов в Центральном полярном бассейне. Вся деятельность, все усилия исследователей затрачивались на прохождение между торосистыми льдами, на благополучное плавание. Больше ни о чем они не могли думать. А мы обязаны!


Женя весь день обрабатывал материалы по магнитным вариациям. Два раза на небольшой срок выглядывало солнышко; все-таки оно нас не забывает. Женя успел сделать астрономическое определение. Оказалось, что за одни сутки наша льдина прошла десять миль.


Мы живем в напряженном состоянии, но ни у кого нет страха, боязни несчастья. У всех только одно опасение: как бы не пропали научные труды. У всех лишь одна мечта (и мы об этом все время думаем и говорим): как бы не сорвалась наша исследовательская работа. Нам нужно просидеть на льдине до весны ценой любых усилий. Знаем, что шестимесячная полярная ночь не совсем приятна. Особенно тяжело быть в полярную ночь на льду во время больших морозов. Но все полны решимости: во что бы то ни стало выдержать, сделать возможно больше научных наблюдений.


Я лег спать, а Женя продолжал обработку материалов. Петр Петрович также обрабатывал итоги исследований, а затем стал писать статью в «Известия».


Наш пес Веселый на таком сильном ветру, да еще при мокром снеге, уже не похож на веселого, а превратился в жалкое, несчастное животное; он свернулся калачиком и даже есть не просит. Пришлось перевести его в защищенное место и устроить позади палатки, где ветер тише. Как только мы перевели его туда, пес сразу напомнил нам, что он все еще Веселый: ожил, завозился.


Проснулся Теодорыч (он перед дежурством отдыхал). Увидел, что нас нет в палатке, и хотел уже вылезать из спального мешка, подумав: на льдине что-то случилось… Но, услышав наши голоса, успокоился и продолжал лежать в мешке. Он говорит, что долго спать не удастся, так как нервы взвинчены: все время прислушиваешься к ветру. Я его хорошо понимаю: у всех нас такое же напряженное состояние.


Удивительно, как отдыхает Теодорыч: лежит с закрытыми глазами, как будто спит, а сам все слышит.


Вечером я писал статью в «Правду» об итогах трехмесячной работы на льдине.


Получил от своей любимой родной Володички телеграмму о том, что она с 15 августа едет лечиться в Ессентуки. Радуюсь, что она будет отдыхать. Я о ней все время беспокоюсь. Здесь, на льдине, я о себе очень мало думаю. Ее здоровье меня больше беспокоит: хочется, чтобы она поправилась и окрепла.


12 августа


Арктика продолжает напоминать о себе, как бы опасаясь, что мы забудемся, предадимся благодушию, покою и развлечениям. Дует ветер силой до двенадцати метров в секунду. Идет мокрый снег, температура — минус один градус. С утра нельзя было вытаскивать батометры, так как они по-прежнему прижаты к краю лунки. Петр, Петрович, чтобы не пропадало даром время, обрабатывает материалы и пишет статью о дрейфе.


Солнце снова прорвалось между облаками, и Женя сумел нанести одну астрономическую линию. Но надо еще вторую «поймать».


Теодорыч после завтрака лег спать. Я все время ходил, очищая базы от снега, так как они наполовину скрыты под сугробами. Баулы с керосином тоже совсем занесло.


После полудня Женя снова «поймал» солнце, нанес вторую линию и определил наше местонахождение. Оказывается, за сутки мы прошли еще шестнадцать миль на юг и находимся на северной широте 87 градусов и 20 минут. Такого быстрого дрейфа у нас еще не было за все время жизни на льдине.


— Будем мчаться еще скорее, — предсказывает Петрович.


Теодорыч принял большую радиограмму; объявлен конкурс среди советских радиолюбителей: кто из них надежно свяжется с Кренкелем; в качестве премии обещан радиоприемник.


Я сварил обед. После обеда решили отдохнуть. Особенно уговаривал я спать Теодорыча, так как ему ночью придется потрудиться: с острова Рудольфа нам сообщили, что четырехмоторный самолет Леваневского вылетает из Москвы на Аляску и надо за ним следить.


Всю ночь до утра и потом целый день Эрнст не спал: он слушал радиостанцию самолета Леваневского. Я принес чаю Теодорычу, так как он непрерывно занят.


Дрейф наш немного ослаб, трос уже можно выбирать. Я разбудил Петровича, чтобы идти к лебедке. Ширшов только что лег, и ему очень не хотелось вылезать из спального мешка. Поворчав немного, он быстро поднялся. Пошли вдвоем к лунке — выбирать трос из глубины Северного Ледовитого океана.


13 августа


Несмотря на то что я лег только в пять часов утра, долго спать не смог. Через два часа я уже вылез из мешка, чтобы спросить, где самолет Леваневского. У нас опять слабая надежда, что этот — третий — трансполярный самолет завернет к нам и Леваневский сбросит горелки для примусов, которые мы просили, письма от родных и газеты.


Петрович продолжал делать полную гидрологическую станцию. Я вскипятил чай. предложил Теодорычу, но он не захотел его пить. Тогда я приготовил ему кофе и отнес в радиорубку.


После завтрака Женя устанавливал палатку, готовясь к гравитационным наблюдениям. Я ремонтировал примус, потом варил обед.


Почти каждые пять минут бегал на радиостанцию, спрашивал, слышно ли что-нибудь от Леваневского. Эрнст отвечал неизменно, что самолет идет в тяжелых условиях: при сильных встречных ветрах, скорость которых достигает ста километров в час…


— Стекла кабины самолета покрыты изморозью, — говорит Кренкель и быстро записывает это сообщение в радиожурнал.


Потом мы узнаем, что самолет пролетает над Северным полюсом.


«Достался он нам трудно», — сообщил Леваневский.


Мы-то знаем, что это тяжелый путь, особенно в облачности и при встречном ветре!


Вскоре мы узнали, что у самолета отказал правый крайний мотор.


«Идем на трех очень тяжело, идем в сплошных облаках…» — передавали с самолета.


Это сообщение пронзило всех, как электрическим током. Мы поняли, что положение очень серьезно. Если такой стойкий, рассудительный и опытный летчик, как Леваневский, радировал об этом, то, стало быть, экипажу очень трудно… Все почувствовали такую боль, будто в душе что-то оборвалось.


Я сварил Эрнсту кофе, чтобы он не заснул, так как Теодорыч уже вторые сутки сидит с наушниками в радиорубке.


Женя к этому времени установил палатку и все свои гравитационные приборы. Завтра с утра он начнет суточную серию наблюдений. Петрович опустил четыре батометра на глубину четыре тысячи метров. Вскоре он пришел обедать и сказал:


— Отдохнем немножко, потом начнем вытаскивать батометры.


Мы были озабочены, сидели в палатке молча и курили. Потом я встал и сказал:


— Ну, Петрович, пойдем накачивать «разлуку».


Так мы в шутку называем нашу ручную гидрологическую лебедку, с помощью которой поднимаем батометры.


Время было уже предвечернее, от Леваневского! больше никаких сообщений не принимали. Это молчание очень нас волновало и беспокоило, но мы продолжали трудиться. Думаем, что он продолжает лететь впереди на трех моторах, а радиостанция у него «скисла», как случилось у самолета Водопьянова, когда мы садились на Северном полюсе.


Эрнст все сидит у радиоприемника и слушает — неутомимо, упорно, внимательно.


Мы с Петровичем пошли выбирать батометры из океана. На помощь к нам приходил Женя, так как без смены двоим очень тяжело крутить лебедку.


Потом я привез с базы бидон с продовольствием, ящик с маслом. Мы втроем немного перекусили; Теодорыч не снимал наушников и не мог к нам присоедивиться.


Через каждые пять-шесть часов я готовлю кофе и я ношу Эрнсту. У него усталый вид: вот-вот он свалится с ног…


У всех такое тяжелое, взволнованное настроение, что, конечно, не до сна. Хотел было дописать статью; в «Правду», которую начал накануне, но уже через полчаса снова был на ногах.


Пришло сообщение из Москвы, что за радиостанцией самолета Леваневского ведется наблюдение. Эрнсту предложили следить на аварийной волне; может быть, самолет совершил посадку на льду и теперь работает его аварийная радиостанция.


Я ушел в палатку, но, конечно, мне не до сна и не до отдыха. Снова встал и вернулся на радиостанцию.


Женя и Петрович также долго лежали и не могли заснуть.


14 августа


Спали очень мало, и, словно сговорившись, все пошли на радиостанцию. Теодорыч по-прежнему сидит с наушниками у радиостола и слушает: не появятся ли сигналы самолета Леваневского?


В семь часов утра прослушали «Последние известия по радио». Узнали, что Леваневский ничего не сообщает.


На душе стало грустно и тревожно: где же его искать?


Но мы не теряем надежды.


Попросили радистов острова Рудольфа, чтобы они дали возможность уложить спать Теодорыча, хотя бы на два-три часа. Он бледен и измучился без сна. Правда, Кренкель выносливый человек, но и его сон одолевает. На острове Рудольфа согласились. Там будут внимательно вести наблюдение и до определенного часа не станут нас вызывать.


Женя сделал астрономическое определение, но у него нет свободного времени для подсчета; поэтому ориентируемся по старым координатам.


Пользуясь хорошей погодой, Женя ведет гравитационные наблюдения. Весь день не отходит от приборов.


Петрович наращивает трос и ремонтирует места старых обрывов. Этому занятию он отдает весь вечер.


Мы все теперь стараемся еще больше работать. Но как только наступает минута отдыха, начинаем говорить о Леваневском, нервничаем (а это на льдине не совсем полезно!). Пусть лучше не будет у нас ни одной свободной минуты, но зато во время работы состояние братков не ухудшится.


Я разобрал хозяйственный склад. Перед пургой мы накрыли его перкалем, но, несмотря на это, в наши малицы, личные рюкзаки и меховые вещи набралось много снегу. Я все расчистил и разложил на льду, как в витрине магазина. Пользуясь появлением солнца, сушил вещи.


Потом приготовил обед и снова сварил кофе для Теодорыча. Он говорит, что кофе помогает ему бодрствовать.


Нас всех очень беспокоит положение самолета Леваневского.


У Петровича руки опухли от работы на лебедке. Мы, откровенно говоря, не ожидали, что лебедка будет настолько изнурять нас…


— Гидрологи, очевидно, и не представляют себе, — говорит Петя, — с каким трудом добываем мы каждую пробу воды или делаем промер глубины.


— Конечно, здесь все приходится делать вручную, — сказал я, — но самое неприятное заключается в том, что пробу воды приходится иногда брать дважды, чтобы быть уверенным в результате исследований…


— Когда вернусь в Москву, — шутит Ширшов, — то буду, должно быть, всегда ходить согнувшись: так часто мы сгибаем сейчас спину перед лебедкой, выкручивая трос…


Кренкель с этим не согласился.


— Пока мы доберемся до материка, — заявил он, — произойдет полное выпрямление спин, и мы даже забудем, что были такие трудные дни.


— Этого не забыть, — возразил Ширшов.


Потом он помолчал и почему-то вспомнил:


— Жаль, что мы не взяли с собой футбольного мяча. Может быть, нам удалось бы урвать время для спортивных занятий.


Женя рассмеялся:


— Представляю себе Дмитрича в роли вратаря… Нам пришлось бы специально заказать меховые трусики, а для пополнения команд пригласить медведей…


Мы вынуждены были прекратить наши спортивные разговоры, так как Кренкель настроился на станцию имени Коминтерна.


Только что «Последние известия по радио» сообщили, что на розыски самолета Леваневского вылетают Герои Советского Союза Водопьянов, Молоков и Алексеев, участвовавшие в воздушной экспедиции на Северный полюс.


Надвигается туман. Очевидно, пойдет снег.


15 августа


Живем в напряженном состоянии. Теодорыч круглые сутки сидит и слушает: не мелькнет ли в эфире «голос» самолета Леваневского. Но в то же время у нас не прекращаются и научные наблюдения, для проведения которых нас сюда, на льдину, и послали.


14 августа наши координаты были 87 градусов 14 минут широты и 0 градусов долготы, а сегодня — 87 градусов 10 минут широты и 0 градусов 03 минуты долготы. Таким образом, при безветрии мы все же прошли за сутки около четырех миль. Окончательно выяснено (я думаю, что это большой вклад в науку), что дрейф зависит не только от ветра.


Надев лыжи и взяв бинокль, я ходил к трещине, чтобы проверить, в каком состоянии находится клипер-бот, Наши озера покрылись тонкой коркой льда.


Вернулся в лагерь и помогал Петровичу вытаскивать вертушку. Он с утра занят вертушечными наблюдениями, сделал уже две серии. Опустили груз на дно, и я ушел варить обед. Хотя уже кончилась моя очередь и Теодо-рычу надо принять от меня поварские обязанности, я продолжаю готовить обеды, так как Кренкель все время занят на радиостанции.


Пришел Петр Петрович и сообщил:


— Глубина прочная — четыре тысячи триста пятьдесят четыре метра.


Теодорыч принял для меня радиограмму: из Москвы запрашивают о состоянии нашего аэродрома. Мы пошли на лыжах осматривать все лучшие части льдины, исходили в разных направлениях несколько километров. Результаты далеко не утешительные: много бугров, торосов, луж.


Поздно вечером составили ответ: «Поверхность старой площадки испорчена. Но в пятидневный срок мы можем приготовить в разных направлениях аэродромы длиной в пятьсот и семьсот метров. С замерзанием луж размеры увеличатся. Покров крепкий, рекомендуем посадку на колесах. Просим привезти десять ампул нормальной воды для анализов, химически чистого гипосульфита пятьсот граммов, керосиновые фитильные печки, три лампы в тридцать линий, фрукты, овощи и «Океанографию» Шокальского».


Потом мы пошли к гидрологической лебедке вытаскивать груз со дна океана. Работали непрерывно до часу ночи. Проголодались. Я приготовил чай, и все вчетвером собрались в жилой палатке.


Лебедка за три часа непрерывного труда изнуряет, крутить ее довольно тяжело. Но мы уже не думаем о трудностях, так как все втянулись, а это самое главное дело. Мы находимся здесь для того, чтобы обогатить науку новыми наблюдениями, а поэтому ни с какими трудностями не считаемся.


Мы легли спать в два часа ночи. Эрнст Теодорович до утра должен продолжать слушать.


С болью я смотрю на него. Он работал вместе с нами на лебедке. Потом за чаем съел только кусочек колбасы. От усталости, переутомления и систематического ограничения в пище (за эти дни он только пил кофе) у него началась рвота… Вместо того чтобы лечь спать, он все-таки пошел к радиостолу, надел наушники и продолжает свое дело: слушает самолет Леваневского.


Петрович после чая продолжал вести вертушечные наблюдения и проработал всю ночь до восьми часов утра. Он также очень устал, измучился. Еле добрался до палатки, влез в спальный мешок. Я не успел оглянуться, как он уже спал.


Много нам приходится здесь работать, очень много!


16 августа


Получили подробное сообщение Правительственной комиссии о мероприятиях по поискам самолета Леваневского. Нашу льдину предполагается превратить в авиационную базу. Намерение хорошее, но трудно осуществимое: нас окружают всторошенные ледяные поля, наших четырех пар рук маловато. К тому же приближается осень, а с нею — быстрое наступление темноты. А вот службу погоды и службу радиосвязи мы организовать сможем, это в наших силах, здесь мы сумеем принести пользу нашим полярным летчикам.


С болью в душе думаю о наших советских авиаторах, которые, может быть, оказались в тяжелой беде.


Наконец-то передав метеорологическую сводку, Эрнст решил лечь спать. Я встал и, взяв нарты и ружье, отправился за клипер-ботом, так как не исключена возможность внезапного сжатия льдов, и тогда мы останемся без резиновой лодки… Пробирался по плавучим льдам и разводьям. Тащил на себе нарты: на байдарке нет возможности переехать трещины в пятьдесят — семьдесят метров ширины, они покрыты тонкой коркой льда.


Я вытащил клипер-бот, положил на нарты, сфотографировал его и повез в лагерь. Теперь я успокоился: наш клипер-бот в безопасности.


Приготовил обед: на первое — гороховый суп, на второе — гречневую кашу и на третье — чай с сухим компотом. Пообедали сытно.


Женя с утра и до вечера непрерывно был занят гравитационными наблюдениями.


Петрович после обеда вел наблюдения двумя вертушками — над течениями и дрейфом. Вчера он думал, что вторая вертушка, опущенная на глубину четыреста метров, не работает, и несколько раз проверял ее. Сегодня он уже точно установил причины «капризного» поведения вертушки.


Это очень интересное явление, которое никто не наблюдал. Оказывается, после быстрого дрейфа льда возникает обратное течение, которое он обнаружил на глубине пятидесяти — семидесяти пяти метров. Если бы могло произойти такое чудо и наша льдина опустилась на пятьдесят метров в глубину (представляю, как «хорошо» мы бы себя там чувствовали!), то мы поплыли бы обратно и вскоре снова оказались на Северном полюсе…


После обеда мы зашли в палатку покурить и отдохнуть. Потом Петя снова работал с вертушками, изучая течения. А я взял пешню, лопату, топор, ружье, фотоаппарат и на лыжах ушел делать аэродром.


Теперь мы должны быть готовы к приему тяжелых самолетов, которые могут прилететь к нам. Это большая и тяжелая операция — очистить аэродром от торосов, бугров и других препятствий. Проработав четыре часа, сильно устал, так как одному неудобно рубить пешней лед, накладывать его на нарты и отвозить в сторону. За время работы по очистке аэродрома я много раз нагибался к холодным лужам и пил воду. Когда-то я так делал в теплые дни на охоте…


Очень было жарко, я снял с себя и меховой жилет, и суконную гимнастерку, но пот так и лил градом…


Вернулся в лагерь, приготовил чай. Была уже полночь. Я решил лечь пораньше, чтобы через несколько часов встать и отправиться работать на аэродром.


Третьи сутки у нас хорошая погода. Таких дней не было уже больше месяца. Раньше нас не покидали туманы, ветры, снег, а сейчас душа не нарадуется: тихо и солнечно.


Жаль только, что нет никакой возможности заниматься политкружком. В связи с, розысками самолета Леваневского у нас все время занято: Кренкель на радиостанции, Женя и Петрович непрерывно проводят научные наблюдения. Для сна остается мало времени.


17 августа


Заснуть так и не удалось. Когда у нас устанавливается хорошая погода, это приятно для жизни и души, но Эрнст во время штиля начинает грустить, с тревогой поглядывает на аккумуляторы, вздыхает и экономит каждое слово при радиопередаче. Вот почему мы решили ночью немного подзарядить аккумуляторы. Вместе с Теодорычем не ложились спать, всю ночь работали.


Немного отдохнув утром, я в полдень пошел работать на аэродром. Когда я уходил, Петр Петрович еще спал: он до утра работал с вертушками. Его разбудили в два часа дня. Петрович поднялся и ушел продолжать вертушечные наблюдения.


Как только я дошел до площадки аэродрома, погода начала портиться, подул сильный ветер, стало темно, надвинулся туман. Скрылось солнце, которое нас обогревало трое суток и придавало нам бодрости. Теодорыч торопливо запустил ветряк.


Вернулся в лагерь в три часа дня, сварил обед. После обеда вымыл посуду.


Эрнст надел наушники: он продолжает слушать на волнах радиостанции самолета Леваневского.


Петрович ушел к лунке работать.


Женя ведет суточные наблюдения по магнитным вариациям и будет непрерывно занят до полудня 18 августа.


Я привел в порядок нашу аптеку. Оборудовал для нее специальный ящик, в котором у нас раньше лежали конфеты. Теперь наша аптека будет висеть в палатке, а на свободное место стола, на полки и под стул Петрович перенесет свою гидрохимическую лабораторию, так как у него в палатке все замерзает.


Вечером я жарил коржики к чаю. Писал дневник. Два раза пытался слушать станцию имени Коминтерна, но ничего не удавалось. Очень досадно, когда плохая слышимость по радио. Хочется знать новости. Сидим, надев наушники, гоняясь в эфире за каждым словом.


Льдину быстро несет на запад. Началось большое торошение. У трещин нагромоздило много льда. Издали кажется, что там возвышаются трехэтажные ледяные дома. Хотел сфотографировать эти сверкающие строения, но плохая видимость заставила отказаться от съемки.


18 августа


Ночью дул сильный ветер, да еще со снегом. Всю ночь ни на одну минуту не мог заснуть.


Женя делал серию магнитных наблюдений. Теодорыч дежурил по лагерю. Только Петр Петрович до утра не просыпался.


Теодорыч то и дело выходил из палатки, закреплял ее колья. Сжатие было небольшое, хотя по силе ветра нам казалось, что теперь нас может настигнуть опасность.


Перед утром я немного заснул, но вскоре вновь проснулся и приготовил какао.


Погода все время ухудшается, идет дождь, который моментально превращается в лед. Нет возможности ходить. Все наши палатки и базы покрыты большой коркой прозрачного льда. Такой же ледяной коркой покрыты вся наша одежда, плащи. Когда мы ходим, с нас все время спадают ледяшки…


Петр Петрович непрерывно ведет вертушечные наблюдения. Дело это настолько интересно, настолько важно, что Петр Петрович уделяет ему много внимания… Открытие обратного течения на разных глубинах должно обогатить гидрологическую науку, и мы, не считаясь со своими первоначальными планами работ, стараемся делать все, что нужно для этого.


Все тайны и секреты Центрального полярного бассейна должны быть открыты! Петрович и Женя в процессе своих работ встречают такие явления, о которых научный мир не знал. Все это новое два наших научных работника стараются исследовать до конца, не считаясь ни с трудом, ни с временем.


Я делал деревянный настил в палатке, хотя снег не прекращается; приходится носить доски с наших баз, по колено погружаясь в воду.


Прослушали «Последние известия по радио». Узнали, как хорошо прошел сегодня по всей стране праздник Дня авиации.


Спать не хотелось; мы снова принялись за работу: обсыпали палатку снегом, застилали ее досками.


Петрович переносит часть своего научного оборудования в жилую палатку. Мы уступили ему наш единственный стол. Сами теперь будем писать на своих коленях; подкладывая куски фанеры.


— Хорошо тому, у кого ноги толстые! — острит Эрнст, хитро подмигивая в мою сторону.


В самом деле, к чему только не приспособишься за время жизни на льдине! Большой житейский опыт приобретаем мы здесь.


19 августа


Всю ночь лил сильный дождь, и мы опять не спали.


На завтрак жарили с Эрнстом яичницу. Потом мы занялись прожиганием горелок для примусов; Теодорыч большой мастер этого дела. Мы зажгли нашу большую лампу, хорошо накалили горелки, быстро их очистили стальной проволокой.


Эрнст передал на остров Рудольфа метеорологическую сводку, приготовленную и обработанную Женей.


Я на лыжах пошел по базам, раскрывал каждую снежную яму, отдирал с большими усилиями резиновые баулы с керосином, которые вмерзли в лед. Закончив работу на базах и приведя в полный порядок все наше имущество, я отправился в лагерь и приготовил обед.


Все собрались в камбузе, сытно поели. Мы с Эрнстом покурили. Прежде чем отдыхать, накормили Веселого.


Слушали передачу арктического выпуска «Последних известий». Мы легли на шкуры на полу нашей палатки, растянулись, как на пляже, хотя наличная жилая площадь стесняет наши движения. Все внимательно ловили каждое слово, прислушивались, чтобы не пропустить чего-нибудь, наушники плотно прижимали к ушам. Были сильно возбуждены, так как давно не слышали Москвы.


Диктор Головина (ее голос нам особенно нравится) по нашей просьбе передала международное обозрение. Душа радовалась, что в Испании доблестные республиканские части весьма основательно потрепали мятежников.


Петрович, несмотря на дождь, работал с вертушками, наблюдал за дрейфом. Он рад, что нет мороза и ему не надо нагревать воду для вертушек.


Женя весь день обрабатывает материалы гравитационных наблюдений, так как у него накопилось много записей. Он сложил свою походную палатку-лабораторию, чтобы ветер ее не порвал. После каждого сильного ветра ему приходится заклеивать эмалитом то одну, то другую палатку. Это ему надоело, так как скоро дело дойдет до того, что нечего будет и чинить: обе палатки уже разорваны.


Шелковые палатки оказались непрочными. Единственное их преимущество заключается в том, что они не пропускают воду; хотя материя и прорезинена, палатки очень слабы. Самый лучший материал для палатки — льняное полотно.


В будущем, конечно, брать шелковые палатки в такие экспедиции не следует. Меня привлекли их легкость и малый объем. Теперь я убедился, что это непрактичный и непрочный материал.


Послезавтра наступает трехмесячный юбилей нашего пребывания на льдине. Я подсчитывал, сэкономили ли мы продукты и горючее. Оказалось, что одного бидона с продовольствием, который мы предполагали расходовать в течение десяти дней, достаточно нам на пятнадцать дней. Получается очень большая экономия. У нас осталось сорок бидонов с продовольствием; можем прожить на льдине больше года. Имеется почти на два года горючего. Осталось много меховой одежды. Только носки и белье мы меняем раз в два месяца; теперь надо будет переодеваться ежемесячно.


Очень жаль, что у нас нет бани. Но пока мы обходимся кустарным способом: раз в месяц моем друг другу голову и шею. Только наш Веселый часто уходит к естественным озерам, которые образовались на льдине, и пытается там выкупаться. Мы весьма строго наблюдаем за ним.


20 августа


Отвратительный день: ветер, снег.


Эрнст, как всегда, после утреннего завтрака ложится спать: целую ночь дежурил.


Женя обрабатывает материал по магнитным вариациям.


Петр Петрович ушел к вертушкам, продолжая изучать течения.


Я остался один в лагере и приводил в порядок кухню.


Надо было проверить, как ведет себя трещина: она все чаще внушает мне тревогу. Взяв ружье и бинокль, я долго бродил на лыжах по льдине. Пока никаких осложнений не предвидится. Правда, далеко уходить нельзя, так как мешает сильный туман: видимость едва достигает пятидесяти метров; отойдешь немного в сторону — и лагерь уже исчезает из поля зрения.


Возвращаясь к жилой палатке, я встретил Женю. Он тоже шел на лыжах.


— Решил размяться и обследовать льдину, — сказал он.


— Давай вместе, — предложил я.


Мы пошли осматривать трещину подальше; вдвоем веселее, и безопаснее. Ушли на южную сторону. Весь этот район завален огромными глыбами льда. Я едва различаю свой лыжный след: десять дней тому назад ходил здесь Все засыпано снегом. Вместе с Женей прошли вдоль трещины около километра. В сущности от трещины уже ничего не осталось; вдоль края льдины образовался большой вал, за которым уже видна вода. Женя пригляделся и заметил:


— Смотри, что-то плавает там… подозрительное… Наверное, водоросли; надо будет взять для Пети. Он исследует их под микроскопом.


Женя начал карабкаться по ледяному валу, достал водоросли. аккуратно завернул их в бумагу.


Прибыли в лагерь и передали находку Петровичу. Он сразу же засел за микроскоп. Долго смотрел и говорит:


— Очень интересная находка. Я сам пойду.


Петрович стал на лыжи и отправился туда, где мы были утром. Он вернулся с большой добычей: собрал в бутылочку все водоросли, которые плавали в этом районе. Внимательно и долго разглядывал их под микроскопом в лаборатории.


После работы на аэродроме я решил нажарить для ребят коржиков, так как их у нас давно не было. Я намешал большую кастрюлю теста, но что-то у меня получалось неправильно. Хозяйки, очевидно, будут надо мной смеяться. Вместо того чтобы насыпать муки, а потом разводить водой, я сделал наоборот: налил полкастрюли воды и начал туда засыпать муку. Все сыплю и сыплю муку, а тесто у меня получается жидкое. Пришлось жарить коржики до поздней ночи. Приготовил кофе, который очень любит Теодорыч. Мы с ним вдвоем, не дожидаясь прихода ребят, хорошо «заправились».


Между прочим, приготовление коржиков приносит еще пользу и в «гигиеническом» отношении: после замешивания теста руки становятся заметно чище.


Скоро должны прийти Женя и Петя. Для них я приготовил еще какао. Через час должны будем втроем пойти на аэродром расчищать торосы. Один только Эрнст остается в лагере у своего радиоприемника.


Последнее время наша деятельность подчинена задачам спасения экипажа самолета Леваневского. Мы ведем только самые необходимые научные наблюдения и радиовахты. Все остальное время приходится упорно работать на аэродроме, расчищать площадки на случай посадки больших самолетов Водопьянова, Молокова и Алексеева на станции «Северный полюс».


…Погрузили лопаты, пешни и поехали на аэродром. Сбросили с себя меховые тужурки. Работа закипела. Погода отвратительная: туман и снег. Мы промокли, но продолжали энергично трудиться.


Все-таки в подобных условиях работать тяжело. К тому же приходится далеко бросать лопатой мелкий лед и таскать крупные куски торосов. Изредка мы прекращали работать и отдыхали. Один такой перерыв я использовал для того, чтобы сходить в лагерь и разогреть обед.


21 августа


Сегодня у нас традиционный праздник — юбилейный день посадки на лед Северного полюса. Уже три месяца мы живем в нашем ледяном лагере. По этому поводу я приготовил к обеду сладкое блюдо. Перед обедом мы выпили по рюмке коньяку.


Эти дни мы так много работали, что руки и тело ноют. Когда сегодня вернулись после расчистки аэродрома в палатку и присели отдохнуть, не прошло и получаса, как все заснули.


Проснувшись, я взглянул на ребят и невольно рассмеялся: каждый спал в той же позе и на том же месте, куда сел отдохнуть. Решил всех разбудить. Это не так-то легко удалось: после тяжелых трудов и зверской усталости, которая сейчас всех нас охватывает, братки пробуждаются лишь от долгих криков и увещеваний. Наконец-то ребята проснулись, разделись, забрались в спальные мешки и снова заснули крепким сном.


Мы все заняты судьбой экипажа самолета Леваневского. Наша радиостанция непрерывно следит за эфиром, и потому никакой связи с семьями у нас в последние дни нет. Ребята немного нервничают: мы привыкли часто получать сообщения из дома. У Петровича родилась дочь, но он даже не знает, какое ей дали имя. Все мы его успокаиваем:


— Ничего, плохо не назовут…


22 августа


Позавтракав, снова отправились на аэродром. Захватили с собой флажки, чтобы укрепить их на льдине и этим очертить границы площадки для возможной посадки На этот раз с нами пошел и Эрнст. Он захватил киноаппарат, чтобы снять отдельные эпизоды нашей работы. В течение нескольких минут он выполнил все свои кино- обязанности и присоединился к нам: расчищал ледяное поле и отвозил лед. Работа пошла скорее: должно быть начинаем втягиваться.


Мы уже разрушили последнюю большую гряду торосов. Под ударами наших пешней она быстро рассыпалась. Я осмотрелся кругом: исчезли бугры, исчез ледяной вал, поле стало гладким. Сейчас мы мечтаем о морозе. Если бы температура понизилась, наше «летное поле» укрепилось и мы смогли бы принимать большие самолеты.


После полудня ушел варить обед, а ребята продолжали работать до вечера. Неожиданно сквозь облака прорвалось солнце. Правда, ненадолго, но и этого было достаточно, чтобы вызвать большую радость у Жени Федорова, который сразу начал определять по солнцу наше местоположение. Вечером мы уже передавали на материк новые координаты; за эти шесть дней нас отнесло немного на север.


Настроение у всех приподнялось: рады, что наша работа быстро подвигается. К тому же сегодня начали поступать радиограммы с материка. Больше всех получил Теодорыч: он сидит и молча улыбается. Но настроение у него хуже, чем у нас: он болен, и наш врач Петрович уже попечительствует над ним. Ширшов говорит, что у Теодорыча небольшое отравление колбасой. Наверное, Эрнсту попал плохой кусочек. Бедняга мучается уже третьи сутки.


После обеда Петя час отдохнул и снова приступил к работе с вертушками.


Женя обрабатывал материалы по магнитным вариациям.


23 августа


День начинается размеренно, как в военном городке, по точному и заранее намеченному расписанию. Эрнст будит Женю, который выходит на улицу, делает метеорологические наблюдения, вручает сводку Теодорычу, а тот в свою очередь передает ее на остров Рудольфа. Потом мы все собираемся на кухне. Завтракаем, пьем чай, курим и расходимся каждый по своему делу.


Петрович приступает к очередному спуску вертушки. Женя собирает инструменты, чтобы идти на аэродром, но в это время на нас обрушивается крупный, мокрый снег. Мы боимся промокнуть, так как сушить одежду негде. Поэтому воздерживаемся от путешествия на аэродром и сидим в палатке. В свободное время делаем флажки для аэродрома. Я принес в палатку черный сатин (даже это оказалось в нашем полюсном «универмаге»), разрезал его на куски. Привязываем флажки к палкам.


Вскоре снег прекратился, но весь наш лагерь окутан густым, непроницаемым туманом. Окружающий мир закрыт для нас. Все же решили двинуться «в поход», закончить очистку аэродрома. В лагере остался только один Теодорыч, который продолжает работать на своей радиостанции: он не снимает наушников.


На аэродроме работа шла успешно. Полностью закончили очистку ледяной площадки. На всякий случай решили найти место для второго аэродрома. В течение двух часов «ощупывали» каждый участок льдины, осматривали торосы и бугры, но подходящей площадки не обнаружили. Может быть, нам мешает туман: все закрыто какой-то сплошной пеленой…


Мы решили прекратить поиски, чтобы завтра с утра возобновить их. Женя к тому же сообщил, что давление барометра поднимается, значит, погода должна улучшиться.


Приехали в лагерь, привезли все инструменты: пешни, лопаты. Петя, не отдыхая, пошел к своим вертушкам, а Женя разложил на коленях записи по гравитации и начал их обрабатывать.


К нам опять заявилась неожиданная гостья, которая вызвала большое оживление: в лагерь прилетела чайка. Я выбежал из палатки, пять раз выстрелил, но без всяких результатов: попасть пулей в летящую птицу трудно.


Вечером слушали «Последние известия по радио». Передавали, что в Москву вернулись из Америки герои трансполярного рекордного перелета: Михаил Громов, Андрей Юмашев и Сергей Данилин. Москва торжественно их встретила. Душа радовалась за славных героев. Молодцы ребята! Пусть знает весь мир, на что способны советские люди.


Перед тем как ложиться спать, снова испытал большую радость: получил от Володички радиограмму. Там, на земле, люди не представляют, как сильно согревает здесь хотя бы маленькая весточка от близких, друзей. Перечитывая радиограмму, я заметил, что она была отправлена из Москвы еще 16 августа и, следовательно, «путешествовала» больше семи суток. Мне понятно, в чем дело: радиостанции Арктики были заняты наблюдениями за самолетом Леваневского и задерживали передачу личных телеграмм.


24 августа


Все — Петрович, Женя и я — проснулись от возгласов «ура!». Кричал Теодорыч. Он, как всегда, ночью дежурил и утром принес нам весть о хорошей погоде. Действительно, светит солнце, легкий мороз — минус четыре градуса.


Теодорыч еще не совсем оправился после злополучной колбасы. Ночью у него была рвота. Смотрю на Кренкеля с тревогой: лицо у него зеленое, он осунулся и похудел. Наш врач Петр Петрович Ширшов ругается и кричит, что Теодорыч не выполняет его указаний. Он стоит в палатке и серьезно напоминает:


— Если хочешь вернуться домой здоровым, знай: каждое мое слово должно быть для тебя законом. Иначе я не отвечаю за последствия.


Теодорыч очень любит свою семью, хочет, конечно, вернуться домой здоровым и торжественно дает обещание, что отныне все указания Петра Петровича будут им выполняться беспрекословно: он будет строго соблюдать режим. Теперь он уже не ест ни коржиков, ни шоколада, а готовит для себя «диетическое блюдо» — рисовую кашу.


Итак, Эрнст перешел на диетический режим. Когда мы вернулись с аэродрома, он приготовил нам яичницу, а сам сидел в стороне и пил чай. Увидев, что мы, усталые и проголодавшиеся, с жадностью набросились на сытный обед, Теодорыч отвернулся: слишком велик был соблазн разделить с нами трапезу… Мы его хорошо понимали и предложили пройтись вокруг палатки, пока мы пообедаем; Эрнст согласился и вышел.


После обеда мы втроем, забрав флажки, отправились искать новую площадку для аэродрома. Прошли большое расстояние взад и вперед по льдине: то много луж, то не хватает минимальной площадки для пробега самолетов, то слишком большие торосы, для расчистки которых потребуется не один день. Словом, подходящего места не нашли.


Спустя шесть часов вернулись в лагерь, взяли с собой инструменты и снова ушли на старый аэродром очищать поле. Здесь мы работали до позднего вечера, больше не хватило сил, пешни вываливались из рук. Трудно даже передать, как мы все устали; медленно брели к своей палатке…


Прежде всего зашли на кухню, закусили, напились чаю, но без всякого аппетита. Потом перешли в жилую палатку. Все улеглись, а я присел в стороне и стал писать дневник. Однако карандаш плохо повинуется…


Включил радио и с удовольствием слушал передачу оперы из Москвы. Очень приятно сидеть на льдине, в палатке, и слушать Москву, музыку, пение. Петр Петрович тоже проснулся, услышав музыку, и сказал:


— Это Москва!


— Да, это наша Москва! — ответил я.


После музыки спать расхотелось. Я вышел из палатки; погода хорошая, мороз пять градусов. Это меня радует: лужи подмерзнут и поверхность нашего аэродрома укрепится.


Вода — наш враг. Сырость и мокрая одежда грозят нам ревматизмом. Как только начинается таяние, вода проникает в наши палатки, пробирается к приборам, размывает продуктовые базы… Хотя сорокаградусный мороз тоже не очень сладок, но лучше уж мерзнуть, чем сидеть в воде, в сырости. В палатке у нас тепло — плюс восемь градусов; это арктическое солнце обогревает нас.


Ночью получил радиограмму из Москвы: нам предлагают следить за полетами американского арктического исследователя Вилкинса, который вылетает на розыски экипажа Леваневского из Коппермайна (северное побережье Канады). Мы в точности выполняем указания Главного управления Северного морского пути.


25 августа


Продолжаем очищать аэродром. Только на один час Петрович уходил к своей вертушке, а потом снова присоединился к нам. Втроем, дружно, как косари на лугу, идем мы друг за другом, срубаем ледяные гряды, торосы, бугры. Работа спорится и быстро подвигается. Тщательно выравниваем аэродром. Думаю, что через два дня он будет уже вполне готов.


Когда шли к лагерю, я обратил внимание на цвет неба. Оно стало каким-то сизым.


— Эти облака предвещают шторм, — сказал я товарищам, вспомнив, как севастопольские рыбаки, с которыми в молодости ходил в Черном море, рассказывали мне о всяких приметах.


Капитаны судов боятся подобных предвестников шторма и, завидев их, стараются укрыться в тихой бухте. Но у нас здесь нет безопасных заливов и бухт. Единственное место, где можно спрятаться от шторма, — это наша палатка, и мы заторопились к ней.


Не успели еще раздеться, как Теодорыч сообщил, что начал дуть сильный ветер. Эрнст решил зарядить аккумуляторы, но с ветряком что-то случилось. Очевидно, загрязнились щетки и кольцо. Несмотря на начинающийся шторм, Эрнст взял стремянку, полез наверх, почистил щетки и кольцо, снова закрепил их, и только тогда наше «энергетическое сердце» начало работать.


Усталые, мы быстро разделись и забрались в свои спальные мешки.


Перед тем как заснуть, мы разговорились о том, сколько времени человек может прожить в полном одиночестве на льдине.


— Я думаю, — сказал Ширшов, — что после года жизни он привыкнет, и его уже не будет тяготить отсутствие людей…


— Без людей вообще трудно жить, — ответил я. — Нам известно, что весь наш труд будет передан науке, народу; общение с народом всегда придает много сил и бодрости. Каково же одинокому?.. Но тоска по родным людям, желание видеть и говорить с близкими, друзьями, все время подталкивает; хочется скорее вернуться на Большую Землю.


— Конечно, мы не одиночки-ученые, — заметил Женя, — и за каждым из нас стоят люди, которых хочется видеть и с которыми приятно встретиться… Сколько радостей доставляет, например, телеграмма от жены…


— На всех полярных станциях, где мне приходилось работать, я быстро привыкал к одиночеству, — повернувшись и сняв наушники, вмешался в наш разговор Кренкель. — Но в первые годы моей жизни в Арктике бывали и тяжелые моменты.


— Большую пользу приносит радио, — сказал Ширшов. — Оно не только уничтожает расстояние, но и сближает людей, создает такое ощущение, будто люди находятся где-то совсем близко, рядом…


— Конечно, конечно, — поддержал Петровича Женя, засыпая. И через мгновение мы уже видели его свернувшуюся спящую фигуру.


— Давайте спать! Завтра будет много дела — приближается шторм, — сказал я.


— Теперь не скоро уснешь, — ответил Ширшов. — Шторм, кажется, уже начался…


Вскоре мы все же уснули.


Ночью разыгрался жестокий шторм. Казалось, будто по нашей брезентовой крыше бегает — самое малое — тысяча чертей… Крупные капли дождя барабанили над нами, не давая покоя. А за палаткой завывал ветер.


26 августа


С большей силой свирепствует шторм. Не прекращается дождь, временами идет снег. Не хочется вылезать из палатки, но надо идти работать. У каждого из нас свои обязанности, свои сроки работы и своя размеренная жизнь, требующая точности, выдержки, аккуратности.


Во-первых, нужно было сделать метеорологические наблюдения и передать их на материк. Этим занялся, как всегда, Женя. Мокрый, он вернулся в палатку и долго не мог согреться.


Во-вторых, надо продолжать научные работы. Петрович надел плащ, ушел опускать вертушку. По мнению Пети, льдину сейчас сильно несет в западном направлении. Скоро он, очевидно, придет и скажет, подтвердилось ли его предположение…


Затем Ширшов начал переносить свою лабораторию, так как в палатке, где помещались его приборы, набралось не меньше двух ведер воды, а прорезиненный пол не пропускает ее; вода превратила оленьи шкуры в мокрые, грязные тряпки.


Женя во время плохой погоды обычно обрабатывает материалы научных наблюдений. Обе свои палатки — гравитационную и «магнитную» — он сложил, накрыл приборы, так как сильный ветер угрожал сорвать и повредить их.


Наш аэродром, на который мы затратили так много сил, сейчас стал неузнаваем: все флажки, расставленные вдоль льдины, сорвало и засыпало снегом. Вокруг нашей палатки возникли сугробы. Нарты засыпаны, и завтра их придется отыскивать.


Петрович рассказывает, что, прежде чем опустить вертушку в лунку, надо в течение часа выбрасывать мокрый снег. Мотор наполовину засыпан, продовольственная база тоже скрылась под снегом.


Как только утихнет пурга, мы начнем откапывать из-под снега все свое хозяйство. Такова наша жизнь: сперва мы терпели лишения от нашествия талой воды, а теперь нас начали донимать пурга, ветер, снег. Мы предвидим, что снежные заносы будут нашими постоянными спутниками на льдине.


Я ушел на кухню. С ужасом увидел, что она тоже занесена снегом. Внутри тоже снег и снег… Работать на кухне в рукавицах неудобно, а голые руки мерзнут; не знаю, как быть…


Барометр продолжает падать.


27 августа


Непогода нас совсем измучила: дождя уже нет, но снег идет непрерывно.


После ночного дежурства Эрнст хотел лечь спать, но потом вспомнил, что нужно пустить ветряк и зарядить аккумуляторы. Ветер сильный и порывистый, однако ветряк не дает энергии. Эрнст стоит и рассуждает: что же это такое?


Все вчетвером отправились к ветряку, разобрали его. Дул сильный ветер, но мы терпели. С амперметром проверяли каждый провод: ток есть! Наконец нашли дефект: колодку, в которой находятся две медные щетки, забило снегом, щетки замерзли. Мы быстро устранили этот дефект, снова собрали ветряк и запустили его.


Все промокли, но зато аккумуляторы ожили.


Утром наблюдали необычайно красивое зрелище. Ночью было значительное сжатие, и против нашей палатки наторосило большую гряду разноцветных льдов. Петрович обнаружил внутри льда много замерзших водорослей; они-то окрашивают торосы в разные цвета.


Вид всего лагеря сильно изменился. Вокруг образовались новые снежные сугробы, валы, бугры. Работая у лунки, приходится выгребать лопатой снег. Этим и был занят Петя. Мы с Женей пошли ему помогать.


В течение дня мы пять раз опускали вертушку на разные глубины. Таким образом, нам удалось даже во время пурги определить скорость и направление нашего дрейфа.


Перед вечером к лунке пришел Эрнст; он тоже помогал вести гидрологические наблюдения.


Мы сегодня промокли еще больше. Однако в палатку не торопились, хотелось закончить работу. Отпустили только Теодорыча, которому надо было готовить обед. Через час он нас позвал, и мы пошли в палатку.


После обеда я принес в палатку примус и зажег. Мы развесили рубахи; это единственный способ просушить нашу одежду.


Пока сушились рубашки, Петрович занялся обработкой проб, взятых с гидрологической станции, которая была сделана несколько дней назад. Женя подбирал материалы своих наблюдений по астрономии.


Научные приборы мы перенесли в жилую палатку: здесь теплее и удобнее. Внутри нашего «дворца» теперь разместилась комплексная «академия»: тут и радиостанция, и гидрохимическая лаборатория, и канцелярия, и квартиры научного персонала; в уголке приютилась кинофотолаборатория.


На дворе — полтора градуса мороза. Вечером я разыскал и откопал нарты. Других предметов нашего большого хозяйства я не трогал, потому что снег продолжает сыпать с прежней силой: не успеешь очистить, как снова все заваливает.


28 августа


Мы с Эрнстом всю ночь бодрствовали: он дежурил, а мне почему-то не хотелось спать. Вскипятили чай, не спеша тянули приятную горячую жидкость, тихо беседовали о Москве. Мы отчетливо и ясно представляли себе каждый столичный час…


Пурга и ветер не прекращаются. Петрович встал и ушел к лунке работать с вертушками, не обращая внимания на погоду.


— После обеда приступим к полной гидрологической станции, — сказал он, уходя.


Эта работа займет целые сутки.


Женя занялся обработкой материалов по магнитным вариациям и атмосферному электричеству. Теперь он сразу, не откладывая, обрабатывает данные научных наблюдений. Завтра Женя собирается снова устанавливать научные приборы в павильонах.


Нашу льдину очень быстро несет. Очевидно, мы уже простились с 87-м градусом северной широты. Если завтра появится солнце, оно нам скажет (через астронома Федорова), где мы находимся.


Теодорыч все время следит по радио за воздушными кораблями, которые наша страна послала сейчас в Арктику на поиски пропавшего самолета Леваневского при перелете Москва — США.


Передали в «Правду» корреспонденцию. Давно не писали в газеты, так как радиостанция была сильно загружена.


После обеда пурга прекратилась. Я отправился на лыжах проверять аэродром. Флажки разбросаны и засыпаны снегом; пришлось их снова устанавливать.


После обхода аэродрома я откопал нарты и бидоны. Завтра буду продолжать раскопки остального хозяйства. Вообще после пурги я скорее напоминаю археолога, чем начальника станции «Северный полюс».


Продолжаю дописывать вторую статью для «Правды»: «Сто дней на дрейфующей льдине».


Послал Володичке небольшую телеграмму. Как-то она себя там чувствует? Всегда с теплотой думаю о ней, моем замечательном друге.


29 августа


Снова поехали на клипер-боте осматривать аэродром. Но без солнца трудно определить состояние поля. Когда мы вернулись, Женя тоже произвел раскопки и установил палатку-павильон.


Петрович очистил лунку от снега и начал вертушечные наблюдения.


Вечером я ремонтировал кухню; на брезент приходится накладывать заплату, потому что ветер начал уже хозяйничать в супах и борщах.


Как только показалось солнце, Женя определил координаты: мы находимся на широте 86 градусов 55 минут.


Я продолжал откапывать мотор, стремянку, ведра, бидоны. Все это занесено снегом, все приходится нащупывать и вытаскивать.


То и дело я спрашивал себя:


— Где же ведра?


— Куда девались бидоны?


— Где искать нарты?


— Что может означать недавно образовавшийся бугор у нашей палатки?


Эрнст тоже ходил вокруг палатки и по размерам сугробов определял: где засыпаны нарты, где притаилась стремянка, где можно искать пешни.


Я никак не ожидал, что снег так быстро скроет все имущество станции.


— А как на базах? — спросил Кренкель.


— Был там, — ответил я. — Все находится под снегом… Нужно, должно быть, после каждой пурги производить серьезные очистительные работы.


— А если каждый день будет пурга? — усмехнулся Эрнст.


— Что ж, тогда придется каждый день очищать нашу «усадьбу», иначе все мы очутимся под снегом, и тогда нас даже самолеты не найдут…


Пили чай в новой тесной кухне, которую мы устроили на время ремонта старого помещения камбуза. Чувствуем, как крепчает мороз. Это нас радует.


Ночью в жилой палатке стало холодно. Мы быстро спрятались в спальные мешки. Скоро, очевидно, уже придется утеплять палатку, надевать на нее полотно с прослойкой гагачьего пуха и согревать внутри примусами.


Легли пораньше, так как придется рано встать и продолжать раскопки. Сейчас заберусь в спальный мешок, постараюсь скорее согреться и заснуть. Для этого надо прежде всего ни о чем не думать…


30 августа


Петя наложил заплаты на брезент кухни и ушел к лунке.


Я с утра очищал все три базы от сугробов. Удивительно, как снег забивается во все уголки и щели. Я сделал выступы вокруг жилой палатки. Замазывал все дыры снегом. Мороз быстро схватывал «замазку» — получалась довольно оригинальная цементовка. Кроме того, я соорудил из снега нечто вроде завалинки или скамейки у нашего жилья; в свободные часы можно будет сидеть на этой завалинке и мечтать… Но найдутся ли у пас эти свободные часы? Думаю, что до конца дрейфа вряд ли!


Эрнст снова вспомнил о своих киноделах, снимал эпизоды работы на лунке и лебедке. Ему удалось, между прочим, снять процесс опускания батометров и вертушки.


Установив гидрологическую палатку, мы ушли обедать. Потом Петрович окончательно укрепил палатку и до поздней ночи продолжал работать с вертушками.


У Федорова шелковая палатка быстро рвется, и поэтому Петя совершил великодушный поступок: отдал ему палатку, где находилась гидрохимическая лаборатория. Женя оборудовал здесь гравитационную обсерваторию.


Никому не рекомендую брать в Арктику шелковые палатки: солнце выжигает их, а ветер рвет на мелкие кусочки.


На льдине туман, температура — минус пять градусов. В северной части нашего поля немного наторосило, но сама льдина невредима.


Идет уже четвертый месяц нашего дрейфа. Пока все протекает благополучно.


Август ознаменовался большим перемещением нашей льдины: по прямой линии пройдено семьдесят миль со средней скоростью 2–3 мили за сутки. Особенно быстрым был дрейф с 7 по 12 августа, когда за пять суток наша льдина прошла сорок миль.


В августе были взяты три гидрологические станции: две — до глубины тысяча метров, одна — до четырех тысяч метров. Еще одна глубинная станция была сорвана во время быстрого дрейфа, когда вытравленный трос загнало под лед.


Проведены серии вертушечных наблюдений над течениями верхних слоев моря, возникающими вследствие дрейфа льда.


В августе взяты также три гидробиологические станции: одна — на глубине до тысячи метров и две — в поверхностных слоях океана.


Еще одна радость: к нам прилетела с юго-запада, из Гренландии, чайка; она пролетела, прокричала что-то на своем птичьем языке и исчезла.


31 августа


Мы встали в шесть часов утра. Собрали из-под снега доски, нарты, фанеру — словом, все то, что было занесено пургой.


Женя занялся гравитационными наблюдениями. Приборы уже больше не мучают его: теперь они не подтаивают и не перекашиваются.


Петрович снова ходил к лунке делать вертушечные наблюдения. До вечера он произвел полную серию наблюдений над дрейфом и течениями. Интересно, нас снова быстро понесло на юг.


После обеда Петрович освобождает гидрологическую посуду для следующей станции. Чтобы сделать это, ему придется обработать пробы всех предыдущих наблюдений. Предчувствую, что сегодня у Пети будет бессонная ночь; но это уже не впервые. Ширшов привык работать полные сутки и часто без отдыха.


Днем мы втроем ходили на лыжах осматривать нашу трещину. Много льдов наторосило вокруг нас. Прощупали все торосы: они довольно крепкие.


Вернулись обратно в лагерь успокоенные, но настороженные: теперь наступает пора осенних штормов, во время которых надо быть готовым ко всяким капризам и коварствам арктической природы.


С острова Диксон транслировали арктический выпуск «Последних известий по радио». Потом выступал ансамбль Заполярного театра. Песни в его репертуаре хорошие, но голоса у артистов слабые. Хочется послушать что-нибудь сильное, яркое, душевное. Это поднимает настроение.


Петрович уходил к вертушке. Ночью он вернулся и сказал:


— Наш дрейф продолжается с прежней скоростью… — Больше он не проронил ни одного слова, разделся и сразу же заснул: усталость дает себя знать,


СЕНТЯБРЬ


1 сентября


У же вторые сутки Женя, не отрываясь, сидит за приборами. Каждый час у него есть пятнадцать свободных минут. Но и эти минуты он не отдыхает. Ему нужно про верить по радиосигналам хронометры. Сегодня Федоров так увлекся работой, что составил метеорологическую сводку для передачи на остров Рудольфа с опозданием на пять минут.


Женя передал в Ленинград результаты своих научных наблюдений. Мы стараемся все добытое нами в труде пересылать по радио на Большую Землю. Жизнь каждого исследователя принадлежит народу, и крупицы опыта или мудрости живут века, потому что народ бережно хранит итоги научного труда своих сынов. Решили на всякий случай — мы ведь живем на льдине, а не в санатории! — по слать в Арктический научно-исследовательский институт большую радиограмму. Она начинается следующими фразами— сухими, но полными глубокого смысла:


«За истекшее время определения склонения и горизонтальной составляющей сделаны в двадцати точках, определения наклонения — в десяти, вариации отсчитывали в течение ста семидесяти часов»…


Петрович продолжал вертушечные наблюдения и к обеду успел уже закончить две серии. Одновременно он занимался установкой в жилой палатке аппарата для получения дистиллированной воды. В палатке зажгли примус, и скоро всем нам стало тепло. Чтобы не промокли шкуры, я сделал большой поднос из жести, на который Петрович поставил примус и аппарат для перегонки воды.


Приступил к ремонту примусов, так как Ширшов взял единственный исправный с кухни.


В жилой палатке Температура — Плюс три градуса, а на дворе — минус пять.


При осмотре нашей льдины обнаружили новые торосы. Оказывается, ночью льдину опять немного поджало. Трещина приблизилась к нам. Размеры ледяного поля, на котором мы живем, все уменьшаются.


Теперь лагерь расположен только в ста двадцати метрах от трещины, но это не вызывает у нас особой тревоги, потому что в крайнем случае мы сможем перейти на другую льдину — большего размера (конечно, лишь при том условии, если не будет сильного сжатия льдов). Думаю, что полярную ночь нам удастся провести на нынешнем ледяном поле.


Ветер совсем стих, но зато нас снова окутал густой и непроницаемый туман. С трудом мы пробираемся от базы к базе; приходится брести ощупью, чтобы не попасть в трещину. В тумане мы стараемся не особенно много «путешествовать» по льдине, — это опасно.


Петр Петрович долго работал у лунки. Он притащил двадцать баночек с пробами воды. Петрович шутит:


— Принес все население Центрального полярного бассейна…


В полночь он перевел микроскопических жителей океана в бутылочки со спиртом. В таком виде они поедут на материк и будут там детально изучены. Между прочим, некоторые морские рачки светятся в темноте.


Я дежурю по лагерю, пока Эрнст спит. Сырость дает себя чувствовать. У нас троих: у Эрнста, Петровича и у меня — болят суставы рук и ног. Теодорыч говорит, что это ревматизм. Когда вернемся на материк, поедем в Мацесту, и там нас быстро вылечат.


Доктор Новодерешкин (с острова Рудольфа), которому мы сообщили о ревматических явлениях, передал нам по радио много советов. Он рекомендовал принимать на ночь горячие ванны, а затем десять минут после ванны натирать суставы ихтиоловой мазью с какой-то смесью; спать в перчатках; утром мыть руки мыльным спиртом…


Какие бывают наивные люди! У нас, как известно, не имеется ванны; чтобы выполнять эти советы, нам нужен спирт, а у нас его нет. Даже для научных работ мы добываем спирт из коньяка.


Мы ответили доктору шутливой радиограммой:


«Первое — ванна отсутствует, второе — состав мази неясен, третье — буде спирт обнаружится, хотя бы мыльный, употребим вовнутрь»…


Настроение у всех хорошее: весь день шутим и смеемся.


2 сентября


День выдался исключительно хороший; ослепительно яркое солнце, глубокое бескрайнее небо. Солнце взошло в четыре часа утра. Эрнст, который в ночное время регулярно ведет наблюдения за всем, что происходит вокруг нас, разбудил Женю:


— Можно делать астрономические наблюдения, — сказал он.


Женя вышел из палатки с теодолитами. Потом он отправился на лыжную прогулку вокруг льдины.


Вскоре встал и я, пошел осматривать трещину; все время нужно следить за нею. Когда подходил к кромке льдины, опять увидел лахтака. Может быть, это наш старый знакомый, которого мы еще прежде видели? Лахтак бился мордой об лед и, как только заметил меня, быстро скрылся в воде. Он сделал это так молниеносно, что я не успел даже выстрелить. Вернулся в лагерь сообщить, что у нас новый сосед: лахтак живет рядом.


Предложил друзьям воспользоваться хорошей погодой, которую мы так долго ждали, и заняться киносъемкой; хотелось запечатлеть на пленке детали нашего быта, забавные (несмотря на их трудность) условия жизни, эпизоды научных наблюдений. Пришлось стать режиссером и просить Кренкеля, Ширшова или Федорова нагнуться, повернуть голову, не смеяться, не смотреть в аппарат. Кинодеятели поймут мое положение… Тем более что мои «актеры» не отличаются особой фотогеничностью.


Женя после киносъемок сообщил, что, по его предположениям, мы находимся уже на 86-й параллели.


Пётр Петрович к обеду закончил серию вертушечных наблюдений и приступил к промеру дна. Груз опускался на дно океана до позднего вечера. Теперь нам предстояло его выбирать. Обычно мы делаем это «авралом», крутим лебедку по двое: я с Женей, а Эрнст с Петровичем. Поочередно выбираем по триста метров троса.


Это изнурительная работа, но мы уже привыкли к ней. Я на личном жизненном опыте убедился, что человек, если только у него есть ясная цель и упорный характер для достижения этой цели, преодолевает все препятствия, как бы велики они ни были.


Подняли груз примерно к часу ночи. Глубина океана под нами — четыре тысячи двести девяносто три метра.


Пришли в жилую палатку, и у меня почему-то разболелась голова. Не дожидаясь чая, я принял порошок фенацетина. Сейчас ложусь спать.


…Женя обычно, когда мы засыпаем, садится обрабатывать свои дневные наблюдения по гравитации и атмосферному электричеству. Он работает много, потому что хочет наверстать время, затраченное на подготовку аэродрома.


Петр Петрович решил не спать и, немного отдохнув, отправился брать очередную глубоководную станцию. Он вернулся только в семь часов утра — усталый и продрогший. Забравшись в спальный мешок, Петрович сказал:


— На дворе температура — минус двенадцать… — и сразу заснул.


3 сентября


Женя с утра был занят изучением магнитных вариаций.


Я приступил к постройке кухни. Мы впервые в Арктике применили в «зодчестве» такой необычный материал, как мокрый снег. Оказалось, что мокрый снег, из которого мы делаем ледяные кирпичи, практичен и крепок. Вскоре ко мне на помощь пришел Теодорыч. Вдвоем работали на строительстве кухни до двух часов ночи. Дело идет хорошо, и надеюсь, что через два дня кухня будет готова. Мы собираемся торжественно отпраздновать ее открытие.


Петр Петрович проспал только три часа и снова ушел к лунке делать серию вертушечных наблюдений. Он пробыл у лунки до вечера, вернулся в палатку и снова лег спать. Мы его не будили, а в полночь он сам проснулся, быстро и молча оделся и опять ушел к лебедке. Петру Петровичу предстоит еще опустить серию батометров на глубину до четырех тысяч метров; стало быть, ему снова придется работать сутки без сна.


Женя спал тоже только три часа. Да и в ближайшие дни ему вряд ли удастся выспаться: у нас много дел.


Доктор Новодерешкин с острова Рудольфа в ответ на нашу ироническую радиограмму в таком же веселом тоне снова советует нам беречь себя. В заключение он глубокомысленно замечает, что «теплота в теле усиливается пребыванием индивидуума в спальном мешке, а также употреблением в пищу жирных супов»… На этом мы закончили нашу медицинскую дискуссию.


Продолжаем строить кухню. Интересно наблюдать, как замерзает мокрый снег, приобретая все более правильные формы. Если опыт удастся и кухня окажется достаточно крепкой, мы построим из снега склад и научные павильоны для гравитации и астрономии. Может быть, соорудим еще ледяной домик для изучения магнитных вариаций. Словом, у меня уже созрел план сооружения целого ледяного городка или, вернее, «полярного архитектурного ансамбля». Этот план вполне осуществим в ближайшее время.


После работы, в два часа ночи, мы с Эрнстом согрели себе на примусе чай, подсушили наши костюмы. Вот проблема, о которой мы начали думать только на льдине: негде сушить одежду. Но кто мог предположить, что на льду в этих широтах будет так много воды?! Эрнст надел наушники, а я сел писать дневник. Карандаш в руках не держится; так сильно болят руки от работы лопатой: мокрый снег очень тяжел.


4 сентября


На душе у меня радостно: получил от Володички телеграмму. Хорошо, что она наконец уехала лечиться!


Наши молодые товарищи Петр Петрович и Женя снова не спали всю ночь: вели научные наблюдения. Женя про должал суточную серию по изучению атмосферного электричества и одновременно вел наблюдения за магнитными вариациями, а Петрович был занят глубоководной станцией.


Мы с Эрнстом легли спать в три часа ночи, встали в семь утра и начали лепить стены кухни из мокрого снега; уже возвели две стены. Потом Эрнст помогал Петру Петровичу вытаскивать тросик с батометрами, которые были опущены на четыре километра в глубь океана.


Я все время находился на «кухнестрое» (так мы прозвали строительство домика общественного питания станции «Северный полюс»), выполняя одновременно роли архитектора, десятника, каменщика, плотника, штукатура и даже слесаря. Лишь когда пришел Эрнст и сказал, что обед готов, я отправился в жилую палатку.


После обеда мы с Теодорычем возвели остальные две стены кухни. Это очень сложная операция — строить стены из снега. Нужно смешать снег с водой так же, как бетонщики на материке смешивают цемент с галькой. На месте будущих стен устанавливаем щиты и укрепляем их пешнями. Потом носим мокрый снег и этим снежным фаршем заполняем пространство между щитами.


Вечером к нам на помощь пришел Женя. Но когда наступил срок передачи «Последних известий по радио», мы прекратили работу и вернулись в палатку: давно уже не слушали родной Москвы.


Я зажег примус, обогрел палатку и одновременно приготовил чай. Так мы, сидя за чаем, слушали московские новости.


Проснулся даже Петр Петрович, который после двухсуточной вахты лег спать только полтора часа назад. К нашему удивлению, Петрович, прослушав новости, словно приободрился и опять ушел к лебедке заканчивать глубоководную станцию.


Погода у нас по-прежнему хорошая — морозная и ясная. В палатке холодно: минус четыре градуса. Отбывая ко сну, нельзя забывать о многих элементарных правилах: если разделся, мгновенно залезай в мешок, иначе от холода пропадет весь сон и долго, продрогший, будешь ворочаться с боку на бок; лучше свернуться по-детски, «калачиком» — гораздо быстрее согреешься.


Перед сном заметил, что давление барометра падает. Стало быть, погода портится. Ночью я выходил из палатки и убедился, что барометр предупреждал правильно: лагерь уже окутан туманом.


Сейчас нам нужен небольшой ветерок, чтобы заработал ветряк: надо зарядить аккумуляторы, потому что они ослабли, и мы не можем послать даже коротенькие радиограммы своим близким людям. Экономим каждое слово; два дня мы собираемся послать хотя бы маленькую корреспонденцию в «Правду» о нашей жизни и работе, но все откладываем, так как в аккумуляторах мало энергии. Ее едва хватает для передачи метеорологических сводок на остров Рудольфа. Четвертые сутки Теодорыч ждет ветра!


Вообще в сентябре почти все время стоит штилевая погода. Но удерживаются или, вернее, уже начались легкие морозы. Мы переходим на зимнее положение. Даже водрузили палатку над «прорубью Ширшова», как мы прозвали место, где Петр Петрович берет глубоководные станции. Эта палатка позволяет ему вести свои «серые и холодные» научные дела в сравнительно удовлетворительных условиях.


5 сентября


Женя определил координаты: льдина находится на широте 86 градусов 35 минут.


Мы с Эрнстом продолжали лепить стены кухни. На помощь нам вскоре пришел и Женя. Довольно быстро закончив кладку стен, мы начали выравнивать их. Я часто думаю о том, как удачно используем наших главных противников: снег, воду и мороз. Ставим ребром два щита и засыпаем мокрым снегом. Через шесть часов это уже сплошная звенящая ледяная стена.


Я осматриваю результаты наших архитектурных трудов: мы возвели роскошную вместительную кухню. В ближайшие дни начнем утеплять жилую палатку — натянем на нее покрышки из гагачьего пуха. Потом мы соединим палатку с ледяной пристройкой общей крышей и будем торжественно отмечать открытие зимнего сезона на станции «Северный полюс»…


Сутки за сутками тянутся почти сплошные сумерки; солнце ходит уже низко над горизонтом. От торосов падают длинные синие тени. Скоро, совсем скоро — полярная ночь. Прощай, дорогое солнышко, теперь мы тебя долго не увидим!..


Укрепили ветряк, жилую палатку и радиомачту. Теодорыч ушел варить обед, а я сел писать корреспонденцию в «Правду».


Петр Петрович закончил полную серию вертушечных наблюдений, два часа отдыхал и снова направился к лебедке. Я вышел из палатки вместе с Петровичем и немного проводил его; потом решил заняться выравниванием стен ледяной кухни.


Снова мы вспоминаем о «сушильной проблеме»: все чаще она дает о себе знать. Очень неприятно, когда мокрая одежда превращается в лед. Ходишь по лагерю уже не в меховом, а в ледяном костюме. Приходится возвращаться в палатку, разводить примус, и тогда с рубашки и малицы текут потоки воды.


Все чаще не могу послать радиограмму жене в Кисловодск: мы продолжаем жестко экономить энергию аккумуляторов. Нынче пришлось даже воспользоваться так называемым солдат-мотором — велосипедным двигателем — для радиостанции. Мы вынуждены это делать, так как ветра нет, а аккумуляторы окончательно утратили свои последние силы. С помощью такого солдат-мотора, приводимого в движение руками и ногами, мы сумели передать на материк две метеорологические сводки и три личные телеграммы. Правда, во время работы радиостанции приходится крутить мотор и затрачивать много усилий, хотя дела у нас и без этого хватает.


По-прежнему держится мороз, в палатке — минус три градуса.


6 сентября


Утром с большим трудом передали на остров Рудольфа метеорологическую сводку; всем пришлось по очереди крутить ручной мотор. Затем Женя и Петр Петрович ушли посмотреть, в каком состоянии льды.


Теодорыч после дежурства лег спать, а я провел вертушечные наблюдения.


Я разбудил Эрнста, и мы снова возобновили сооружение снежных зданий. Теперь мы строим склад. К моменту возвращения «экспедиции», как мы в шутку назвали лыжный рейд Жени и Петра Петровича, у нас были уже возведены две стены склада.


Наши ученые вернулись и сказали, что льдина, на которой мы живем, счастливо отделалась во время последнего сжатия; во всем районе нет еще такого же ровного и невредимого поля, всюду образовались огромные валы, торосы, трещины, мелкобитый лед.


Ясно, что наш район подвергся сильному сжатию.


Сердце наполнилось тревогой… Но мы ничего не сказали друг другу.


Я решил, что нужно тщательно обследовать положение во всем районе. Петрович и Женя уже осмотрели южное направление; мы с Теодорычем пойдем в противоположную сторону.


После обеда решили передать в «Правду» большую статью. Для этого нам придется три часа подряд крутить ручной мотор: ветра нет, и крылья ветряка бессильно повисли…


Мы заторопились с передачей на материк наших мыслен о перспективах дрейфа и результатах наблюдений. Ведь мы уже более ста дней трудимся на льдине в Центральном полярном бассейне!


Мысленно переносимся в прошлое и вспоминаем, что, прежде чем создать станцию на Северном полюсе, советские полярники проделали большую подготовительную работу. Была построена база на острове Рудольфа — этом самом северном из островов Ледовитого океана, снаряжены специальные тяжелые самолеты, создано оборудование станции, приготовлено продовольствие — практичное, питательное и непортящееся. Легкость, прочность и максимальная надежность были основными требованиями для всех предметов, отправлявшихся на полюс. Обычная полярная станция со штатом в четыре человека, возводимая на материке, на новом месте, с годичным запасом снаряжения весит двести тонн. Нашим весовым пределом было девять тонн, включая вес людей. Даже нашего пса Веселого посчитали за тридцать килограммов…


Во все это хозяйство вложено огромное количество труда. Оправдались ли затраты энергии? У некоторых представителей арктической науки были сомнения в успехе нашего дела; возможность точных научных измерений на дрейфующем льду оспаривалась ими; частые торошения льда, трещины, сама жизнь налегке в палатке, казалось, заставляли ограничиться лишь наиболее простыми наблюдениями; наш план представлялся слишком обширным. Однако мы успешно преодолеваем трудности и широко развернули все намеченные планом исследования.


Много мук доставила нам ледяная вода; сильное таяние требовало частых перестановок всех «лабораторий»; пурга рвала легонькие палатки… Все гидрологические приборы требуют тщательного ухода, чтобы предотвратить их обледенение. После пурги приходится заново устраиваться. А в общем, думается мне, все идет неплохо!


Оборудование станции оказалось вполне удобным, несмотря на совершенную новизну и своеобразие условий пашей жизни. Например, наши валенки грандиозного размера с глубокими калошами, в которых, по определению Эрнста, можно купать новорожденного ребенка, казавшиеся смешными в Москве, заслужили здесь всеобщее признание: в них тепло ногам, одетым в меховые чулки. Очень хороши и практичны рубашки из оленьего меха и штаны из нерпичьей шкуры. Как бы ни было холодно на дворе, за ночь мы как следует отогреемся в прекрасных спальных мешках из волчьих шкур.


Первоначально предполагалось передавать метеорологические сводки на остров Рудольфа один раз в сутки, но надежная связь позволила нам давать четыре метеорологические радиограммы в сутки; эти данные вносятся в общие синоптические карты.


Собираясь на Северный полюс, я решил отказаться от классического пеммикана и шоколада, применяемых в прежних полярных экспедициях. Мы взяли с собой концентраты; они показали свою пригодность для далеких путешествий. Единственное, в чем остро ощущается недостаток на льдине, — это время. Нам вчетвером приходится выполнять здесь работу, которую обычно ведет полярная станция со штатом в десять человек. У нас не хватает времени даже для сна. Но мы чувствуем себя хорошо, втянулись, оказались выносливыми. Это в конечном счете одно из решающих условий для жизни на льдине. Мы полны сил и энергии.


Вот какой итог мы подвели, когда продумали нашу жизнь на дрейфующем льду Центрального полярного бассейна в течение первых трех с половиной месяцев.


Написали об этом в «Правду».


Когда закончили передачу корреспонденции, у меня разболелось сердце. Очевидно, это от большого физического напряжения при работе на солдат-моторе. Петр Петрович давал мне какие-то капли. Ночью я не мог заснуть.


Эрнст также лежал часа два в своем спальном мешке, ворочался, несколько раз говорил мне: «Ну, давай заснем!» Но заснуть никому не удавалось. Не спали и Женя с Петром Петровичем. Как мы все устали!..


Но что поделаешь! Ведь из двух бензиновых двигателей один вышел из строя, а другой мы сохраняем на черный день. В механике мы разбираемся не очень-то крепко и поэтому бережем его; если ветряк сломается и выйдет из строя, нас спасет двигатель. Теперь же, когда из-за безветрия аккумуляторы не заряжаются, приходится пользоваться исключительно солдат-мотором.


Я вышел из палатки, осмотрел хозяйство, лучше прикрыл его, походил по льдине, вернулся, залез в спальный мешок, но все равно уснуть не смог.


Эрнст тоже выходил и долго бродил по лагерю. Он вернулся и сказал:


— Ветер немного усиливается, это хорошо!


Низко спустились густые сизые облака. Признаться, я никогда не видел таких облаков.


Уже приближается конец полярной осени, скоро зима.


7 сентября


Ночью Эрнст во время дежурства соорудил еще полстены склада. Теперь осталось только натянуть крышу. Потом мы собирали вместе с Эрнстом все наше радиоимущество.


Женя и Петрович занялись литературными делами: пишут статьи, заметки, научные обзоры.


Вообще после того как мы ввели в действие ручной мотор, корреспондентская деятельность на льдине заметно оживилась. Раньше мы зависели от ветра, а теперь — от самих себя. Мы обеспечиваем радиостанцию Эрнста энергией, и поэтому он охотно передает наши материалы в газеты.


Два раза солнце показалось между облаками, и Женя сделал астрономическое определение. Наши координаты — 86 градусов 34 минуты северной шпроты и 0 градусов 05 минут западной долготы. За последние дни мы почти не дрейфуем. Это очень редкое явление мы решили еще раз проверить.


8 сентября


Эрнст во время ночного дежурства закапчивал сооружение ледяного склада; возвел часть крыши.


Петрович проводил вертушечные наблюдения, а Женя занялся магнитными вариациями.


Погода очень хорошая. Все время ярко светит солнце. Мороз усиливается. Мы начали утеплять палатку. Объявили аврал по лагерю, прекратили всю научную и хозяйственную деятельность и начали выносить имущество из палатки. Вскоре на льдине оказались радио, метеорологические приборы, шкуры, рюкзаки…


Расшнуровав палатку, сняли верхний чехол. Распаковали гагачьи покрышки, натянули сперва на первую, потом на вторую стенку, затянули все брезентом и быстро зашнуровали палатку. Внесли шкуры, под которыми есть еще фанера и резина. На оленьи шкуры поставили койки, закрепили радиостол, установили приборы.


Итак, мы переселились в зимнюю квартиру. Кренкель шутит:


— Дачный сезон окончился.


Приготовили обед и впервые отдыхали в утепленной палатке. Собственно, даже не отдыхали, а проверяли теплоту нашего жилья или, как мы его называем в шутку, «Центрального дома Северного полюса».


Теперь, чтобы попасть в жилую палатку, нам нужно пройти через тамбур и кухню. В тамбуре мы снимаем валенки.


Зажгли керосиновую лампу. Она будет гореть в течение круглых суток — до конца полярной ночи. Мне пришлось занять вакантную должность «ламповщика Северного полюса».


Петр Петрович зажег примус, чтобы согреть воду для гидрологических работ. Он все время следит за ним, часто отрывается от английской книги.


9 сентября


Ночью во время дежурства Эрнст всегда находит себе работу. Так, например, минувшей ночью он нажарил нам коржиков.


Утром Теодорыч лег отдохнуть, а мы с Женей ушли доделывать крышу на ледяной кухне. Петр Петрович, опустив вертушку, тоже пришел к нам на помощь. Втроем мы весь день провозились с кухней. Теперь она уже совсем готова. Ночью Эрнст зальет водой порог, а завтра у нас будет праздник: обед станем варить уже в новой кухне.


Несмотря на то что Петр Петрович все время работал с нами, изучение дрейфа не прекращалось. Как только наступал срок, Ширшов уходил к лунке.


— Сегодня дрейф увеличился, — сообщил он.


Погода облачная, становится все темнее и темнее. Приближается полярная ночь.


После утепления палатки в ней стало темно; лампа теперь горит круглые сутки.


10 сентября


Наконец-то подул сильный ветер. Но это помешало Жене; ему пришлось сложить свою палатку, пли. как он говорит, «закрыть магнитный пункт». Очевидно. Федорову придется сделать по нашему способу ледяной домик вместо палатки, чтобы не зависеть от ветра.


Нынче мы уже варили обед и обедали в новой кухне. Там просторно и хорошо. Это было наше первое полярное новоселье. По туго натянутой крыше гудит ветер. Прозрачные, просвечивающиеся голубым светом ледяные стены отлично защищают от ветра. Пол немного врублен в лед и застлан фанерой. На кухне мы установили репродуктор. Сегодня же слушали концерт из Москвы.


Сильные северо-западные ветры быстро гонят нашу льдину. Барометр падает, пасмурно.


После обеда я навел порядок в кухне и оборудовал полки, вморозив доски в ледяные стены. Расставил на полках кухонную посуду, развесил лампы, очистил тамбур. Теперь кухня приведена в такое образцовое состояние, какому может позавидовать любая хозяйка. Тут же, на кухне, я поставил два бидона с горючим для примусов и для лампы.


Вечером пили здесь чай. Все чувствовали себя хорошо. Эрнст, радиофицировавший кухню, снова угостил нас концертом, и мы за чаем слушали музыку и песни из Москвы.


Петр Петрович после концерта пошел к вертушке проверять скорость дрейфа и вернулся лишь в час ночи.


11 сентября


Мы установили аварийный запас на трех нартах. Учитываем, что может произойти сжатие льдов, и тогда наша палатка вместе с базами отправится на дно Центрального полярного бассейна. Вот почему мы решили создать запасы продуктов, горючего, одежды, палаток в «подвижном состоянии» — на нартах. Их мы будем беречь как зеницу ока.


Женя осуществляет свое решение: строит ледяной домик для лаборатории, лепит стены из морского снега Он работал весь день. Ему помогал Теодорыч, а вечером и я.


Днем я проверял состояние аэродрома. Обошел вето площадку. После каждой пурги она делается ровнее и ровнее. Вот единственная положительная работа пурги.


Петр Петрович утром ушел к лунке: он проводит серию вертушечных наблюдений над дрейфом и течениями.


В жилой палатке температура уже резко изменилась: стало теплее. На дворе — минус восемь, а у нас во «дворце» — плюс семь градусов, жить можно!


Договорились передать несколько корреспонденций: мы с Теодорычем — в «Правду», Женя — в «Комсомольскую правду», Пэпэ — в «Известия» и в «Ленинградскую правду». На несколько часов все уселись в жилой палатке писать статьи. Потом Теодорыч начал передавать их. Чтобы не отрывать его от радиостанции, я приготовил за Теодорыча обед: на первое — грибной суп, на второе — рисовую кашу, на третье — кисель.


Эрнст уже несколько раз пытался связаться с Баренцбургом на острове Шпицберген, но все безрезультатно.


Связь с Баренцбургом нам необходима, так как мы с каждым днем все приближаемся к широте Шпицбергена.


После чая я пошел к трещине, чтобы проверить ее состояние.


Еще издали я увидел, как между льдинами плавает лахтак. Я вернулся в лагерь, взял винтовку, тихо подкрался к трещине, но лахтак вынырнул уже далеко в стороне. А я-то мысленно представлял себе, как вкусны будут печенка и рубленые котлеты из лахтака! Зверь, очевидно, угадал мои мысли и предпочел держаться как можно дальше. С охотничьим азартом я долго следил за ним, но так и не сделал ни одного выстрела. Вернулся в лагерь, так как крепко замерз.


Люди, одержимые страстью охотника, так же как и я, поймут мое разочарование. Несколько раз я оборачивался и смотрел в сторону трещины: лахтак явно не хотел доставить мне удовольствие. Все-таки это негостеприимно с его стороны: не так уж часто люди навещают его… Но ничего не поделаешь, мороз — серьезное явление, с ним шутить нельзя, надо было уходить домой. Мне послышался какой-то всплеск, и я, преодолевая ветер и мороз, пошел было в том направлении. Но потом все стихло. Может быть, мне только показалось?.. Я быстро побежал к палатке, чтобы не было больше соблазнов.


Подул сильный северный ветер, но в палатке тепло. Я хорошо согрелся за чаем и вскоре, выслушав немало острот и иронических замечаний о неудачливом охотнике, крепко заснул.


12 сентября


Петрович делает гидрологическую станцию.


Женя продолжает лепить свою ледяную лабораторию, быстро научившись этому новому виду строительства.


Я на сегодня стал жестянщиком: делаю из пустых бидонов подставку для керосиновых ламп.


Женя оторвался от своих ледяных дел только для того, чтобы определить наш адрес, то есть координаты. Солнце опустилось уже очень низко, скоро оно и вовсе покинет нас. Тогда Федоров будет делать астрономические определения по звездам.


Женя подсчитал, что за пять суток мы «проехали» двадцать пять миль.


Теодорыч пытается связаться с Баренцбургом, но это не удается. Кренкель не скрывает своего раздражения.


— Ну и радисты! — сердито восклицает он.


С охотой у меня положительно не ладится. Взяв ружье, я с уверенностью в успехе отправился к трещине и еще издалека увидел плавающую нерпу. Три раза выстрелил, убил ее. Но она мгновенно… ушла под лед. Какая досада! Так хотелось накормить братков свежей нерпичьей печенкой. Завтра опять пойду с ружьем, постараюсь реабилитировать себя как охотника.


Удивительно, как мне не везет. Я уже придумываю тысячи оправдательных причин, но, как бы то ни было, виноват все-таки охотник. Женя меня успокаивает и говорит, что мертвая нерпа ушла под лед потому, что ее туда затянул сильный дрейф. Допустим, что это так, и то легче! Нерпу я убил, — это факт.


В первом часу ночи мы, лежа в меховых спальных мешках, слушали замечательный концерт Краснознаменного ансамбля красноармейской песни и пляски. Дирижировал профессор Александров. Концерт транслировался из Парижа: сейчас там с огромным успехом проходят гастроли. Мы были вдвойне рады: во-первых, слушали знакомые задушевные песни, которые заставляют и немного грустить, и радоваться, и смеяться, а во-вторых, как бы разделяли бурный триумф ансамбля в Париже. Слышно было, как большой концертный зал грохочет аплодисментами; сюда, к нам на полюс, доносились возгласы «браво», «бис». Действительно, было чем восторгаться: ансамбль исполнял лучшие номера своего репертуара.


Мы попросили товарищей на острове Рудольфа передать через Москву в Париж профессору Александрову, что самые северные слушатели мира шлют сердечный привет всем музыкантам, певцам и танцорам, прославляющим советское искусство за рубежом.


Петр Петрович вернулся в палатку очень поздно — в два часа ночи. За день он сделал гидрологическую станцию на глубине тысяча метров и полную серию вертушечных наблюдений. Мы рассказали ему о концерте. Петрович крайне сожалел, что не смог слушать.


13 сентября


Женя переносит все гравитационные приборы и маятники из жилой палатки в ледяную обсерваторию. Он установил их, проверил и тут же, не отдыхая, начал работать. Десять часов он не покидал нового ледяного дома, выражая полное удовлетворение его прочностью и удобствами.


Воспользовавшись замедлением в дрейфе нашей льдины, Петр Петрович опять опустил груз на дно океана. Центральный полярный бассейн неожиданно «обмелел»: глубина — три тысячи семьсот шестьдесят семь метров, на пятьсот двадцать шесть метров меньше, чем показал предыдущий промер, сделанный всего лишь в тридцати двух милях севернее.


Проба грунта почти целиком состоит из ила красновато-коричневого цвета.


Во время промера в «проруби Ширшова» наблюдались колебания уровня воды. Прорубь (или лунка) покрыта тонким ледком, в котором пробито отверстие для опускания троса. Внезапно из этого отверстия выплеснулась вода. Вслед за тем уровень воды колебался в течение нескольких минут, то поднимаясь, то опускаясь на полсантиметра.


Наблюдения Петра Петровича заинтересовали нас. Очевидно, эти всплески и колебания отражают сильное торошение льдов, происходящее где-то вдали от станций. Несмотря на отсутствие ветра, льды, должно быть, продолжают двигаться, сильно нажимая друг на друга.


Уже было позднее время, но не хотелось спать: то ли мысли о Москве повлияли, то ли сообщение Петровича…


В жилой палатке вечерами, когда все в сборе и горят две лампы, даже жарко. Думаю, что во время полярной ночи мерзнуть не будем. Во всяком случае, мы уже давно не жили в таком тепле.


Я вскипятил чай, и мы расселись на шкурах, поджав под себя ноги по восточному обычаю. Долго беседовали, шутили, рассказывали друг другу всякие интересные истории.


Так как во время вертушечных наблюдений Петр Петрович ощутил сильный толчок, то не исключена возможность, что наша льдина где-нибудь треснула. Я ночью ходил смотреть, нет ли где лопнувшего места, но ничего подозрительного не заметил.


Нынче днем Эрнст зарядил киноаппарат и снимал Женю за работой над маятниковыми приборами. Он ходил за ним по пятам и в то время, когда Женя проводил метеорологические наблюдения. Это служит теперь темой для шуток и острот, на которые Эрнст большой мастер.


Петр Петрович снова ушел к лебедке.


— У меня там кое-какие дела, — сказал он.


«Кое-какие» — это уже до утра. Он работает с жадностью и страстью подлинного исследователя. Я часто думаю, как внимательно и добросовестно относятся к своим научным наблюдениям Женя и Петрович! Они стараются ничего не упустить, не считаются со временем, много и неутомимо трудятся, часто по двое суток не спят, работают и в пургу, и в дождь, и в туман. Это люди большого трудолюбия и упорства. Мы, несомненно, привезем на материк ценный научный материал.


14 сентября


На несколько минут выглянуло солнце, и Женя, конечно, воспользовался этим, чтобы сделать астрономические наблюдения. Однако вычислить координаты не успел.


Солнце теперь от нас прячется. Оно пробивается сквозь тучи, серые и тяжелые, словно только для того, чтобы проверить, живем мы еще на льдине или нет. Живем, живем, наше дорогое светило, но без тебя тоскливо и скучновато.


Я откопал из-под снега летнюю гидрологическую палатку, которую занесло во время пурги. Потом взял ружье и ушел. Я, правда, уже не надеюсь на удачную охоту, но с ружьем веселее идти. Вдруг путь мне преградила река. Вот и результат вчерашнего толчка. Трещина разошлась, и ширина ее достигает уже трехсот метров. При большом ветре здесь может быть много бед. За трещиной теперь надо следить каждый день, каждый час.


Вернулся в лагерь, заправил примус, разогрел обед и разбудил Теодорыча. После обеда мы с ним снова строили крышу для склада.


Петр Петрович обрабатывал гидрологические станции. Он сидит, склонившись над своими записями и склянками, как алхимик. Я стараюсь не мешать ему, не беспокоить, не отрывать.


Это очень много значит, когда человек влюблен в свое дело. Но еще больше, когда он увлечен будничными и кропотливыми опытами, которые и рождают открытие. Петрович, этот молодой ученый, человек советского воспитания, настоящий исследователь, для которого в работе важны каждая деталь, каждая мелочь; все новое волнует его и приобретает для него особый смысл.


В жизни людей — я знаю это по опыту — бывают такие периоды, когда для достижения цели надо мобилизовать всю волю, энергию, знания, подчинить этой цели свои чувства; когда нужно, наконец, собрать в кулак все свои внутренние ресурсы, то есть то, что дано природой и приобретено жизненным опытом. Вот в таком именно состоянии находимся мы все, живущие на дрейфующей льдине в Центральном полярном бассейне. И поэтому так велика наша уверенность в успешном решении всех научных задач, какими бы трудными они ни казались для тех, кто смотрит на нас с Большой Земли.


15 сентября


Решили выстроить еще один ледяной склад: мы стараемся по возможности расширять территорию, занятую нашей «полярной усадьбой», не концентрировать все в одном месте. Ведь, если погибнут все запасы продовольствия, наша дрейфующая экспедиция будет вынуждена прекратить свою деятельность! Пусть утонет одна база — у нас останется другая, третья… На всякий случай нужен еще дополнительный склад.


Петр Петрович приступил к титрованию станции, потом ремонтировал вертушки. Он обдумывает статью, которую ему заказала редакция «Правды», — о положительных температурах у полюса.


Мне тоже надо писать статью «День на льдине». Но очень трудно передать все события, все наши трудности и радости, всю нашу жизнь. Потом, когда вернемся в Москву, может быть, легче будет…


Женя после чая проводил гравитационные наблюдения. Ему сегодня удалось также сделать астрономическое определение: мы находимся на широте 86 градусов 04 минуты.


Получил телеграмму от Володички; она отдыхает в Ессентуках, сообщает, что хорошо себя чувствует и, возможно, поедет еще в Крым, в родные места. Очень рад за нее! Мы с нею видели в жизни много тяжелых дней, она все переносила со спокойствием и терпеливостью любящего друга. Она мой подлинный товарищ!


После обеда продолжал архитектурные работы, то есть сооружал склад из того же снега, который мы применяли для постройки всего городка.


Петр Петрович и Женя обрабатывали материалы научных наблюдений.


16 сентября


Женя проводит суточную серию по магнитным вариациям. В таких случаях он обычно прячется от нас на двадцать четыре часа. Мы его не трогаем, не отрываем от дела. В его ледяном домике просторно. К тому же здесь можно работать в любую погоду, которая часто пытается нарушить нашу деятельность, мешает нам жить и продуктивно работать.


Беседовали с нашими друзьями, живущими на острове Рудольфа. Они приветствовали нас и говорили, что вся страна интересуется нашей жизнью. Рассказали также столичные новости: из Москвы на остров Рудольфа прилетела воздушная экспедиция для розысков экипажа самолета Леваневского. Затем товарищи передали нам по радиотелеграфу специально записанные патефонные пластинки. Мы услышали голоса своих родных. Такие события очень согревают в Арктике, в особенности на льдине.


Нас запросили о состоянии аэродромов. Мы сообщили, что на нашем ледяном поле имеются две удобные площадки. Подход к ним хороший. Оставшиеся неровности и бугры очень пологие, а высота их не превышает тридцати сантиметров. Снежный покров плотный, но не твердый. У нас обычно три-четыре дня сравнительно ясной и тихой погоды сменяются пятью-шестью днями пасмурной и ветреной. Теперь как раз наступила такая перемена. Преобладают западные и северо-западные ветры. Наша четверка была бы рада обнять дорогих друзей-летчиков на знакомой им льдине.


Вот все, что мы сообщили товарищам на остров Рудольфа. У меня сразу поднялось настроение.


После разговора Петр Петрович ушел опускать вертушку, а я продолжал строить крышу для склада.


Я проводил испытания нашего нового изобретения — крыши из… льда. В первый раз она сломалась; тогда я ее укрепил и хорошо проморозил. Теперь можно не сомневаться, что эта крыша будет долго служить. В области строительства мы определенно преуспеваем.


Лег спать в три часа ночи.


17 сентября


Женя в течение тридцати шести часов не ложился спать, он все время работал в своем ледяном домике. Я несколько раз заходил к нему и просил хотя бы немножко отдохнуть. Только закончив обработку наблюдений, Женя пришел в палатку, залез в спальный мешок и мгновенно заснул, не проронив ни одного слова. Всем это понятно: он здорово устал.


Я направился к Петру Петровичу и помогал ему выбирать гидрологическую сетку. Мы вытащили из вод Северного Ледовитого океана много мелких животных: рачков, медуз и других обитателей полярных морей.


Сегодня свирепая погода, метет пурга. Такой пурги у нас, кажется, еще не было. Льдину несет с бешеной скоростью. Все наше имущество снова под снегом. Но мы постараемся быстро упорядочить хозяйство.


Через четыре дня, 21 сентября, у нас двойной юбилей: полгода со дня вылета из Москвы, четыре месяца жизни на льдине.


Только что в палатку вернулся Кренкель.


— Скорость ветра — пятнадцать метров в секунду, — сказал он. — Вокруг намело огромные сугробы.


Теодорыч присел и с жадностью стал глотать горячий, согревающий суп. Морозно! Из-за пара, поднимающегося от мисок, мы едва различаем друг друга.


Мы простились с 86 градусами северной широты. Часто смотрим на карту; после каждого большого ветра подсчитываем, сколько миль еще осталось до восьмидесятой параллели. Однако это частое поглядывание на карту вовсе не объясняется желанием скорее покинуть льдину. Такого чувства никто из нас не испытывает. Наоборот, когда сообщили, что предполагают нас снимать не самолетами, а ледоколами, мы обрадовались Стало ясно, что мы будем дрейфовать до районов, доступных ледоколам, и сумеем выполнить весь намеченный план работ дрейфующей станции «Северный полюс».


18 сентября


После чая мы вместе с Эрнстом чистили контакты на ветряке.


Яркие краски непрерывной зари пробиваются сквозь серый снежный вихрь. Но ветер утихает, порывы его стали слабее. Если бы ветряк был исправен, мы смогли бы хорошо зарядить аккумуляторы. Однако мы получили возможность подняться на ветряк только сейчас: все время завывала пурга, ветер срывал лестницу.


После очистки контактов ветряк хорошо заработал, началась зарядка аккумуляторов. Эрнст лег спать.


Я ушел наливать керосин, очистил нарты. Вокруг палатки большие сугробы. Это, пожалуй, самое досадное в нашей жизни на льдине: после каждой пурги приходится очищать от снега каждую мелочь, лежащую вне палатки. В такие периоды мы превращаемся в археологов и ходим по ледяному городку как будто после землетрясения. Об этом я уже раз писал в дневнике, по сам факт что вновь и вновь пишешь о снежных раскопках, свидетельствует, как много хлопот это доставляет… Снег еще не окреп, в «походе» мы проваливаемся по колено. Приходится на лыжах двигаться от склада к палатке, от палатки — к кухне.


Надо было соорудить новый аппарат для перегонки дистиллированной воды. Я использовал имевшийся змеевик. В наших условиях довольно трудно сделать аппарат. Вместо тисков пришлось употребить… собственные колени. Но они слишком мягкие, особенно в меховых брюках, и я немало повозился. Материалом служили пустые консервные банки.


За час до обеда змеевик был готов, и я ушел заканчивать возведение ледяной крыши над складом. На помощь мне пришел Петрович. Он держал листы фанеры, пока я их закреплял. До обеда половину крыши замазал мокрым снегом.


Пообедали с удовольствием. Правда, это весьма относительное удовольствие, потому что в наших супах и кашах почти всегда чувствуется присутствие дыма. Впрочем, как я убедился, к дыму и гари — этим вечным спутникам плохих кулинаров — можно привыкнуть.


Немного отдохнув, вышел из палатки. Заканчивал строительство крыши. Мне помогал Женя.


Петрович осмотрел новый перегонный аппарат и остался им доволен, хотя технический контроль у меня был строгий, придирчивый, даже капризный. Итак, я приобрел еще одну профессию — жестянщика. Все это полезно, пригодится!


Женя сейчас сидит в своем ледяном домике. Он восторгается новой обсерваторией, несмотря на то что она еще без дверей.


Петрович проверил вертушки, которые он перенес в жилую палатку, а потом ушел к лебедке на «гидрологическую ночь», как мы называем неустанные ночные наблюдения Ширшова и измерения глубин. Вернулся он только под утро.


Сейчас записи в дневник отложу до утра — устал…


Использовав небольшой перерыв в работе, мы все собрались вокруг Теодорыча — волшебника, который в ночные часы путешествует по земному шару. Надели наушники и слушали передачу с острова Рудольфа. Нам рассказывали об Испании и Китае, о боях, поражениях и победах. После этого мы долго еще обсуждали события на Западе и Дальнем Востоке.


Вечером, как всегда, слушали «Последние известия по радио». Была прочтена моя телеграмма о жизни на льдине. Приятно было узнать, что на материке по-прежнему живо интересуются нашим трудом.


У нас в стране с огромным вниманием следят за каждым творческим шагом советских людей. Стало быть, наша исследовательская работа нужна народу, и нам хочется трудиться с еще большей энергией!


После передачи «Последних известий» спать почему-то не хочется. Очевидно, сказывается волнение, которое мы испытали, слушая вести из Москвы. Вместо отдыха решили поработать на складе.


Вернулся в жилую палатку лишь к утру. Вскоре объявился и Петр Петрович. Он окончательно установил всю механику обратных течений, возникающих в результате дрейфа. Оказывается, дрейф льда увлекает с собой только сравнительно тонкий поверхностный слой воды толщиной до двадцати пяти — тридцати пяти метров. Под этим слоем, на глубине пятьдесят — семьдесят метров, а нередко и до ста метров возникает обратное течение, компенсирующее сгон воды поверхностного слоя. Ширшов подробно проследил, как возникает это обратное течение, его скорость и продолжительность. Любопытно, что обратное течение наблюдалось в целом ряде случаев продолжи тельное время (до двух суток) после остановки дрейфа, вызвавшего это течение. И мы опять долго не могли заснуть, делились впечатлениями…


19 сентября


Как только встал, начал делать новые двери — для склада и для обсерватории Жени. К обеду обе двери были готовы и укреплены.


Зима и темнота все больше вступают в свои права. Температура минус двадцать шесть градусов в середине сентября для советского сектора Арктики редка: очень низкая! Мы предполагаем, что здесь оказывает влияние суровый климат Гренландии.


Под толстым слоем льда находим еще жалкие остатки водного канала, которым мы пользовались в летние месяцы. Тогда он облегчал нам стряпню. Но скоро «водопровод» на полюсе закроется и мы вынуждены будем перетапливать лед.


Вместо брюк и рубашек мы все надели меховые комбинезоны. Голыми руками уже нельзя работать. Прекратилось фотографирование, киноаппарат получил длительный отпуск до будущих светлых дней. Привыкаем к желтоватому свету керосиновых ламп. Только изредка и очень ненадолго выглядывает или, как мы говорим, заглядывает к нам в гости солнце. Тогда Женя торопится определить координаты станции. Так и сегодня: воспользовавшись появлением солнца, Женя несколько раз проводил астрономические определения.


Наши координаты — 85 градусов 52 минуты северной широты и 0 градусов восточной долготы. Таким образом, мы опять сидим на Гринвичском меридиане. Словно какая-то неведомая подводная сила притягивает нас к нему.


Петр Петрович долго работал с вертушками. Вернувшись в палатку, он сказал:


— Мы стоим на месте!


Однако ветер уже усиливается, и нас, очевидно, снова понесет немного назад, к северу. У палатки начали кружиться снежинки: будет пурга. Но теперь пи снегопад, ни пурга нас не страшат, так как все имущество вплоть до веревочек и щепочек упрятано в ледяные склады.


Петр Петрович говорит, что обратно наша «телега» идет тяжело, как немазаная. И он тоже поглядывает на небо, будто прикидывая возможную силу ветра.


Мне всегда приятна морозная, но ясная погода. При ясном небе особенно ощутителен мороз, радуют мерцающие звезды. Ночью все спят спокойно и не просыпаются с тревожным вопросом: «Как ветер?» Словом, когда нет пурги, жить легче! Но мы быстро свыклись и с пургой…


Петрович добывал дистиллированную воду в новом перегонном аппарате. Оказалось, что мой змеевик лучше гонит воду из льда, чем ленинградский, который мы привезли с Большой Земли. Радуюсь, что мои труды не пропали даром, тем более что во время изготовления змеевика я сильно обжег расплавленным оловом палец. Из-за этого сегодня весь день мучаюсь. Хорошо еще, что мой организм не признает никаких болезней.


Вечером опять производил раскопки имущества. Это приходится делать, как я уже писал, после каждой пурги.


Получил от моего брата Саши теплую телеграмму. Я его очень люблю. У Саши было такое же тяжелое и безрадостное детство, как и у меня. Октябрьская революция открыла ему, как и мне, дорогу в большую жизнь. Мальчишкой он ушел добровольцем в отряд революционных моряков-черноморцев и тоже сражался на фронтах гражданской войны. С тех пор его судьба связана с Черноморским флотом. Сейчас он служит в бригаде торпедных катеров и является лучшим специалистом по двигателям. У него золотые руки и большой талант к технике.


Непонятно, почему он так долго молчал.


Мы готовимся к празднику: через два дня исполнится четыре месяца, как мы живем на льдине. После передачи метеорологической сводки на остров Рудольфа Теодорыч согрел воду и начал бриться. Мы не брились уже около двух месяцев. В прошлом месяце нам помешала пурга; тогда было не до бритья.


Петр Петрович настойчиво изучает английский язык. Каждый день перед сном он уделяет этим занятиям один час.


Наконец наступает блаженный момент, когда я заберусь в свой спальный мешок… Еще слышно, как Петрович тихо шепчет английские слова, фразы, но сон и тепло овладевают и им.


Жаль, что ни у кого из нас нет стихотворного таланта: следовало бы написать полярную поэму о спальных мешках, керосине и хорошо горящих примусах.


Но самое главное — приятно спать в теплом мешке, когда знаешь, что живешь на холодной льдине…


20 сентября


Мы проснулись с Ширшовым почти одновременно и начали уговаривать друг друга: «Давай вставать!..»


Женя, чтобы ускорить этот процесс, иногда вешал над головой Петровича плитку шоколада. Будил Ширшова и сразу же включал секундомер. Через пять минут, если ноги Ширшова не касались пола, шоколад переходил к Жене… На сей раз Петя встал быстро: у него нынче много дел.


Женя вморозил в стены ледяной обсерватории деревянные полки и соорудил несколько ледяных тумбочек для установки дополнительных приборов. Весь день он провозился в обсерватории, окончательно разобрался в своем сложном и многообразном хозяйстве. Все ненужное сдал мне на склад.


И тоже перенес снаряжение на склад, освободив нарты: они должны быть всегда пустыми на случай сжатия льдов.


Теперь мы уже устроились как настоящие хозяева. У нас есть хороший склад с крепкой крышей. Пурга нам сейчас не страшна. Мы забаррикадировались от нее!


Вместе с Кренкелем очищаем от снега техническую палатку, где лежат запасные части для радиостанции и ветряка.


Кренкель ушел варить обед, а я — на базу № 3. Ее тоже надо расчистить. Три месяца назад я установил здесь бидон с продуктами, и он так здорово примерз, что я не мог его освободить от льда. Пришлось звать на помощь Кренкеля. В бидоне содержится главным образом колбаса.


Петр Петрович, опустив вертушку в лунку, начал гнать дистиллированную воду; в свободные минуты он обрабатывал данные вертушечных наблюдений. А вообще Ширшов пропадает целыми днями в своей палатке над прорубью.


После обеда Женя ушел в свою обсерваторию, а я — на базу № 2. Достал бидон с одеждой и бельем, так как все решили умыться и переодеться: завтра мы отмечаем четырехмесячный юбилей нашего пребывания на дрейфующей станции «Северный полюс».


Вечером я побрился, нагрел чайник с водой, разделся под «малое декольте», как говорит Кренкель, и умылся. Петрович сливал мне воду. Хотя сегодня на дворе двадцать градусов мороза, приходилось терпеть: по случаю праздника мы твердо решили умыться, преодолевая всё неприятности и страдания, которые связаны с умыванием на морозе.


Потом мы включили радио, слушали «Последние известия». В Москве о нас вспоминали, говорили, что мы уже четыре месяца работаем на дрейфующей льдине, посылали нам приветы, полные теплоты, внимания и любви.


Умывшись, Кренкель надел новый меховой комбинезон. Раньше все боялись надевать комбинезоны. Думали, что их очень тяжело натягивать. Поносив несколько дней, убедились, что это не страшно, и привыкли к ним.


Несмотря на праздничное настроение, Петрович продолжает обрабатывать материалы дрейфа. Час назад он поднял вертушку. У нас нет перерывов в труде; даже в дни отдыха мы выполняем свои обязанности.


— Нашу льдину теперь несет на юго-запад, — сообщил Петрович.


21 сентября


Сегодня мы все поднялись одновременно, потому что хотелось чем-то отметить наш праздничный день. Но как мы можем его отметить? Устроить хороший обед? А что делать до обеда?.. Несколько мгновений мы сидели молча, а потом решили: надо заняться будничной работой, сидеть на льдине без дела скучно!


Федоров мастерит новый прибор для определения толчков. Он хочет регистрировать все мельчайшие колебания льдины. Таким образом, мы откроем нечто вроде филиала сейсмографической обсерватории. Евгений Константинович будет единственным и главным ее сотрудником.


Утром я уходил на склад, устраивал из старых ящиков перегородки для висячего буфета. Он нам здесь очень нужен, а везти лишний груз не хотелось. Продукты, кружки и хлеб у нас лежат на меховых шкурах, и поэтому масло часто смешано с оленьим волосом… Подвешу буфет, уложу все на полки… Думаю такой же небольшой шкаф сделать и для книг, которые у нас разбросаны и на полу, и на шкурах, и под койками.


Слушали выступление Михаила Водопьянова. Он говорил, что о нас расспрашивают во всех городах страны.


Петр Петрович по случаю праздничного дня пожертвовал сто пятьдесят граммов добытого из коньяка спирта, которого у него, кстати сказать, очень мало.


Мы пожелали друг другу, чтобы дрейф закончился благополучно.


У всех праздничное настроение; довольны, что побрились, умылись и переодели белье.


После обеда в течение часа отдыхали, вернее, обдумывали свою жизнь. Мы и раньше, бывало, лежали так в спальных мешках, молча, и казалось, что все мы поглощены своими мыслями о семье, о знакомых, о прошедших днях… Потом нередко выяснялось, что думали-то мы об одном и том же: о своей жизни на льдине — минувшей, а больше — о предстоящей.


Кренкель передал метеорологическую сводку на остров Рудольфа и лег спать. Я тоже решил заснуть.


Женя ушел в свою ледяную обсерваторию, а Петр Петрович начал гнать дистиллированную воду.


Наш лагерь окутан туманом, низко нависли облака. Если бы была ясная погода, мы могли бы сходить на лыжах или, как говорят на Большой Земле, совершить спортивную вылазку. Но далеко уходить нельзя. Сквозь прорывы облаков только изредка видна луна.


— Теперь нашей экспедиции ничто не угрожает, — сказал я, залезая в спальный мешок.


— Почему? — удивился Петрович.


Я объяснил:


— Мы прожили на льдине четыре месяца, провели много научных наблюдений. Результаты наблюдений переданы в Москву. Если даже с нами что-нибудь и случится, труды нашей экспедиции останутся для народа.


— Конечно, мы уже прожили порядочное время, но осталось сделать еще много научных работ, — возразил Женя.


— Это правильно, — ответил я, — но в случае катастрофы мы должны сделать все необходимое, чтобы сохранить результаты наших наблюдений и научных работ… Для этих наблюдений, собственно, мы здесь живем, братки, вдали от Родины и семьи.


— Что они сейчас делают, «бабки» наши? — вспомнил Кренкель.


Ширшов размечтался:


— Сейчас идут по улицам Москвы… Начинается дождь, блестит асфальт, отражающий свет электрических фонарей…


— Алло, алло! — прервал его Кренкель. — Начинаем час поэтического и пылкого воображения…


Все рассмеялись и закутались в спальные мешки. Мысли о Москве долго не давали спать; я ворочался с боку на бок, «путешествуя» то по одной, то по другой улице столицы.


Перед сном Петрович снова взялся за английский язык. Так, с учебником в руках, он и заснул.


22 сентября


У Кренкеля сегодня плохое настроение, он чем-то недоволен. Говорит, что после вчерашней стопочки спирта у него болит голова. Он лежит и читает книгу Павленко «На Востоке».


Я предложил ему сделать проводку от радиоприемника к койкам, чтобы каждый из пас мог слушать музыку и новости, не вылезая из спального мешка. Он согласился и начал ползать по палатке, протягивая провода.


Ширшов и Федоров уходили в разведку и в течение семи часов путешествовали по соседним льдинам. Вернулись поздно вечером и сказали:


— Мы со всех сторон окружены ледяными полями, больших разводий теперь уже нет.


Ребята сильно устали; Федоров лег спать, а Ширшов, как всегда, в течение часа занимался английским языком.


Ночью Петр Петрович еще раз ходил к гидрологической лунке и вернулся оттуда расстроенный: оказывается, его вертушка не работает, ее опять нужно ремонтировать.


23 сентября


Эрнст продолжает читать книгу Павленко «На Востоке». Он читал ее всю ночь, говорит, что очень нравится. Я ее прочел еще на острове Рудольфа.


Женя утром приступил к суточной серии наблюдении по магнитным вариациям. Он будет непрерывно работать тридцать шесть часов.


Нынче день равноденствия. Мы хорошо видим и солнце, и луну.


Я продолжал раскопки мясных запасов. К сожалению, все наши ромштексы и свиные отбивные котлеты пришлось пожертвовать Веселому.


А с каким удовольствием мы думали о предстоящих «пирах» на льдине с подлинной ресторанной кухней! Увы. даже в Арктике, оказывается, нужны электрические холодильники.


Показал Веселому его будущее питание, он радостно завилял хвостом. Однако я еще раз проверил качество свиных отбивных — не хотелось их выбрасывать; сомнения нет: они уже испортились, несмотря на то что были на льду. Веселому их хватит надолго, он обеспечен продуктами до конца дрейфа. Впрочем, он, кажется, об этом и не думает, живет беспечно и беззаботно, словно понимает, что мы ему все приготовим.


Петр Петрович после чая наладил вертушку и опустил ее в океан; нас несет теперь на юго-запад.


После вертушечных наблюдений Ширшов титровал станцию. Этим он занимался в течение всего дня, так как хочет поскорее освободить склянки. Завтра он предполагает брать новую гидрологическую станцию, а затем будет измерять глубину.


У нас выработался постоянный порядок гидрологических работ. Через каждые тридцать миль мы измеряем глубину океана. Затем берем гидрологическую станцию, то есть берем пробы воды и измеряем ее температуру с разных глубин: 5 м, 10 м, 25 м, 75 м, 100 м, 150 м, 200 м, 250 м, 300 м, 400 м, 500 м, 750 м, 1000 м, 1500 м, 2000 м и далее до дна через каждые 500 метров. В промежутках между станциями Ширшов обрабатывает (титрует) собранные пробы воды в своей химической лаборатории. Кроме того, в промежутках между промерами и взятием проб воды с разных глубин мы опускаем вертушку для определения скорости и направления дрейфа. А если учесть, что постоянно нужно очищать лунку от быстро намерзающего льда, что с наступлением морозов возник целый ряд дополнительных работ, связанных с гидрологическими наблюдениями, то получается, что не успеем еще взять одну станцию и обработать ее, как нужно начинать уже новую.


Теодорыч приготовил блинчики и кофе.


Погода сегодня исключительно хорошая. Очень приятно работать на дворе, хотя мороз доходит до двадцати градусов.


Если и завтра будет хорошая погода, мы с Эрнстом пойдем на разведку соседних льдин. Надо все время смотреть за состоянием льдов. Нам следовало бы вывесить здесь девиз: наблюдательность и наблюдательность!..


24 сентября


По лагерю дежурил Женя, так как ему все равно в течение ночи надо было вести суточную серию наблюдений. Кренкель впервые лег спать одновременно с нами.


Я собирался отправиться на разведку соседних льдин, но с утра идет снег, а во время пурги уходить далеко от лагеря нельзя.


Петрович целый день работал на гидрологической станции. Атлантическая вода на глубине становится заметно теплее: сказывается наше приближение к Гренландскому морю.


Ширшов жалуется, что батометры, которые мы привезли с собой, не совсем удачны. Они часто ломаются. Я успокоил Петровича:


— Ничего, буду их чинить…


Хорошо, что не пошли сегодня в разведку, а то нам досталось бы. Даже небольшой бидон с колбасой мы с трудом перетащили к палатке: на каждом шагу проваливались в снег. Кругом нас рыхлые сугробы. Вообще после пурги этот снег несколько напоминает пески знойной пустыни.


Метель глушит и без того слабый, сумеречный свет. Дует южный ветер; однако нечего надеяться, что он подвинет нас на север: за последнее время дрейф к югу становится все устойчивее и быстрее. Быть может, этот ветер лишь задержит наше движение на юг.


25 сентября


Первые утренние вести — приятные или неприятные — всегда приносит нам Кренкель. Вот и сегодня он разбудил Женю и коротко сказал:


— Ночью было двадцать шесть градусов мороза, а ветер заметно утих.


Женя быстро вышел из палатки, в тамбуре надел валенки — наши общие большие валенки.


Я встал на час позже, так как болела голова. Ночью почему-то шла кровь из носу. Я не пил чаю, ушел работать на склад.


Ширшов опустил груз на дно океана. Глубина — четыре тысячи двадцать пять метров. Мы пошли вытаскивать груз.


Хотя уже не в первый раз мы измеряем глубину океана, нам никогда не было так тяжело накручивать лебедку, как нынче. Это объясняется тем, что начался большой дрейф и трос уходит в сторону.


Сменялись через каждые триста метров. Я работал в паре с Женей, а Кренкель — с Ширшовым. Несмотря на то что мороз крепчал, мы все были мокрые.


Перед вечером пошли обедать. Ели суп, который я приготовил еще пять суток назад. Он был довольно кислый, но я добавил воды, и все признали, что это хорошо. На второе приготовил мясной порошок с горошком и на третье — какао. Оно пахнет дымом, но мы к этому привыкли.


После обеда у нас обычно часовой отдых, а потом мы снова продолжаем научные и хозяйственные работы.


Женя сделал астрономическое определение и лег спать.


Ширшов после отдыха опустил батометры на глубину до трех тысяч метров, чтобы взять полную гидрологическую станцию в двадцать четыре горизонта. Он будет работать до утра, и мы его уже не ждем.


Перед сном выходим осматривать лагерь.


Солнце опускается все ниже над горизонтом, смелее выглядывает луна. Вчера увидели звездочку, обрадовались ей: звезды дадут возможность определять наше местоположение, так как солнце скоро спрячется, начнется полная полярная ночь.


В жилой палатке двенадцать градусов тепла. Мы отапливаем нашу ледовую виллу лампами. В дальнейшем, может быть, будет и холодно, но мы не боимся замерзнуть: к холоду все уже привыкли.


26 сентября


Ночью Эрнст помогал Петру Петровичу вытаскивать батометры из глубин океана. Мы чаще и чаще привлекаем Кренкеля к физическому труду, боимся, как бы он не заболел цингой.


Женя написал статью в «Комсомольскую правду» о распорядке дня на станции «Северный полюс». Мы с Эрнстом написали статью в «Правду» и сегодня же передали ее.


Я заправил все фонари, почистил и проверил их. Мы все интенсивнее и тщательнее готовимся к полярной ночи. Фонари — это наши будущие светила, с которыми предстоит бродить на льдине в течение четырех месяцев, пока не появится солнце.


Решил немного разгрузить Петра Петровича и взял на себя перегонку дистиллированной воды. Я ему наготовлю большой запас, чтобы он смог титровать свои станции.


Начну самостоятельно заниматься астрономией. Женя будет ежедневно со мной работать. Он сегодня подсчитал, что мы находимся на широте 85 градусов 33 минуты. Когда мы сообщили наши координаты на остров Рудольфа, там рассмеялись:


— Куда вы так быстро несетесь?!


Весь день идет снег.


27 сентября


Продолжаю обеспечивать Ширшова дистиллированной водой. Заготовил бидон со льдом, чтобы охлаждать змеевик. Первый раз у меня получилось неудачно: в воде оказалась примесь соли, неизвестно откуда попавшей, и все мои труды пропали. В следующий раз я был уже более осмотрительным, и Ширшов одобрил мою работу. Теперь у меня будет большой запас дистиллированной воды.


Женя обложился тетрадями, справочниками, таблицами, картами — что-то вычисляет; он продолжает обработку материалов по гравитации.


Я углубляю свои астрономические познания, чтобы уметь самостоятельно определить по луне и звездам наше местоположение. Еще в Москве я занимался астрономией, но не было приборов и, главное, не было времени. Зато теоретическая часть теперь мне уже знакома.


— Ты скоро сможешь самостоятельно определять координаты, — говорит Женя.


28 сентября


Много хлопот я доставил в свое время московскому заводу «Каучук», заказывая основную жилую палатку. Из брезента и парусины сшивались и примерялись на каркас хитро скроенные оболочки. Я предъявил серьезные требования: дом должен быть прочным, теплым, легко собираться и разбираться, быть настолько легким, чтобы мы могли унести его на руках в целом виде.


Надо сказать, что дом вышел прекрасный. Летние дожди не смогли промочить наружную оболочку, пропитанную особым составом. Черный цвет впитывал солнечные лучи, нагревая палатку. Тепловым изолятором служат две пуховые стеганые оболочки, помещающиеся между наружным брезентом и внутренним парусиновым чехлом. Все оболочки крепко зашнурованы; однако достаточно трех взмахов ножа, чтобы их освободить. На полу поверх прорезиненной ткани и фанеры покоятся мягкие оленьи шкуры, на которых мы сидим и лежим. В палатке тепло и уютно.


Почти все внутреннее пространство занято: в палатке размещены четыре койки, радиостанция, от которой тянутся кабели к аккумуляторам и умформеру, гидрохимическая лаборатория (нечто вроде шкафа, где множество склянок соединяется различными резиновыми трубочками), метеорологические приборы, хронометры, удобный буфет и всякая нужная мелочь. Передвигаться по палатке нужно осторожно, изгибаясь, пролезать по немногим путям и перепутьям, раздвигая головой чулки, рукавицы, рубахи, развешанные для просушки. Эта акробатика доставляет нам всегда много веселых минут.


Конечно, можно прожить и в ледяной хижине, и в простои палатке; однако наш теплый уютный дом позволяет хорошо отдохнуть, сберегает силы для большой продуктивной работы. Теснота и сидение на полу не смущают, и мы с благодарностью вспоминаем всех, кто конструировал и создавал нашу палатку.


Итак, у нас хорошее жилье. Я об этом пишу сегодня, потому что снова крепчает ветер и бессильно бьется о стенки палатки: они прочны!


Пока Петр Петрович ходил к вертушке, я опять пополнял запасы дистиллированной воды. На этот раз обошлось без брака: вся вода, которую я нагнал, оказалась вполне пригодной для производства химических анализов.


Петрович вернулся и сел титровать гидрологические станции. Он сегодня должен обработать много проб. Ему надо спешить, так как дрейф еще усилился.


Плохо себя чувствую: болит голова, временами знобит. Я прилег на шкуры и начал писать статью о животном мире в Северном Ледовитом океане.


Ветер быстро зарядил аккумуляторы, и мы получили возможность проверить наш «прожектор». Зажгли для пробы шестисвечную лампочку. Она показалась очень яркой, а керосиновое освещение — тусклым. Но долго жечь электрическую лампочку мы не имеем возможности: вся энергия аккумуляторов должна идти только для радиосвязи.


Вскоре я снова буду дежурить по кухне. Когда было тепло, мы с Эрнстом мыли и чистили кастрюли, а теперь не знаем, что делать: не мыли посуду уже недели три, и она, очевидно, будет находиться в подобном состоянии до тех пор, пока не окончится наш дрейф. Все кастрюли черные, но чистить их не собираемся. После варки горохового супа мы накладываем в кастрюлю лед, пытаемся ее как-то обмыть, но из этого ничего не получается. Приходится в кастрюле из-под супа варить борщ, а в миске, где был кисель, готовить какао. Ведь с водой у нас довольно туго, и попытки мыть посуду приводят к тому, что она становится грязнее, нежели была.


29 сентября


Метет пурга. Из палатки выходил только один Федоров, чтобы зафиксировать состояние погоды.


Днем вышел и я, но не узнал лагеря. Льдина покрылась снежными застругами и напоминает море, застывшее в момент наибольшего волнения.


За последние сутки дрейф шел скачками. Где-то лед сопротивляется, где-то происходят сжатия и торошения колоссальной силы. Ветер стихает; уже не работает ветряк, но гряды торосов еще дымятся тоненькими струйками пурги. Вся поверхность льдины изменилась. Огромные сугробы, заструги и снежные валы окружают нас. Базы и палатки засыпаны снегом.


Петр Петрович, не покидая палатки, продолжал титровать.


Вечером мы слушали концерт Якова Зака из Большого зала Московской консерватории. Слышимость была хорошая, концерт очень понравился.


— Теперь, в полярную ночь, улучшится слышимость всех станций, — заметил Эрнст.


По моей просьбе радисты острова Диксон прочитали нам статьи из севастопольской газеты «Маяк коммуны». С Севастополем у меня много связей: там живут мои земляки и родные, там я прошел большую революционную школу; всегда с теплотой вспоминаю об этом городе.


Потом с острова Рудольфа запросили дополнительные метеорологические сводки, так как Михаил Водопьянов собирается вылететь на поиски самолета Леваневского. Мы все озабочены этим решением; в нашем районе погода очень плохая, три дня уже нет никакой видимости; кто может поручиться, что в том секторе, который намерен обследовать Водопьянов, погода лучше?!


Мы прекращаем брать воду из озер и лунки. Вода здесь соленая и горькая; чай, приготовленный из нее, невкусен.


Женя сегодня определялся по Луне и по Венере.


Ночью я выходил из палатки и осматривал хозяйство. Особенно радует меня ветряк. Обязательно нужно будет взять его с собой, когда нас снимут со льдины, и сохранить для музея. Он очень нам помог и там, на Большой Земле, будет одним из ценных экспонатов, которые покажут условия жизни и быта на станции «Северный полюс».


30 сентября


На острове Рудольфа метет пурга. Очевидно, полет Михаила Водопьянова откладывается.


Солнце опускается ниже и ниже над горизонтом и скоро распрощается с нами до весны.


Мы ввели новый распорядок дня и выделили два часа специально для политзанятий. Но пока еще все загружены и не можем начать занятия кружка.


Из-за перегрузки я не в состоянии ходить на охоту. А жаль. Ведь охота может дать нам свежее мясо, а также ценные научные факты.


Важнейшими, хотя и скудными, сведениями о жизни в центральной части полярного бассейна мировая наука обязана Фритьофу Нансену. Ссылаясь на его авторитет, ученые говорили и писали о безжизненности Северного Ледовитого океана, особенно его центральной области.


Наш дрейф от Северного полюса до 85 параллели проходил, казалось бы, по самым пустынным и лишенным жизни местам. И мы, четверо советских полярных исследователей, являемся первыми свидетелями интереснейших явлений.


Услышав после прилета на Северный полюс чириканье птички, мы не верили своим ушам. Потом увидели пуночку. Между прочим, кто-то из первых жителей полюса неуверенно высказал мнение, что птичка… завезена самолетом. Однако потом появились и чайки моевки, и чайки глупыши, и пуночки, и чистики.


Петрович, делая гидробиологические станции на разных широтах и глубинах, всегда собирал богатый улов медуз и всевозможных рачков. В открытой полынье мы наблюдали и потребителей этой мелочи — морского зайца и нерпу. Хотели нашим киноаппаратом снять морского зайца, но он оказался очень осторожным. Однажды мне удалось застрелить нерпу, но, к сожалению, течение унесло ее под лед. И наконец, нас посетили сразу три белых медведя.


Не сомневаюсь: если займусь всерьез охотой, то на кухне у нас постоянно будет свежее мясо. Я откладываю и откладываю охоту, но все же собираюсь приступить к этому весьма приятному и полезному занятию.


Отправился в лагерь, где после пурги всегда много работы. Первым делом приступил к раскопкам хозяйства: все засыпано снегом.


Перенесли поближе к жилой палатке метеорологическую будку, так как становится уже темно, наступает полярная ночь, во время которой нетрудно заблудиться. Эрнст обещает сделать проводку, тогда в будке будет гореть электрическая лампочка.


Петр Петрович расчистил лунку и подготовил лебедку к промеру океанского дна.


К вечеру я опять почувствовал себя плохо. Измерил температуру: 37,4 градуса. Петр Петрович дал мне две таблетки аспирина.


— Тебе надо хорошенько вспотеть, — сказал он.


В медицинские дарования Петра Петровича я почему-то верю мало. Насчет хирургии и думать не приходится, хотя Петрович набрал много медицинских ножей и иголок. Перед вылетом на полюс он специально практиковался у хирургов в ленинградской больнице: резал нарывы на пальцах, оперировал трупы. Иногда он покупал два-три килограмма говядины и дома для практики резал ее и сшивал. Но говядина не живой человек… Нет, лучше не попадаться в руки Петру Петровичу! Даже если кто-нибудь из нас серьезно заболеет, то постараемся перетерпеть, а операцию будем делать в Москве. Здесь, на льду, проверять искусство Петра Петровича на себе что-то не хочется…


Исполнилось ровно шестнадцать лет нашей совместной жизни с Володичкой. Ее сестра Зина прислала мне телеграмму: «Родной Дмитрич, поздравляю и желаю дальше счастливой жизни с Володичкой».


Я послал Володичке поздравление.


ОКТЯБРЬ


1 октября


Доктор помог: сегодня у меня нормальная температура, чувствую себя хорошо. Начинаю проникаться уважением к медицинским талантам Петровича. Осмотрел наш аэродром. После пурги он находится в еще лучшем состоянии, чем раньше. Снег сровнял все бугорки и ямки. Несколько застругов я расчистил сам. Будем держать аэродром в постоянной готовности.


Вернулся с аэродрома, приготовил чай. Женя в это время передал на остров Рудольфа метеорологические данные. Он уже второй день самостоятельно передает по радио метеорологическую сводку: Эрнст его научил. Так мы день за днем учимся друг у друга, осваиваем новые специальности. Это очень важно для полярника.


В полдень Женя и Петрович ушли на разведку. Погода хорошая, и мы решили использовать ее для осмотра окружающих нас льдин.


Я остался дежурить по лагерю. Опустил вертушку на триста метров и определил скорость дрейфа. Потом возился с лампами, приготовил смесь горючего для примусов.


Эрнст проснулся (он отдыхал после ночного дежурства) и сразу же начал связываться с островом Рудольфа. Нам передали радиограмму о том, что в арктическом выпуске «Последних известий по радио» выступят наши жены. Я удивился: как сможет выступить Володичка, ведь ее нет в Москве? Но оказывается, с нею связались по телефону, и она говорила из Кисловодска. Сообщила, что скоро выезжает в Москву, пожелала мне и браткам здоровья и успехов.


Выступали также жены Эрнста и Петра Петровича. Когда говорили жена и мать Ширшова, он был на дальней разведке. Петрович вернулся и очень сожалел, что не слышал голоса своей жены. Мы его успокоили: ведь это не в последний раз!


Я вступил в обязанности повара: теперь моя очередь дежурить на кухне. Нынче, как никогда, поздно обедали. Я приготовил какао, но никто не хотел его пить, даже наши «разведчики», как мы прозвали Женю и Петровича. Они обходили весь район, сделали на лыжах больше сорока километров.


Небо ясное и чистое. Уже показалось несколько звезд. Женя сделал астрономические определения, но обработать их не успел.


Мороз доходит до двадцати восьми градусов.


Третий час ночи. Чувствую себя немного усталым: поэтому не хочется писать дневник. Ложусь сейчас же спать.


2 октября


Проснулся одновременно с Ширшовым. Вдвоем пили чай. Потом к нам присоединился Женя. Он всегда ухитряется чаевничать дважды: с Эрнстом и с нами. Когда я шутливо сказал об этом Жене, он ответил:


— Люблю я, Дмитрич, чай: и горячит, и бодрости добавляет, что в наших условиях вовсе не вредно.


Теодорыч называет Федорова водохлебом.


Петрович опустил вертушку, а я приспособил ведро для таяния льда. В этом ведре мы будем подготовлять для себя воду на следующий день.


Вскоре Петрович вернулся и приступил к титрованию проб гидрологической станции.


Женя сообщил наши новые координаты: 85 градусов 28 минут северной широты и 3 градуса 58 минут западной долготы.


Уже третий день Женя сидит над обработкой материалов своих наблюдений по магнетизму. Он делает перерыв только в то время, когда нужно передать на остров Рудольфа очередную метеорологическую сводку. Женя уже самостоятельно работает по радио, дела у него идут хорошо, хотя и медленно. Радист Стромилов, принимающий на Рудольфе передачи Федорова, очевидно, здорово его за это ругает. Но не беда: важно, что кроме Эрнста у нас еще один полярник может, хотя и слабо, работать по радио. Во время своей радиовахты Женя заметно нервничает, особенно когда принимает радиограммы. Он но сидит на бидоне, как Эрнст, а стоит на коленях. Когда Женя работает ключом на передаче, весь его корпус и голова наклоняются, как у клюющей птицы; он четко, но с излишним напряжением выстукивает каждую точку и тире.


Ширшов нынче немного не в духе: он все еще расстроен тем, что вчера не мог услышать голос жены. Нам понятно его настроение.


Я приготовил обед, все хорошо поели. Первое блюдо у нас оставалось еще со вчерашнего дня, а на второе я сделал молочную кашу.


Практикуюсь с Эрнстом в шахматы; раньше я играть совсем не умел, он меня научил. Успехи как будто неплохие.


Женя и Петрович после обеда продолжали обрабатывать материалы своих наблюдений, а я в свободный час нажарил коржиков к вечернему чаю.


Погода отвратительная: дует сильная поземка; все же пришлось идти колоть лед, чтобы приготовить воду для кухни. К тому же Петровичу для гидрохимических анализов нужна еще дистиллированная вода.


Дни становятся все короче и короче: мы медленно вступаем в полярную ночь.


Сейчас ложимся спать. Только один Эрнст остается бодрствовать. Он сидит у входа в палатку, глаза его слипаются. Чтобы не задремать, Теодорыч надевает наушники и начинает свою очередную охоту за радиолюбителями. Кроме того, он еще любит по ночам «слушать эфир». Утром Теодорыч рассказывает нам самые разнообразные новости со всего света. Он наша живая газета.


Вчерашняя лыжная вылазка Петровича и Жени показала, что на юге к нашему ледяному полю примыкает такое же старое мощное поле диаметром шесть километров. Дальше начинается район значительных разводий, покрытых молодым льдом.


Продолжительный сильный ветер с юга сначала приостановил дрейф станции, а затем потянул ледяное поле в северо-восточном направлении.


Интересно знать: где мы окажемся к концу этого месяца?


Эрнст утром приготовил чай, подал мне кружку, разбудил Женю. Тот долго не хотел вставать, и Эрнсту пришлось вытаскивать его из спального мешка.


Накануне все очень поздно легли, особенно Петрович, который после научных работ обычно долго занимается английским языком.


Не вылезая из мешков, мы беседовали о Москве, о наших домашних делах, о жизни в полярную ночь. Такие разговоры, конечно, возбуждают, и спать больше уже не хочется. Все встали и занялись чаепитием.


Петрович ушел опускать вертушку. Нас несет со скоростью около семисот метров в час.


— Зверский дрейф, — говорит Эрнст.


Женя обрабатывал материалы наблюдений по гравитации и магнитным вариациям. Он говорит, что завтра полностью закончит обработку.


Перед вечером мы ходили осматривать небывало большую, образовавшуюся после южного ветра полынью на северной границе нашего ледяного поля в одном километре от нас. Поля разошлись на триста — четыреста метров Полынья тянется на несколько километров, скрываясь в темноте. Ветер гонит на полынье волны. Наша льдина, таким образом, постепенно уменьшается.


Показались звезды, и Женя провел астрономическое определение (он устроил электрическое освещение у своего теодолита); я ему помогал.


Ветром настолько сильно прибило снег, что нога нс оставляет на нем следа. Снова занесло базы, предстоит их очищать.


Привычный северо-западный ветер опять повлек дрейфующую станцию на юго-восток.


Нужно упорядочить нашу жизнь: побольше спать, более нормально отдыхать. Мы ложимся очень поздно, а встаем слишком рано. Решили следить друг за другом и соблюдать нормальный режим.


Через два дня на нашей широте солнце окончательно зайдет, начнется долгая полярная ночь.


Сейчас около часу ночи. Женя устанавливает теодолит на новом месте. Петрович читает по-английски, а я дописываю дневник.


4 октября


Дрейф немного уменьшился.


Женя сделал проводку в метеорологическую будку и соединил микрофоном жилую палатку со своей обсерваторией. Таким образом, у нас получается уже полная радиофикация. Женя наблюдает за звездами, а отсчеты записывает кто-нибудь из нас в жилой палатке, где стоят хронометры. Так значительно облегчается научная работа Федорова. На большом морозе трудно проводить астрономические наблюдения и записывать по часам. К тому же мешают большие рукавицы, а без них руки через несколько минут коченеют.


Вечером сделали астрономические наблюдения, пользуясь новым устройством. Я был с Женей около теодолита (я все время работаю с ним, так как вскоре намерен проводить астрономические наблюдения самостоятельно), а Эрнст записывал отсчеты в палатке. Наши координаты — 85 градусов 19 минут северной широты и 7 градусов западной долготы.


Перед вечером ушел на базу № 1, занимался раскопками, приводил все в порядок.


Вернулся в палатку мокрый и усталый. Хотел отдохнуть, но вспомнил, что надо обязательно проверить положение у полыньи: после вчерашнего осмотра она все время внушает мне тревогу. Я вышел из палатки. День сегодня хороший, хотя резкий ветер и ощутительный мороз мало приятны. Зато нам еще продолжает светить солнце. Последний день в этом году видим мы его!


Прошелся вдоль всей полыньи. Мне кажется, что она с каждым часом увеличивается; ширина ее местами доходит уже до пятисот метров. Я заметил, что полынья затягивается тонким слоем молодого льда. Если мороз усилится, образуется новая крепкая льдина; это будет неплохая посадочная площадка для самолетов.


Все тетради и астрономические инструменты Жени лежат в углу на шкурах, и поэтому я решил сделать ему в подарок специальную полку. Нашел доску, принес ее в палатку и быстро соорудил «астрономический уголок». Женя разложил здесь свое хозяйство: наверху — тетради и справочники, внизу — хронометры.


Полка рядом с моей кроватью; чтобы я во сне не опрокинул ее, Женя протянул вдоль кровати веревочную сетку. Теперь, когда я ложусь спать, то напоминаю зверя, запертого в клетке зоологического сада…


За обедом ребята мне сказали:


— Борщ сегодня невыносимо кислый!


Странно. Ведь я добавил в него литра два воды; очевидно, положил слишком много лимонной кислоты. Все весело смеются над этой неудачей. Тем не менее я твердо договорился с ребятами, что беру на себя поварские обязанности до конца нашего дрейфа. Дело в том, что Эрнст по ночам дежурит, а днем если готовит обед, то не успевает выспаться. Теперь я, шеф-повар, буду кормить нашу семью хорошо!


Я уже приспособился к работе на кухне. Посуду не мою, а протираю мокрой ваткой. Этим экономлю пресную воду, которой у нас всегда так мало: чтобы добыть ведро воды, приходится полдня работать. Правда, нужно стараться протирать посуду сразу же после обеда, пока она еще влажная, иначе спустя час посуда покрывается слоем льда, и тогда уже приходится тратить на нее горячую воду.


Играл с Эрнстом в шахматы. Конечно, проиграл, потому что только учусь.


Однако перед сном я взял реванш, выиграв у Теодорыча плитку шоколада. У нас с ним было пари: обычно мы запускаем ветряк за пятнадцать минут, а я взялся сделать это за две минуты и успел. Но шоколад решил у Эрнста не брать: лучше напомню ему об этой плитке в Москве.


5 октября


Нам сообщили, что редакция «Последних известий по радио» снова собирается организовать выступление наших жен. Очень рады услышать родные голоса.


Погода нынче исключительная, ясная, мороз доходит до двадцати семи градусов. К вечеру дрейф уменьшился. Стараемся лечь пораньше, потому что на завтра у нас назначен аврал: будем брать пробу грунта со дна океана.


Перед сном услышали какой-то гул: началось перемещение льдов. В районе полыньи происходит сжатие; оттуда все время доносится треск.


Вечером было много происшествий. У Теодорыча на радиостанции лопнула электрическая лампочка, а запас их очень невелик. Ничего не поделаешь!.. Несколько минут спустя Петрович пошел к двери, зацепил амортизатор и свалил фонарь «летучая мышь», который тоже разбился. Хотя и жаль было лампу, но все в один голос пошутили:


— Если бьется, значит, к добру.


Все-таки мне не хочется измерять счастье фонарями, потому что стекол для них у нас очень мало.


Вышли из палатки и долго слушали, как трещит лед. Веселый все время лает; он то убегает далеко к трещине, то вновь возвращается.


6 октября


Женя на круглые сутки ушел работать в свою ледяную обсерваторию.


Петр Петрович готовится к спуску батометра и щупа с трубкой, чтобы взять пробу грунта.


Я взял ружье и ушел к полынье. Все время тревожила мысль: что наделало вчерашнее сжатие?..


Кругом много битого льда. Очевидно, ветер здесь здорово хозяйничал. Сжатие отразилось на нашей льдине. В разных местах я заметил трещины, по краям льдины появились высокие торосы и ледяные курганы. Это молодой лед, выброшенный сжатием на наше ледяное поле.


Когда я вернулся в лагерь, Петр Петрович сказал, что он опустил груз на глубину три с половиной тысячи метров и оборвал трос. Гидрологическое хозяйство — два батометра и щуп — осталось на дне Северного Ледовитого океана.


Как это произошло?.. Мы предполагаем, что груз с большой силой ударился о дно, а на тросе образовались петли, лопнувшие при попытке выдернуть груз из ила.


Наша работа на глубоководной станции шла, как всегда, быстро. Тянули трос лебедкой попарно: я работал с Женей, Эрнст — с Петровичем.


Я сварил обед, так как все проголодались.


Петр Петрович опустил вертушку в океан и попросил меня определить дрейф. Наш Петрович ходит огорченный; он говорит, что у нас сегодня сплошные несчастья… Мы все стараемся успокоить его.


Ночью по лагерю дежурят трое: Женя обрабатывает серию магнитных вариаций, Петрович приводит в порядок свои записи, и, как всегда, бодрствует Эрнст.


7 октября


Снег, должно быть, очень хороший изолятор. Сквозь нашу палатку продувал ветер. Я набросал на крышу много снегу, и в палатке сразу стало теплее: ветер к нам не пробирается.


Петрович отремонтировал тросик, привязал новый батометр и опустил его на дно океана.


В это время мы получили сообщение, что с острова Рудольфа в район полюса на поиски самолета Леваневского вылетел Водопьянов.


Эрнст после дежурства не ложился спать, а продолжал сидеть у приемника.


Полет был исключительно хорошим, хотя протекал в очень тяжелых метеорологических условиях. Водопьянов долетел до полюса, разведал большой район, но, к сожалению, ничего не обнаружил и вернулся на остров Рудольфа. В полете он сбросил несколько световых ракет.


Сегодня мы снова долго обсуждали: что могло случиться с экипажем самолета Леваневского? Неужели мгновенная катастрофа, лишившая радиста возможности передать в эфир хотя бы три слова: «Идем на посадку»? Узнаем ли мы что-нибудь о наших друзьях-летчиках?..


Петрович и я уходили к лунке выбирать тросик.


Эрнст, получив сообщение, что Водопьянов благополучно опустился на острове Рудольфа, сбросил наушники и собрался лечь спать. Перед этим Теодорыч и Женя решили позавтракать.


Над лампами у нас висит бидон, предохраняющий палатку от воспламенения. Эрнст положил на крышку бидона колбасу — разогреваться… Это повторяется уже несколько дней: каждое утро Теодорыч и Женя едят на завтрак эту колбасу. Мы с Петровичем боимся присоединиться к ним, так как «бидонная колбаса» не внушает нам доверия.


После длительной работы на лебедке я пришел в палатку усталый и мокрый. Решил полежать в тепле и не выходить наружу, так как это рискованно — можно простудиться.


Не желая терять даром время, начал разбирать вертушку, которую принес для ремонта. Разложил на копке инструменты, разные принадлежности, металлические части, винты, болтики.


Ремонтные работы пришлось прервать, так как пора было идти варить обед. По правде говоря, меня мало увлекает это занятие. Кроме того, в ледяной кухне холодно; нож обжигает пальцы, как раскаленный; нет воды, приходится приготовлять ее изо льда. Но я понимаю, что изготовление сытной и вкусной пищи жизненно необходимо для успешной деятельности нашей дрейфующей станции, и иду на свой очередной пост…


Женя определил наши координаты: 85 градусов 04 минуты северной широты и 4 градуса западной долготы.


Я сегодня все-таки простудился, и поэтому Петрович принялся натирать мне спину скипидаром. Как у доктора, у него должны быть безукоризненно чистые руки. Но он только что вернулся после работы на лебедке, и когда я взглянул на его руки, то увидел, что они испачканы машинным маслом. Петр Петрович начал растирать на моей спине скипидар, и грязь с его рук быстро стала переходить на меня…


Петрович еще начал шутить…


— Лучшее средство отмыть руки от жирной грязи — почаще натирать твою спину…


Жаль, что мне нельзя было в это время взглянуть на себя в зеркало. Очевидно, полосы на спине делали меня похожим на зебру…


Я забрался в мешок, завернулся потеплее, чтобы хорошо согреться, и заснул. Дневник дописывал уже утром.


8 октября


Мы самые северные жители на земном шаре. Отсюда, с восемьдесят пятой параллели, мы жадно следим за политической жизнью Родины. Там сейчас происходит крупнейшее событие: по всей стране народ готовится к выборам в Верховный Совет СССР.


Несмотря на нашу отдаленность от Родины, мы также намерены участвовать в выборах. Но как это осуществить, еще не знаем.


В нашем быту нередко возникают трудности. Сейчас, например, выяснилось, что у нас не хватает сахара; это, пожалуй, наше самое больное место: мы тратим немного больше предполагавшейся нормы. Правда, имеется небольшой дополнительный резерв сахара, но я его приберегаю, так как во время больших морозов мы будем чаще пить чай и тогда пригодятся запасы.


Теодорыч принял и передал дальше по назначению предоктябрьскую радиоэстафету, организованную журналом «Радиофронт». Эстафета, отправленная из Москвы, проходит через Украину, Закавказье, Узбекистан, Татарию, Урал, Сибирь, дальневосточные рубежи Советского Союза, побережье Северного Ледовитого океана, нашу станцию «Северный полюс» и Ленинград. Далекий путь!


Петрович приводил в порядок лунку, целый день долбил ее длинной трубой, выколачивая молодой лед. Потом он начал делать гидрологическую станцию. Работать на таком сильном морозе очень трудно, так как все время приходится держать наготове горящий примус: перед спуском батометра Петрович обливает его горячей водой.


Нынче весь день ледяное поле вздрагивает, приборы Жени тоже испытывают эти толчки; серия гравитационных наблюдений нарушена, придется ее повторить.


Я работал на складе, распечатал бидон со стеклами и фитилями.


После обеда Женя учил меня работать с теодолитом, чтобы я на всякий случай умел астрономически определять местоположение нашей станции.


Вечером все собрались в палатке. В последнее время это у нас бывает редко, так как всегда кто-нибудь работает или спит. В палатке тепло, приятно, хотя и тесно. Мы этой тесноты и не замечаем: должно быть, свыклись. Припоминается одна из удачных старинных русских поговорок: «В тесноте, да не в обиде…»


Изредка, когда горят лампы, ощущаем в палатке недостаток кислорода, но и к этому привыкаешь.


Весь вечер мы толковали о наших будущих планах и о дальнейшей жизни на льдине. Все настроены прекрасно и полны желания трудиться и творить.


9 октября


Нынче к завтраку у нас были сухари с маслом и чай с молоком.


Петрович написал небольшую статью о научной работе, проделанной за последний месяц.


Мы стараемся возможно чаще передавать по радио в Москву итоги наших работ, потому что наши научные наблюдения принадлежат не нам, а всему советскому народу. Мы не раз говорим Между собой: если с нами что-нибудь случится и мы погибнем, останутся те научные итоги, над которыми мы трудимся; ведь все, что мы здесь наблюдаем, ново для человечества.


С острова Рудольфа мне сообщили, что советские синоптики, основываясь на наших наблюдениях, пересматривают старые теории об антициклонах в Центральном полярном бассейне.


10 октября


Утром никому не хотелось вылезать из теплого спального мешка, но Эрнст уже приготовил горячий завтрак и поторопил нас.


Женя поднялся и ушел делать серию гравитационных наблюдений.


Петрович обрабатывал материалы гидрологической станции, которую брал два дня назад. Я тормошу ребят, чтобы быстрее обрабатывали материалы; чем скорее результаты научных работ окажутся в Москве, тем лучше. Петрович и Женя прекрасно это понимают и не задерживают обработки.


Теодорыч ругается: ему никак не удается наладить надежную связь с радиостанцией Баренцбурга. А ведь по мере нашего дрейфа на юг значение связи со Шпицбергеном будет все возрастать.


11 октября


Делал коробку для вертушки.


Женя установил теодолит на прежнее место. Он приносил его в палатку, чтобы согреть. Я воспользовался этим и старательно вместе с Женей изучал прибор.


Скоро исполнится пять месяцев нашего дрейфа. Чем южнее, тем быстрее нас несет. Ближе к Северному полюсу нам хватало одного градуса шпроты на месяц. Теперь темпы не те! Сейчас уже расстаемся с восемьдесят пятой параллелью. По прямой льдина прошла от полюса около трехсот миль; в действительности пройденный путь намного больше.


Мы неплохо изучили морозы: если небо закрыто облачностью, то температура пятнадцать — семнадцать градусов; если ясно, то двадцать пять — двадцать семь.


Условия работы теперь стали гораздо тяжелее, особенно для Ширшова: в июле он затрачивал на полную станцию двенадцать часов, теперь — двадцать шесть.


Погода сегодня отвратительная: дует сильный ветер, метет пурга.


Я сильно простудился. Должно быть, на меня влияет длительное пребывание в ледяной кухне. Петрович опять готовится натереть меня скипидаром. С опаской смотрю на его черные руки. Ложусь на оленьи шкуры, как на операционный стол…


Атлантический океан все заметнее дает о себе знать. Раньше на глубине трехсот метров температура воды была плюс 0,75 градуса, а сейчас поднялась до одного градуса тепла.


12 октября


Каждый раз, когда я отправляюсь на кухню готовить пресную воду, вспоминаю летнее время: тогда ее было вдоволь и нам сильно досаждали потоки и ручьи; приходилось бороться с «наводнением». Теперь добыча каждой кружки воды стоит нам трудов. Вообще дел у нас много: меньше пятнадцати часов в сутки работать не приходится; зато засыпаем как убитые.


Женя приготовил карту и завтра будет наносить на нее линию нашего дрейфа.


У нас продолжает дуть ветер, крепчает мороз. Впрочем, мы к морозам уже так привыкли, что мало замечаем их.


Мы ложимся спать, а Эрнст остается дежурить по лагерю.


Большую часть времени Теодорыч проводит в одиночестве, наблюдая за эфиром. Изредка он снимает наушники и выходит из палатки, слушает ночные шорохи. Он страстно предан делу. Не было ни одного случая, чтобы по его вине сорвалась наша связь с миром. Благодаря Эрнсту мы постоянно находимся в курсе всех событий и здесь, на дрейфующей льдине, не отстаем от жизни нашей Родины.


13 октября


Женя расположился в палатке со своими картами, справочниками и записями. Он наносит дрейф льдины на карту. На кровати ему мало места, и часть своих материалов он разложил на бидонах и шкурах.


Итак, мы теперь дрейфуем южнее восемьдесят пятой параллели. Это полностью совпадает с нашими предположениями: после пяти месяцев дрейфа оказаться на пять градусов южнее места нашей посадки — Северного полюса.


Петрович с утра чинил свою меховую рубашку, которая кое-где порвалась. Портной он неважный: работая иглой, он жалобно вздыхал, будто сетовал на свою горькую участь…


После этого он приводил в порядок батометры. В полдень ушел на лыжах осмотреть сжатие молодого льда, образовавшегося у трещин.


Гидрологические исследования показывают, что толщина слоя атлантической воды возросла почти на сто метров. Температура воды на глубине четырехсот метров увеличилась до плюс 1,02 градуса. Вот что значит приближение к Атлантическому океану!


Я все больше и больше восхищаюсь трудолюбием и самоотверженностью Петровича и Жени. Когда Петрович часами работает у лебедки, ему здорово достается: металлические части приборов быстро стынут, мокрые пальцы прилипают к ним…


Мне приходится все время работать на кухне при свете лампы. Начинают болеть глаза, и я все чаще выхожу на улицу.


По нашел просьбе сегодня передали по радио интересный обзор положения на фронтах в Испании и военных действий в Китае.


Женя сделал астрономическое определение по звездам. Наши координаты — 84 градуса 46 минут северной широты и 6 градусов западной долготы. За два дня льдина прошла десять миль.


Движемся мы довольно быстро. За сентябрь льдина прошла, если считать по прямой, восемьдесят миль со средней скоростью 2,7 мили в сутки. Отдельные отклонения от генерального курса нашего дрейфа были незначительны, дрейфа на север почти совсем не наблюдалось.


Сводка, составленная Федоровым, показывает, что температура воздуха в сентябре постепенно понижалась от семи-восьми градусов (вначале месяца) до семнадцати-восемнадцати (в конце сентября). Средняя температура за месяц — минус 12,2 градуса, максимальная — минус 2,6 градуса, минимальная — минус 28,3 градуса. Интерес


Мы передали в Москву сводные материалы этих наблюдений.


Обидно, что мы никак не можем приступить к занятиям кружка по изучению истории партии: у всех очень много работы. Л месяцы бегут быстро, мы не замечаем течения времени…


14 октября


Болит голова: очевидно, я еще больше простудился. Сегодня тридцать два градуса мороза. Это в октябре, а что будет потом?! Принял два порошка фенацетина и забрался в спальный мешок, Петрович предлагает мне хорошо согреться. «Это поможет тебе», — говорит он.


Женя самостоятельно передал по радио метеорологическую сводку на остров Рудольфа. Оттуда сообщили, что для нас есть радиограмма. Женя плохо принимает по радио, поэтому он разбудил Эрнста.


Эрнст спит «в три порции»: по часу пли по два, так как ему часто нужно вставать для работы на радиостанции.


Сообщили в Москву, что у нас тридцать два градуса мороза. Должно быть, там не поверят!


Женя и Петрович после обеда ушли на разведку льдов. Они ходили в восточном направлении и скоро вернулись.


— Началось перемещение льдов, — сказали они.


Сегодня закончили передачу в Москву материалов научных наблюдений за сентябрь. Отметили значительные колебания глубины океана: на протяжении тридцати семи миль глубина уменьшилась с четырех тысяч двухсот девяносто трех до трех тысяч семисот шестидесяти семи метров, а еще через двадцать пять миль возросла до четырех тысяч двадцати пяти метров. Последний промер (6 октября) снова показал «обмеление» океана три тысячи пятьсот метров!


15 октября


Продолжал работать над коробкой для вертушки. Принес в жилую палатку все необходимые инструменты. Я бы давно кончил эту работу, но все приходится делать вручную. Торопился и повредил напильником большой палец руки: теперь не могу до него дотронуться — так здорово болит… Когда сверлил дыры, Эрнст мне помогал.


Петрович внимательно осмотрел меня и заявил, что на улицу мне выходить нельзя. Странное медицинское назначение при таком заболевании!.. Однако к вечеру мне стало лучше, и я пошел вместе с Женей делать астрономическое определение.


Еще раз убедились: чем дальше к югу, тем быстрее несет нашу льдину.


Петрович проверял состояние гидрологической лебедки и чистил лунку, так как она со всех сторон обросла довольно толстым слоем льда.


16 октября


Скорость ветра доходит до восемнадцати метров в секунду. На улицу выходить рискованно: пурга сбивает с ног. Наш Веселый забился в уголок и все время протяжно воет, нагоняя тоску.


Скорость дрейфа сейчас настолько велика, что мы даже не можем сделать очередную гидрологическую станцию: тросик с батометром все время уносит под нижнюю часть льдины. Ничего не поделаешь: это не пароход, не прикажешь капитану остановиться… Промер глубины придется сделать лишь после того, как ветер немножко стихнет.


Перед сном решил почистить зубы, так как во рту стало что-то очень горько. В темноте вместо зубного порошка взял… мыльный. Долго не мог понять: почему вместо приятного запаха во рту еще больше горечи?.. Думал, что вода плоха, и заменил ее снегом. Только когда начал жевать снег, понял свою ошибку; после этого добрые четверть часа отплевывался…


17 октября


Всю ночь продолжал бушевать ветер. Палатку страшно трясло.


По лагерю дежурил Эрнст. Он не смог передать даже метеорологические сводки, так как сильные снежные заряды нарушили нашу радиосвязь с островом Рудольфа.


В таких случаях Эрнст обычно очень бдителен и осторожен: боится сжечь аппаратуру радиостанции. Я предложил ему заснуть до утра, но он отказался.


На острове Рудольфа, как мы узнали позже, начали о нас беспокоиться: наша станция пропустила уже два срока радиосвязи.


Перед вечером Теодорычу все же удалось передать метеорологическую сводку; товарищи на острове успокоились.


Женя вышел из палатки и увидел на небе звезды. Мы временно прервали занятия и начали определять местоположение льдины. Установили, что за двое суток нас отнесло на три градуса к западу.


Когда вышли из палатки, то не узнали своего лагеря: пурга намела сугробы; между кухней и ледяной обсерваторией Жени образовался огромный вал; нарты опрокинуты и засыпаны снегом. Только одна была хорошо видна; остальные спрятаны под снегом. У входов тоже большие сугробы. Словом, пурга принесла нам много хлопот: придется (в какой уж раз!) расчищать все наше хозяйство.


Полярная ночь наступила.


18 октября


Женя налаживал магнитный теодолит, готовясь к очередным наблюдениям. До этого он долго очищал лабораторию от снега.


В течение дня я проводил длительные и упорные раскопки. Нашел байдарку, клипер-бот. Долго искал бидон. Там, где он стоял, теперь образовался огромный курган, который мне пришлось разрывать в течение трех часов.


Женя начал суточную серию по магнитным вариациям. Он опять на тридцать шесть часов забрался в свой ледяной домик.


Ветер стихает, но днем мы успели хорошо зарядить аккумуляторы.


Сейчас показалась луна — большая и яркая. Очень хорошая видимость.


Меня беспокоит, что давно уже нет радиограммы из дома: не заболела ли снова Володичка? Это меня заботит. Я выходил из палатки, чтобы на прогулке немного рассеяться.


Потом мы с Женей снова определяли по звездам координаты. Мой спутник был особенно настроен и даже что-то тихонько напевал.


19 октября


Женя не спал всю ночь: дежурил и проводил суточную серию наблюдений по магнитным вариациям. Он здорово устал, хочет спать, глаза его слипаются, но терпит, перемогает себя.


Петрович стал подготовлять лунку, чтобы сделать суточную гидрологическую станцию. Лунка так сильно обросла льдом, что Петровичу пришлось пробивать ее с утра до пяти часов вечера.


Мы с Эрнстом начали устанавливать антенну; укрепили мачту, перевязали все оттяжки, чтобы она держалась крепко. Потом занимались раскопками разного имущества. Откопали восемь нарт, клипер-бот, собрали все доски и палки в одно место.


Вид нашей трещины сильно изменился: у ее кромки теперь нагромождены свежие торосы самых различных размеров и форм.


Постояв немного у трещины, мы с Теодорычем вернулись в лагерь. Я начал готовить обед, но примусы засорились; пришлось варить на паяльной лампе.


Слушали арктический выпуск «Последних известий по радио». Очень обрадовал переданный по нашей просьбе доклад о том, что сделано за несколько последних месяцев по реконструкции родной столицы Москвы. Приятно было узнать, что скоро начнется движение поездов метрополитена по новой линии: площадь Революции — Курский вокзал и что в праздничную демонстрацию 7 ноября трудящиеся столицы пройдут по новому красивому мосту через Москву-реку. Мысленно мы будем вместе с вами, дорогие товарищи!


Погода сегодня хорошая: слабый ветерок, светит луна; хорошо видно наше поле. Как все это не похоже на недавнюю пургу!


Получили опять много телеграмм из Москвы от редакций газет с просьбой прислать корреспонденции к праздникам.


Меня немного беспокоит, что давно нет телеграмм из дома. В чем дело?.. Володичка была вместе со мной на полярных станциях (на Земле Франца-Иосифа, на мысе Челюскин) и понимает, что значит на зимовке получить весть из дома. Может, что-нибудь случилось?


Петрович усердно работал у лебедки. Вдруг закапризничал тормоз. Пришлось долго возиться, промывать ленту бензином. Барабан тоже плохо работал. Однако стоило Петровичу насухо его протереть, а потом провести по механизму масляной тряпкой, как тормоз начал действовать вполне исправно. Груз дошел до дна. Глубина океана была три тысячи шестьсот восемьдесят метров.


Пробы грунта не брали, но его следы остались на гире, и Петрович получил новый «образец» морского дна. Он очень спешил кончить промер, так как дрейф снова значительно ускорился.


Перед тем как поднять груз, напились чаю, немного подкрепились. Вытаскивали груз, как обычно, попарно: я — с Женей, Теодорыч — с Петей. Извлекли лишь после трех часов непрерывной работы.


Женя сделал очередные метеорологические наблюдения, и Теодорыч передал сводку на Рудольф.


Вернувшись в палатку, с полчаса отдыхали, так как все были утомлены и промокли.


Петрович завалился спать: он не ложился тридцать три часа.


Что-то непонятное случилось с нашим ветряком. Он все время хорошо работал, исправно заряжал аккумуляторы, а нынче вдруг загремел, застучал. Мы с Женей в это время выкручивали трос на лебедке. Услышав странный стук, я побежал к ветряку и остановил его. Сейчас же Теодорыч с Женей полезли наверх, чтобы посмотреть, какие повреждения получил ветряк. Опасаюсь, что у него сломались зубья шестерни.


Раскопал огромный сугроб у входа в хозяйственный склад, достал муку и начал жарить коржики. Ведь завтра у нас опять юбилей: пять месяцев жизни на льдине; не успели оглянуться, как прошел еще месяц… «Юбилейный» день мы всегда чем-нибудь отмечаем: или нажарим коржиков, или сделаем ликер из коньяка, кофе и сахара.


До чего быстро миновали эти месяцы нашего дрейфа! Но осталась особенно трудная часть: наступила полярная ночь, работы заметно прибавилось; из-за морозов опа теперь труднее, чем раньше. Впрочем, пас не так еще одолевают морозы, как пурга. Сколько раз после ее бесчинств приходится расчищать базы, откапывать парты и другое имущество. Трудно! Эрнст старается помочь мне в хозяйственных работах, но ему не всегда удается выкроить для этого время: по ночам он дежурит, а потом ложится спать сильно утомленный.


Заметил любопытное явление: по трубкам моей койки стекает вода, хотя температура на дворе — минус семнадцать градусов; когда температура понижается до тридцати градусов, водопад прекращается.


Вообще мы разбаловались в отношении тепла. Как только в палатке температура снижается до плюс восьми-девяти градусов, все говорят, что стало уже слишком прохладно. Тогда мы больше выкручиваем фитили в лампах, и температура поднимается до тринадцати — пятнадцати градусов тепла.


Женя сейчас готовится к астрономическому определению. Он долго ждал появления звезд, но они все время были закрыты облаками.


21 октября


С утра стали вторично осматривать нашего работягу — ветряк. Неужели все-таки поломались зубья на малой пли большой шестерне? Если на малой, то еще полбеды, так как на запасной динамомашине имеется подобная же шестерня и мы сможем произвести замену.


Наступил напряженный момент. Установили стремянку. Эрнст забрался наверх, стал снимать кожух, чтобы осмотреть шестерни. Наконец открыл и кричит: «Шестерни целы!» Сразу стало легче на душе. Хотя позади уже значительная часть нашего дрейфа, было бы крайне тяжело, если бы ветряк вышел из строя: тогда мы очутились бы на голодном радиопайке, не смогли бы посылать сообщения в прессу, личные телеграммы. Правда, у нас есть ручная динамомашина, но ею много не накрутишь.


Осмотр ветряка не выявил никаких повреждений. Мы залили его механические части маслом, запускали раз десять, но причины стука так и не обнаружили. Решили: когда утихнет ветер, снять крыло ветряка и отрегулировать его. Думаем, что причина стука кроется в плохой регулировке.


Начал писать статью для газет.


Ветер не успокаивается. Палатка все время дрожит. Установленный нами анемограф тоже гремит.


За обедом отметили нашу юбилейную дату, выпили по «лампадочке» самодельной наливки, пожелали друг другу полного счастья и новых успехов в работе.


Все время, особенно сейчас, перед праздниками, редакции газет и журналов Москвы и других городов просят нас написать для них так называемые высказывания. Темы этих высказываний бесконечно разнообразны. Мы обычно отвечаем не всем, ибо передача наших ответов потребовала бы круглосуточной непрерывной работы Теодорыча. Возможно, что некоторые, не получив ответ обижаются, но ничего не поделаешь: другого выхода у нас нет…


Сегодня получили заказ от «Литературной газеты» «Сообщите, кто ваш любимый писатель и почему; что сейчас читаете; ваши пожелания советской литературе. Неужели там думают, что на такие вопросы можно исчерпывающе ответить двадцатью — тридцатью словами. Ведь отделываться общими фразами нет никакого смысла.


На небе показалась звезда. Женя сделал определение. За восемнадцать часов нас отнесло на шесть миль к югу. Мы находимся на широте 84 градуса 22 минуты.


Петрович готовится взять двадцать первую гидрологическую станцию и сделать десятый промер глубины океана.


Решили побриться и помыть голову. Мы стараемся делать это хотя бы один раз в месяц. Но Эрнст сегодня не брился, он спал. Я приготовил два чайника горячей воды. Мы побрились, помылись, заварили чай. Разбудили Эрнста, вчетвером напились чаю, прослушали ночной выпуск «Последних известий по радио».


В полночь получили телеграмму из редакции «Правды» с предложением написать подробную статью о нашей работе и быте. Сделаем это с большой охотой.


Все короче становятся дневные сумерки, сгущается ночная тьма. Сейчас уже час ночи. Луна хорошо освещает наши ледяные просторы, зубчатые гряды торосов. Ветер стал тише. Но с солнышком мы распростились надолго — до февраля.


Настроение у меня поднялось: получил телеграмму от своей родной Володички — дома все благополучно, она здорова. В ответ я немного поругал ее за продолжительное молчание.


22 октября


Женя делает полную серию гравитационных наблюдении. Для этого он предварительно проверил свои хронометры по сигналам московских радиостанций и французской станции Бордо. Он работал без отдыха до семи часов вечера, сильно замерз, так как температура сегодня — минус двадцать три градуса. Ветер дует со скоростью шесть метров в секунду. В федоровской ледяной обсерватории температура та же, что и на воздухе.


Эрнст подобно хорошему охотнику или рыболову вылавливал ночью в эфире радиолюбителей.


Он связался сперва с англичанином, а затем с американцем, находящимся на пушной фактории Гудзонова залива.


Переговоры с ним Теодорыч продолжал и после утреннего чая, а спать улегся только в два часа дня.


Запустили ветряк, теперь он работает хорошо.


Дописывал статью для заграничных газет; она получилась большая — тысяча двести слов.


Очередное астрономическое определение показало, что нас отнесло еще на четыре мили к югу; широта теперь — 84 градуса 18 минут.


Минут осталось мало, их едва хватит нам до 1 ноября, а там — восемьдесят третья параллель.


Ходил к базам. Их засыпало снегом. У трещины выжало на кромку большую льдину. Она громоздится как гора.


Долго раздумывал над тем, что буду делать по возвращении в Москву. Как только приедем, сделаем все отчеты, я напишу книгу, расскажу о наших работах. Потом отдохну и начну вести переговоры об организации специальной экспедиции к Полюсу недоступности, над которым недавно пролетели экипажи самолетов Чкалова и Громова. Экспедиция к Полюсу недоступности еще расширит наши знания о Центральном полярном бассейне.


23 октября


Сегодня долго возился на базах. Старался убрать подальше масло: если придет медведь, он наверняка почувствует запах масла, а сожрать брусок весом в двадцать четыре килограмма и тем самым уменьшить наши порции этому полярному жителю ничего не стоит. Я перенес масло в ледяной склад. Температура воздуха — минус двадцать три градуса. Но я работал без меховой рубашки, а то вспотел бы еще больше, чем сейчас.


За сутки дрейф оттащил нашу льдину опять на три мили к югу. Все ближе Гренландия с ее могучими ледниками. Это сказывается, между прочим, и на понижении температуры воздуха в районе нашего дрейфа.


Петр Петрович полностью закончил титрование всех станций.


Ясная луна освещает льдину. Провода антенны гудят, как проволока телеграфных столбов на материке.


Мы с Эрнстом вышли из палатки, прошлись вдоль трещины и долго в молчании смотрели на наше ледяное поле… Было уже около четырех часов утра. Вдали возвышается трехметровый ледяной вал. Какую огромную работу выполняет ветер, если он мог поднять такую массу льда! Наступит время, когда человечество обуздает эту могучую силу природы и сумеет в полной мере ее использовать, заставить ветер служить людям.


Дописываю дневник. Сейчас сразу засну…


24 октября


Опять заказ из Москвы, на этот раз от редакции газеты «Кино»: «Радируйте ответ на нашу анкету «Чего я жду от советского кино…» Итак, «Чего я жду от литературы?»… «Чего я жду от кино?»…


В маятниковый прибор, которым пользуется Женя для измерения силы тяжести, попал волосок. Жене пришлось провозиться несколько часов, устраняя эту маленькую помеху.


Ветер ослабел. Стало тихо. Лишь изредка гулко трещит от мороза ледяное поле, звонко хрустит ломающийся в трещинах молодой лед. Мы уже привыкли к этим звукам. Женя говорит:


— Знаешь, Дмитрич, мне иной раз и не верится, что в этом окружающем станцию спокойствии наша льдина почти все время быстро движется на юг…


Да, если бы не точные астрономические вычисления нашего местоположения, трудно было бы поверить… Мы часто глядим на карту дрейфа: Гренландия недалеко.


Окончательно привели в порядок ветряк. Сейчас он действует молодцом.


25 октября


Внезапно потеплело: температура воздуха только два градуса ниже нуля.


На колодке ветряка, в том месте, где соединяются провода, лопнул эбонит. Подходящего материала для исправления у нас не было. Я взял поломанную патефонную пластинку, расплавил ее и этой массой облепил колодку. Новый материал, который мы назвали патефонитом, не уступает по качеству эбониту…


— Придется написать научную статью о новом открытии в области строительных материалов, — шутит Петрович.


Во время этой работы случилась беда: потеряли пружинку. Я долго рылся в снегу, пока нашел ее.


В шесть часов вечера мы испытали сильный толчок — наша льдина содрогнулась. Но никаких внешних признаков сжатия пока не замечено.


26 октября


Наша широта — 84 градуса 13 минут.


С утра очень плохо себя чувствовал: болела голова, лихорадило, но температура повысилась немного — до 37,2.


В девять часов вечера Петя стал опускать планктонную сетку на глубину пятьсот метров. Я помогал выбирать ее. Извлекли из океана много живых рачков и медуз.


Перед сном, как всегда, слушали ночной выпуск «Последних известий по радио».


Хотя мы живем на льду, как на бочке с порохом, ибо в любой момент может произойти сжатие, льдина лопнет или перевернется и потянет нас с собой, мы не чувствуем страха и не боимся за свои жизни, так как уже выполнили много работы и наш труд не пропадет зря. То, что нами сделано здесь, уже известно в Москве.


Сегодня Петрович опять работает всю ночь. Дрейф почти приостановился, и Ширшов хочет использовать удобное время для промера глубины. К утру груз дойдет до дна, и мы все начнем его выбирать.


27 октября


Петрович разбудил меня словами:


— Глубина океана под нами — три тысячи двести пятьдесят семь метров.


Потом он озабоченно взглянул на меня и заметил:


— Ты здорово осунулся…


Головная боль так меня замучила, что я не нахожу себе места. Пришлось опять принимать порошок пирамидона и забраться на койку.


К вечеру мне стало немного легче. Дочитывал «Американскую трагедию» Теодора Драйзера.


В «Последних известиях по радио» сообщили, что копия нашей жилой палатки пользуется большим вниманием посетителей Международной выставки в Париже.


Погода сегодня совсем летняя, слабый ветер; в палатке опять потекло по стенам. Мы все же ждем, чтобы ветер подул сильнее, так как для нас на острове Рудольфа лежит много поздравительных телеграмм, а аккумуляторы еле дышат; Эрнст боится лишним словом обменяться с радистами острова Рудольфа, бережет остатки энергии для передачи метеорологических сводок.


У нас беда: Женя простудился. Петрович вооружился трубкой, начал его выслушивать: нет ли признаков плеврита или воспаления легких. Выслушивал так долго, что мне даже надоело смотреть: хотелось скорее узнать авторитетное мнение нашего доктора… Но он, сохраняя молчание и строгий вид, развел горчицу в миске, намазал на тряпку (так много, что нам хватило бы на полгода в качестве приправы к ветчине!) и положил Жене на бок. Потом мы укутали больного всеми шерстяными вещами, которые имелись у нас под руками: носками, свитерами, шлемами, рукавицами, шарфами.


Через два часа Петрович спросил больного:


— Не щиплет?


— Ничего не понимаю, что ты говоришь? — ответил Женя, закутанный с головы до ног.


Мы с Эрнстом посоветовали Федорову пролежать с горчичником до утра, чтобы его как следует прогрело.


Петровичу тяжело достается его гидрологическая работа. Прежде чем сделать станцию, он разрывает снег у лунки; потом берет длинную алюминиевую трубу и в течение пяти-шести часов отбивает у нижних краев лунки новый, молодой лед, выбирает его лопатой и отбрасывает в сторону. Затем пешней прочищает верхнюю кромку, на которой тоже постоянно нарастает изрядное количество молодого льда.


Теперь Петровичу все время необходима горячая вода. Как только батометр выходит на поверхность, мороз сразу прихватывает его краник. Приходится при спуске и подъеме поливать зажимы кипятком: без этого не наденешь батометра на тросик; понятно, что работа протекает очень медленно.


В жилой палатке тесно. Пробы воды, разлитые в пузырьки, быстро замерзают. У Петровича имеется для них ящик, обложенный шкурами. Но этого мало. Чтобы предохранить пробы от мороза, он наливает кипяток в резиновый медицинский пузырь и кладет его на склянки с пробами воды, взятыми на гидрологических станциях.


Еще больше хлопот приносит промер дна. Главное внимание Петровича обращено на тормоз, который дает знать, когда груз достигнет дна. Ширшову приходится старательно промывать механические части керосином и бензином.


Несмотря на эти трудности, мне ни разу не довелось выслушивать какие-нибудь жалобы Петровича. Он работает спокойно, уверенно, не жалея сил. Женя и Теодорыч не отстают от него. Каждый не только выполняет свое дело, но еще старается чем может помочь товарищам.


Мне выпало счастье работать в дружном, замечательном коллективе. Старые полярники понимают, какое это имеет огромное значение. Сколько прекрасных намерений рушилось в разных экспедициях из-за склок и взаимного недоверия… У нас этого не было и не будет!


28 октября


Женя еще плохо себя чувствует, и мы не пускаем его на улицу. Петрович изменил метод лечения и начал ставить ему банки. Они настолько велики, что удалось поставить только три банки, а на четвертую у худощавого Жени кожи не хватило… Весь день он находился на лазаретном положении. Но наш больной не захотел зря терять времени и, лежа на койке, обрабатывал материалы гравитационных наблюдений.


Слушали по радио, как вся страна выдвигает кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР.


По радиотелефону с острова Рудольфа М. И. Шевелев рассказал нам, как будут проходить выборы. Мы не в курсе дела насчет нашего участия в избирательной кампании: куда мы прикреплены, как будем выбирать своих депутатов?


Редакция «Вечерней Москвы» прислала нам радиограмму с просьбой написать и передать статью для подготовляемой страницы «Рассказы счастливых людей». Да, редакция не ошиблась: мы действительно счастливейшие люди.


Петрович продолжает по вечерам заниматься изучением английского языка.


29 октября


К нашей общей радости, Женя поправляется. В полдень он уже сам сделал метеорологические наблюдения и передал по радио сводку на остров Рудольфа.


Ветра все еще нет. Вечером запустили ручную динамомашину и вдвоем с Женей долго крутили ее, пока Эрнст не передал двести слов.


Когда же наконец прекратятся «литературные заказы»! Нам становится уже не смешно, а немного страшновато… Газета «Красный спорт» запрашивает: «Какие виды спорта вы любите, почему предпочитаете их, чем занимаетесь?..» Завтра, чего доброго, у нас будут требовать ответа: «Какой одеколон употребляете?», «Какой цвет пижамы вам больше нравится?», «Какую прическу предпочитаете?..»


30 октября


Сегодня, сидя в палатке, ощущали сильные толчки; таких сотрясений на нашей льдине раньше не было: впечатление такое, будто километрах в двух от нас стреляли из трехдюймовых орудий.


Немедленно отправились с Теодорычем к трещине, чтобы проверить ее состояние; там немного наторосило.


Подул ветер. Наш ветряк стал хорошо и мягко работать, без стука. Эрнст передал на остров Рудольфа шестьсот слов, главным образом для газет.


Петрович с утра хотел добывать дистиллированную воду, но из-за мороза (тридцать шесть градусов) не смог долго высидеть на кухне. Он ушел в палатку и здесь усердно занимался английским языком.


На Женю жалко смотреть, когда он мерзнет в своей ледяной лаборатории. Сегодня он надел малицу, в ней будет потеплее.


На улице долго находиться трудно. Не так страшен мороз, как ветер, дующий со скоростью десять — двенадцать метров в секунду. Он проникает даже сквозь меховые рубахи и леденит тело. В палатке гораздо приятнее. Температура здесь держится по большей части около нуля.


31 октября


По радио услышали, что меня выдвинули кандидатом в депутаты Совета Национальностей от Карельской АССР. Это такая честь, такое доверие народа!


Петрович весь день гнал дистиллированную воду. У него накопилось уже четыре литра; этого хватит на обработку нескольких станций.


На улице стало совсем темно.


Сегодня обедали вместе, вчетвером, а вчера Эрнст остался без обеда: он спал, и мы пожалели его, не стали будить, потому что он очень мало отдыхает и не высыпается. К тому же у Теодорыча появился нарыв, который его очень мучает.


Эрнст принял с острова Рудольфа пятнадцать радиограмм. В одной из них я прочел, что отцу сделали подарок — радиоприемник. Было очень приятно узнать о таком внимании к моему старику.


Петрович хорошо успевает в своих занятиях английским языком. Он довольно свободно читает английскую книгу, редко пользуясь словарем.


Вечером у нас состоялось нечто вроде производственного совещания: снова обсуждали итоги научных наблюдений нашей дрейфующей станции.


Известно, что со времени экспедиции Фритьофа Нансена на «Фраме» в научном мире установилось представление о крайней бедности жизни в центральной части Северного Ледовитого океана. Жизнь животного мира открытого моря зависит, как известно, от развития в море фитопланктона, то есть микроскопически малых растений, водорослей. Конечно, медведь питается не водорослями, а живет охотой на тюленя. Тюлень питается не только мелкой рыбой, но также крупными планктонными рачками, которые в свою очередь поглощают более мелких представителей животного планктона, развивающихся уже непосредственно за счет водорослей.


Таким образом, растительный планктон — первоисточник органической пищи в море. За счет него существует весь животный мир моря, подобно тому как на суше животный мир существует за счет наземных растении.


Для развития водорослей необходимы солнечный свет и некоторые питательные соли. Фритьоф Нансен считал: под сплошным ледовым покровом даже летом недостаточно света для развития растительного планктона; поэтому планктон в Центральном полярном бассейне почти отсутствует и высшие животные существовать здесь не могут. Гидрологические наблюдения Ширшова показали, что гипотеза Нансена ошибочна.


В конце лета, когда снеговой покров на льду уже растает, в поверхностный слой моря проникает достаточное количество солнечного света: на протяжении всего сентября мы наблюдали значительное развитие, цветение растительного планктона.


Достаточно развивается в Центральном полярном бассейне и животный планктон. Наличие его дает возможность существовать и другим животным. Мы восемь раз видели севернее восемьдесят шестой параллели чаек, пролетавших вдоль трещин в поисках пищи. Несколько раз прилетали чистики и садились в районе трещин. На восемьдесят восьмой параллели к нам пришла медведица с двумя медвежатами (я уже писал о неудачной охоте на них). Там же мы видели морского зайца, а несколько позже — двух нерп.


Большой объем научно-исследовательских работ не оставлял нам времени для охоты. И все же мы имели возможность наблюдать перечисленных животных и птиц. Это убедительно доказывает, что центральная часть Северного Ледовитого океана далеко не бесплодная пустыня.


Вот серьезные выводы из научных наблюдений Петровича, о которых мы нынче толковали весь вечер.


На сегодня хватит… Завтра или послезавтра запишу в дневник выводы магнитных наблюдений Федорова.


С удовольствием думаю о предстоящем отдыхе до утра. Была бы спокойная ночь!..


НОЯБРЬ


1 ноября


От газет нет отбою: все просят прислать им статью для праздничного номера. Редакции газет тех городов, где каждый из нас родился, требуют дать особенно подробные статьи. Само собой разумеется, что продолжается поступление и специальных заказов…


Мы были бы очень рады удовлетворить все газеты, но наши аккумуляторы не выдержат такой нагрузки. Хорошо еще, что ветряк в последние дни выручает нас. Мы смогли передать статьи в газеты, корреспондентами которых являемся; кроме того, я написал статьи в севастопольскую и луганскую газеты.


Настроение у всех хорошее. Поздно вечером мы включили радио и слушали Исландию.


Ветер засыпал палатку снегом до самой крыши. Пришлось долго его откидывать.


К обеду я растопил снег и добавил воды во вчерашний грибной суп, так как остатков его на всех не хватало. Братки за обедом спросили:


— Сколько дней ты уже подливаешь воду в этот суп?


— Нынче последний раз, — сказал я им. — Вы сами виноваты: если бы сразу его съели, то пришлось бы готовить новый, а раз не доели, то жаль выбрасывать, вот я и развел его чистой водичкой…


В полночь приняли телеграмму о том, что Кренкеля и меня избрали членами Центрального комитета профсоюза работников Северного морского пути.


Вчера мы распрощались с восемьдесят четвертой параллелью. Теперь наша широта — 83 градуса 55 минут.


Женя после наблюдений, продолжавшихся подряд сорок часов, спит как убитый. Работал он отлично, молодчина!


Я закончил все наружные работы, осмотрел базы приготовил весла, положив их возле клипер-бота на тот случай, если придется перекочевывать на другую льдину.


Передали в разные города много поздравительных телеграмм к праздникам.


Сегодня, когда Женя заканчивал свои наблюдения, мы продолжали беседовать с ним о результатах магнитных измерений. Они представляют не только теоретический, но и большой практический интерес, так как помогут нашим славным летчикам и штурманам в трансарктических воздушных сообщениях недалекого будущего.


До нашей экспедиции никто не измерял магнитного склонения в центральной части Северного Ледовитого океана, не определял того угла, на который отклонена магнитная стрелка от направления истинного меридиана. Склонения же здесь, вблизи географического и магнитного полюсов, меняются очень резко.


Магнитные карты центральной части Арктики составляются на основании различных предположений о том или ином распределении магнитной силы по земной поверхности; участники прежних экспедиций в Центральном полярном бассейне вовсе не делали магнитных определений. Впервые они производятся сейчас, на нашей станции, Евгением Константиновичем Федоровым.


Регулярно через каждые тридцать — сорок миль измеряются элементы магнитного поля Земли. Эти измерения послужат теперь началом для составления надежной магнитной карты Центрального полярного бассейна.


При магнитных измерениях в Арктике приходится сталкиваться с сильным влиянием магнитных возмущений, известных под названием магнитных бурь, возникающих в результате некоторых солнечных излучений.


В средних широтах колебания магнитного поля обычно настолько незначительны, что ими можно пренебречь при прокладке курса корабля или самолета. В полярных же областях магнитное поле никогда не бывает спокойным: склонение может колебаться на пять — десять градусов от своей средней величины, а это имеет уже существенное значение при полете самолета. Таким образом, составляя магнитную карту, нужно уметь распознавать случайные колебания значений магнитных элементов.


Сделав измерения, мы обычно в течение суток следим с помощью специальных приборов за изменениями магнитной силы. В конечном счете получается величина, правильно показывающая действительное распределение магнитного поля.


При нашем движении к югу величины магнитных элементов меняются постепенно, плавно. Склонение вблизи полюса было сорок градусов к западу относительно Гринвичского меридиана. Теперь оно изменилось до двадцати пяти — двадцати шести градусов; горизонтальная составляющая выросла почти вдвое; склонение уменьшилось от 86 градусов до 84,5.


Плавное и ровное движение нашей льдины от Северного полюса в направлении к Гренландии дало нам возможность впервые в истории Арктики произвести точные магнитные измерения на огромном необследованном пространстве океана.


Очень отрадно, что наши наблюдения уже имели практическое применение: данные их были сообщены экипажам Чкалова и Громова для трансполярных перелетов из Москвы в Соединенные Штаты Америки.


2 ноября


Как всегда, ночью дежурил Эрнст. Он использует время своего дежурства для записей в личном дневнике. Кроме того, Теодорыч часто переговаривается по ночам с радиолюбителями-коротковолновиками разных стран.


К девяти часам утра он вскипятил чай. Мы быстро вскочили и с удовольствием стали пить ароматный, горячий, бодрящий напиток. Может быть, при других условиях мы не спеша выбирались бы из спальных мешков, но сейчас проделываем это мгновенно. Еще бы: температура в палатке — три градуса мороза!


Женя начал писать очерк для горьковской газеты. В полдень он сделал метеорологические наблюдения и сам передал сводку на остров Рудольфа, чтобы не будить Эрнста, который незадолго до того лег спать.


Пэпэ пишет статью для «Ленинградской правды».


Все газеты продолжают настойчиво просить у нас материалы, а мы уже выдохлись, и нам кажется, что больше не о чем писать…


Веселый опять пристрастился к мелким кражам. Теперь он подобрался к огромному куску масла. Мы застали его на месте преступления.


Как отучить нашего пса от этих поступков? /Удивительная собака, ведь кормим мы ее хорошо!.. Хотя и жаль наказывать, а придется, иначе совсем разбалуется.


Женя говорит:


— Он еще, чего доброго, сожрет все наши продовольственные запасы!..


Сегодня впервые увидели большое северное сияние. До сих пор мы наблюдали только его узкие и бледные ленты, разметавшиеся по небу.


Я вспомнил время своей прежней работы на полярной научно-исследовательской станции Земли Франца-Иосифа. Там северное сияние на редкость красиво, а здесь оно выглядит очень бледно, как-то тускло.


Теодорыч принял телеграммы, сообщающие о решениях нескольких общих собраний трудящихся, выдвинувших меня кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Это было для меня такой большой радостью, она меня так окрылила, что я перестал чувствовать усталость после продолжительной работы на ручной динамо-машине. Мои товарищи поздравляли меня с высокой честью: доверием трудящихся нашей Родины.


Я всегда старался быть честным и верным сыном нашей большевистской партии и сейчас снова трижды поклялся оставаться таким всегда, до самой смерти.


Все спят. Уже пять часов утра. Я лежу в мешке, но не могу заснуть. Тысячи мыслей… Испытываю огромный прилив энергии: хочется работать больше и больше… Мне кажется, что будто бы и нет полярной ночи!..


3 ноября


Эрнст не ложился спать, как обычно после дежурства, а возился в техническом складе: готовил на случай аварии запасную радиостанцию, части к ней, передатчик. Только в шесть часов вечера, передав метеорологическую сводку на остров Рудольфа и пообедав, он улегся. Но ему не хотелось спать: сегодня его ребята вместе с детьми других полярников будут выступать по радио. Он так и не уснул, дожидаясь передачи.


Слышимость была неважная, но тем не менее передача принесла Теодорычу большую радость: дети говорили внятно, ясно, свободно, ни разу не запинаясь.


Женя весь день обрабатывал материалы своих наблюдений по гравитации, чтобы ликвидировать «хвосты», Петрович до обеда расчищал лунку для завтрашней станции на глубину тысяча метров.


Я написал ответные телеграммы своим избирателям, горячо поблагодарил их за оказанное мне доверие.


Помогал Жене делать астрономические наблюдения. Кончили работать только в третьем часу ночи.


Настроение у меня исключительно хорошее. Я даже согрешил: предложил Теодорычу выпить по рюмке коньяку. Как раз пришел из своей лаборатории Петрович, и мы втроем выпили. Эрнст и я легли спать в четыре часа утра. Петрович продолжал брать гидрологическую станцию.


4 ноября


Ширшов после бессонной ночи отдыхал сегодня только три часа, чтобы снова начать работы по гидрологии.


Я отправился на кухню. Там холодно. Кухонная работа грязная, особенно здесь, на льдине… Страшно не хочется ремонтировать примусы, но понимаешь, что это необходимо. Ведь если нагрузить Женю и Петю кухонными делами, стряпней, то пострадает научная работа, ради которой мы тут находимся.


Эрнст опять работал с радиолюбителями. Он сегодня связался с французом. Тот сказал ему: «Товарищ, поздравляю вас и ваших друзей с предстоящим праздником революции». Потом Эрнст разговаривал с американцем.


Петрович занимался английским языком.


Получил телеграмму с «Седова»: корабль сильно дрейфует на север.


В этом году к празднику двадцатилетия Великой Октябрьской социалистической революции работники Севера должны были преподнести хороший подарок Родине, а вместо этого получилось так, что почти все ледокольные суда зазимовали: двадцать шесть кораблей застряли во льдах.


5 ноября


Эрнст разбудил меня и сказал:


— Ну и ночка была у меня хлопотная: переговорил с девятью американскими радиолюбителями. Они передавали меня с рук на руки, от одного к другому. Все знают о нашей экспедиции…


Опять получили много поздравительных телеграмм. Как радуют эти теплые приветы с Родины! В одной из телеграмм сообщают, что макет нашей палатки получил первый приз на Международной выставке в Париже.


6 ноября


Петрович начал титровать станцию в своем походном ларе. Он очень занятный, этот ларь. Туда складывается вся стеклянная посуда, пробирки, сосуды. На внутренней крышке прибита фотография известной американской киноартистки — очень красивой женщины. К ларю подведено электричество: он освещается маленькой лампочкой.


С утра я начал готовиться к празднику. Забрался в склад, распечатал баул с одеждой, достал каждому по паре чистого белья. Из продовольственного склада извлек торт и конфеты. Потом убрал кухню, вычистил и привел в порядок нашу палатку.


В семь часов вечера стал кипятить воду, чтобы все могли побриться и помыть голову. Часом позже открылась наша «парикмахерская». Брились поочередно, спешили, чтобы к полуночи закончить свой туалет. Побрившись, каждый становился на колени над тазом, сделанным из пустого продовольственного бидона, и кто-нибудь поливал ему на голову теплую воду.


В полночь Женя провел метеорологические наблюдения, составил сводку, и Эрнст отстучал ее на остров Рудольфа. В обмен на сводку рудольфовский радист передал нам еще много поздравительных телеграмм.


Мы накрыли стол, хорошо его сервировали. У нас были копченая ветчина, сыр, икра, масло, торт, сгущенное молоко, конфеты. Поставили кастрюлю с наливкой. Все эти яства и напитки мы разместили на столе, составленном из двух бидонов.


Уселись. Я поздравил товарищей. Мы провозгласили первый тост за нашу прекрасную Родину, за Великую Октябрьскую социалистическую революцию, которая принесла счастье трудящимся.


Просидели до пяти часов утра.


7 ноября


К девяти часам все были уже на ногах. Эрнст сделал метеорологические наблюдения.


Торопливо выпили чай, чтобы успеть послушать передачу из Москвы с Красной площади.


Вот уже десять часов утра. Напряженно вслушиваемся в передачу с Красной площади. К нашему счастью, сегодня хорошая слышимость. Мы знаем все, что происходит там, в сердце Москвы.


Прослушав передачу с Красной площади, мы вышли со знаменами на демонстрацию как раз в тот момент, когда первые колонны трудящихся столицы вступили на Красную площадь.


Забравшись на большую льдину, я сказал короткую речь. Затем дали трехкратный залп. Зажгли ракету, и она ярко осветила большой район нашего ледяного поля.


Вернулись в палатку и продолжали слушать радио.


До восьми часов вечера мы не снимали наушников. А потом после небольшого перерыва снова надели их: лучшие артисты Москвы выступали по радио в концерте для полярников.


В девять часов вечера мы с Женей сделали астрономическое определение. А в полночь, как обычно, передали метеорологическую сводку на остров Рудольфа и сообщили новые координаты: широта — 84 градуса 01 минута. Иначе говоря, через минуту мы скажем восемьдесят четвертой параллели «прощай!».


8 ноября


Провели телефонный разговор с островом Рудольфа. Шевелев рассказал нам о своих планах: он хочет предложить Москве снять нас со льдины в декабре, так как дрейф быстро тащит нашу станцию на юг и нам угрожает опасность к моменту появления солнца очутиться в районе сильно разреженного льда.


В ответ мы заявили, что категорически возражаем против такой поспешной ликвидации нашей станции, тем более в полярную ночь. Мы указали, что нам никакая опасность не угрожает и все идет хорошо.


Тогда Шевелев сказал, что он не настаивает на реализации своего плана, но все-таки будет держать самолеты наготове: надо предусмотреть наихудшие возможности. Я предложил товарищам вскрыть посылки, доставленные для пас самолетами с Большой Земли, и с аппетитом скушать все, что отправили наши родные в подарок мне и браткам.


Женя с Петровичем четыре часа пробивали и очищали лунку. Потом они занялись измерением глубины.


От морского дна нашу льдину теперь отделяет слой воды толщиной в две тысячи триста восемьдесят два метра. Это немного: мы привыкли к четырехкилометровой глубине.


Эрнст опять принял массу поздравительных телеграмм со всех концов Советского Союза — от Крыма до Сахалина. Газеты теперь просят сообщить, как мы провели праздник. Видимо, интерес народа к нашей экспедиции не ослабел.


В три часа ночи Петр Петрович начал опускать батометры на глубину две тысячи метров, намереваясь утром их вытащить.


Я начал писать дневник, но стало сильно клонить ко сну. Отложу записи до завтра…


9 ноября


Женя написал корреспонденцию в «Комсомольскую правду» о том, как прошел праздник на льдине.


Мы с Федоровым хотели было сделать астрономическое определение, но не только звезд не стало видно, а даже рядом стоящую гидрологическую палатку не различишь из-за сильной пурги.


Слушали ночной выпуск «Последних известий по радио». Оглашались многочисленные поздравления от друзей мира, зарубежных друзей СССР, поступившие в Москву со всех концов земного шара.


Эрнст принял еще четырнадцать приветственных телеграмм на наше имя.


21 ноября исполняется полгода со дня начала нашего дрейфа. Мы послали в Москву Радиокомитету просьбу: организовать передачу концерта джаз-оркестра Леонида Утесова с его новым репертуаром. Написали также, что рады будем услышать выступления наших жен.


Сегодня мы узнали, в каком трудном положении находятся суда, зазимовавшие на Северном морском пути. Ясно, что это результат потери бдительности тех полярников, которые вообразили, что они могут Арктику «шапками закидать».


10 ноября


Эрнст запустил ветряк, чтобы зарядить аккумуляторы. Ветер дует с большой силой, подгоняя огромные клубы снега. На улице в десяти шагах ничего не видно.


Женя обрабатывал свои материалы по гравитации. Потом Эрнст стал работать с радиолюбителями; он поймал двух шведов и полчаса беседовал с ними.


Ночью я обошел лагерь, но ничего не смог найти: пурга залепляет глаза; вернулся весь в снегу.


Накормил Веселого, заправил лампы керосином, протер стекла. Затем начал ремонтировать меховую рубаху: у нее разодрался рукав, подкладка вылезла наружу, и я хожу оборванцем… Правда, на базах есть запасные новые рубахи, но пока я держу их в резерве. Пришлось отрезать кусок материала от старых брюк и делать из него заплаты на рубаху.


Петр Петрович принес барабан самописца-анемографа, который отказался работать. Я разобрал прибор, исправил повреждение, и самописец стал исправно действовать.


В шесть часов вечера Женя, сделав очередные метеорологические наблюдения, не стал будить Эрнста, а сам принялся передавать сводку на остров Рудольфа. Но там, на острове, его не слышали. Женя нервничал, не понимая, в чем дело… Потом мы сообразили, что Эрнст, поработав днем с радиолюбителями на коротких волнах, забыл перестроиться на длинные. Пришлось разбудить Теодорыча, и он показал Жене, как надо перестраиваться.


Сегодня на обед уже не было молочной каши; мы ели ее в течение пяти дней, пока она не надоела. Фруктовый компот, сваренный несколько дней тому назад, удивительно изменился: один абрикос до того разбух, что не умещается даже в чайной чашке.


Небо неожиданно очистилось, показались звезды, но их так быстро опять заволокло, что мы не успели провести астрономическое определение.


Опять началась сильная пурга, поземка. Скорость ветра — девять-десять метров в секунду. У входа в нашу палатку намело сугробы.


Петрович составлял подробный план своей будущей книги.


Женя все время выглядывал на улицу: не покажутся ли звезды.


Температура воздуха — минус тридцать градусов, в палатке восемь градусов тепла. Дует восточный ветер. Он не приносит морозов, но обычно нагоняет много снегу. Когда дует зюйд-вест, у нас держится мороз не меньше тридцати градусов, но зато нет облачности и снега. Это лучше.


11 ноября


Встали, быстро оделись и, как всегда, не умываясь, сразу сели за стол.


Из всех нас один только Петрович изредка, в хорошую погоду, по утрам протирает на улице руки снегом, но когда на дворе пурга, то и он не думает о гигиене. Лишь в большие всенародные праздники и 21-го числа каждого месяца (в наш юбилейный день) мы становимся неузнаваемы: бреемся, моемся, иногда даже зубы чистим. В такие дни мы обычно подшучиваем друг над другом: «Ты, наверное, пользуешься большим успехом в женском обществе?» И слышим в ответ: «Что ты, что ты!»


Петрович пошел титровать станцию, раскрыл походную лабораторию — свой складной «Моссельпром».


Эрнст пробовал поискать в эфире радиолюбителей, но сегодня без результата.


Астрономическое наблюдение показало, что нас за последние дни отнесло не на юг, а в западном направлении.


Женя готовится к суточной серии магнитных наблюдений, а Петр Петрович — к очередной гидрологической станции.


Температура воздуха упала до двадцати пяти градусов мороза. Очень неприятно на ветру, особенно во время метеорологических наблюдений. Метеорологическая будка обычно бывает почти наполовину забита снегом; каждый раз мы старательно очищаем все приборы, но, когда приходишь в очередной срок — всего лишь через шесть часов, — будка снова в снегу. В перчатках очищать приборы неудобно, а притрагиваться к ним голыми руками все равно что к раскаленному железу — обжигает.


Петрович теперь обрабатывает пробы гидрологических станций в довольно хороших условиях. Раньше мы думали, что ему придется титровать станции между двумя койками, закрывшись со всех сторон байкой, но лаборатория Петровича помещается на столе: он титрует стоя, а теплоту дают лампы.


Петрович получил радиограмму из Сочи от своего друга доктора Чечулина: «Горячо поздравляю с праздником тебя и твоих товарищей. Купаемся в море». Ответ Петя послал такой: «Взаимно поздравляю. Желаю побольше купаться в море. Сам купаться воздерживаюсь — здесь прохладно и немного дует…»


12 ноября


В Москве сегодня выходной день, но мы работаем, как обычно; ничего, отдохнем дома по приезде, а здесь нам дорог каждый час.


Женя начал читать нам лекции по гравитации. Однако говорил он недолго и продолжение «курса» перенес на следующий раз.


Сейчас мы втроем — Петрович, Женя и я — сидим с наушниками на шкурах. Я делаю записи в дневник и одновременно слушаю очень хороший концерт, передаваемый из Москвы, из Центрального дома Красной Армии. Все задумчивы, молчат. Эрнст спит и при этом сильно храпит: он устал, так как систематически не высыпается. Храп Теодорыча, а еще больше шум анемографа, установленного на крыше палатки, отвлекает от музыки.


Надо будет сегодня обязательно вымыть чашки для еды: мы не мыли их уже три недели, они прилипают к рукам. Дома, в Москве, если бы подали чуть запачканную тарелку, меня бы это возмутило, а здесь приходится мириться с нашими условиями. Каких трудов стоит получить из снега кипяток! На это нужно тратить часы…


У каждого из нас есть свои ложка и миски (алюминиевая и деревянная) с пометками «П.», «К.», «Ш.», «Ф.», чтобы не перепутать. Но только один Петрович, проявляя особую культурность, иногда начинает мыть свою засаленную миску: он накладывает в нее снег, долго-долго трет и… только размазывает жир…


Сделали с Женей астрономическое определение. Наши координаты — 83 градуса 50 минут северной широты и 2 градуса 01 минута западной долготы.


13 ноября


Привез новый бидон с продовольствием. Правда, в последнем бидоне оставалось еще всякой снеди на три-четыре дня, но кончилась икра, а когда ее нет, Петрович скучает. Мне, понятно, не хочется, чтобы у него было кислое настроение, и я достал икру.


Взяв винтовку, я отправился с Веселым к трещине. Пес очень рад, когда видит кого-нибудь с винтовкой. Сегодня же у Веселого особенно хорошее настроение, так как я утром очень сытно его накормил.


Трещина здорово изменилась: на кромке льдины образовались новые торосы. Если бы сейчас было светло, то мы, наверное, встретили бы нашего старого приятеля — хитрого лахтака… Побродив вдоль трещины, вернулся с Веселым в палатку.


Сегодня мой день рождения, но я скрывал это, чтобы не отвлекать братков от их занятий. Только в семь часов вечера, когда все собрались, я объявил товарищам о своем дне рождения и разлил всем по двадцать пять граммов коньяку. Они поздравили меня и выпили.


Теодорыч продолжает принимать теплые приветствия, отправленные нам торжественными собраниями трудящихся в дни праздника.


Женя обменивается остроумными радиограммами со своей славной женой Анной Викторовной и полугодовалым сыном Евгением.


Петрович приводит в порядок походную аптечку.


14 ноября


Нынче нашу работу по гидрологии можно назвать «Артель напрасный труд». Всю ночь мы прождали, пока трос с грузом дойдет наконец до дна и мы начнем его вытаскивать: ни на одну минуту нельзя было задерживать эту процедуру, так как дул сильный западный ветер. Но груз, как назло, опускался на дно океана очень медленно.


Дрейф увеличивался. Трос, к которому был прикреплен груз, начало прижимать к кромке льда. В это время груз находился на глубине две тысячи пятьсот метров. Мы с Петровичем начали было вытаскивать его наверх, но, подумав, что уже затрачено много усилий, решили все же измерить глубину. Стали снова опускать трос.


Груз уже достиг глубины три с половиной тысячи метров, а дна все еще не было… Начали вытаскивать груз. Так провозились до шести часов вечера…


Когда груз находился на глубине пятьсот метров, трос вдруг заклинился, и у нас не хватило сил, чтобы его освободить. Решили отложить эту работу до завтра.


Помогая нам выкручивать злополучный трос, Женя только зря потерял время и едва не сорвал своей работы по магнитным вариациям. Все мы здорово измотались!


Ждем, когда утихнет ветер. Тогда мы начнем рубить новую лунку, строить снежный домик для гидрологических работ. На прежней лунке больше невозможно работать. Мы едва не утопили там трос.


Крепко досталось Петру Петровичу! Чего только он не делал, чтобы выбрать трос, когда сростки цеплялись за лед: Петрович голыми руками в ледяной воде освобождал трос, расправлял его, а потом с мокрыми руками продолжал работать на морозе в двадцать пять градусов и пронизывающем ветре…


15 ноября


После вчерашних хлопот у лунки мы все еще не можем прийти в себя.


Эрнст утром лег спать. Я сказал ему, что к полудню — очередному сроку передачи метеорологических наблюдений — разбужу Женю, но сам так крепко заснул, что очнулся только через полчаса после срока… Правда, большой беды нет: в шесть часов вечера у пас будет возможность передать на остров Рудольфа сразу две сводки — полуденную и вечернюю. Так мы на этот раз и сделаем, но впредь будем строго придерживаться заведенного порядка.


Женя сильно устал. Он опять в течение сорока часов занимался наблюдениями. Поэтому, составив вечернюю метеорологическую сводку, он снова забрался в спальный мешок.


Петрович поставил новый «сонный рекорд», проспав непробудно в течение шестнадцати часов. Видно, все мы сильно изнурены. А завтра снова предстоит тяжелая работа: вырубать во льду новую большую лунку.


Сейчас я сделаю перерыв в записях: надо воспользоваться хорошей погодой и поработать на дворе — смастерить новую дверь для тамбура. Перед сном продолжу дневник.


Женя просил разбудить его, когда покажется звезда: ему надо сделать астрономические наблюдения. Но сейчас пускай спит: ведь он так устал! Погода установилась хорошая, и звезды подождут, пока Женя не отдохнет.


Я готовил обед, а Эрнст работал по радио с островом Рудольфа.


Эрнст после обеда лег отдыхать. У него есть замечательная особенность: спать в любое время и в любом положении. Теодорыч никогда не страдает бессонницей и в состоянии, как мне кажется, проспать двадцать часов без перерыва. Но у нас это невозможно: четыре раза в сутки — через каждые шесть часов — ему надо работать по радио с островом Рудольфа, и Теодорычу приходится отсыпаться только урывками.


Хорошо отдохнув, Эрнст становится весел: острит, рассказывает забавные истории, почерпнутые в неоднократных путешествиях по Арктике. Он, между прочим, переделал слова популярной песни, и мы теперь поем ее так: «Дрейфовать в далеком море посылает нас страна…»


На лаборатории Ширшова, напоминающей продуктовый ларек, появилась надпись: «Пива нет». Сделал ее Женя, но, вероятно, по совету Эрнста.


16 ноября


Сумасшедшая ночь!.. Петрович и я уснули только в восьмом часу утра. Не знаем, что с нами случилось: всю ночь мы промучились и не могли заснуть: ворочались с боку на бок, а сон бежал от нас.


Эрнст ночью писал большую статью для «Правды» и, увидев, что мы не спим, предложил нам по рюмке коньяку. Мы выпили, но и это не помогло. Тогда Петрович вылез из спального мешка, достал снотворные таблетки. Только проглотив их, мы наконец уснули крепким сном.


Через четыре часа, в полдень, Женя уже разбудил нас.


Мы выпили чаю и стали готовиться к работе. Я заточил пешни, а Петрович приготовил фонарь «летучая мышь». Пошли рубить новую лунку. Наша гидрология стала, по выражению Эрнста, «кочевой наукой»: Петровичу часто приходится переезжать с места на место.


Пробивание новой лунки — очень тяжелая работа. К приходу второй смены — Жени и Теодорыча — у нас уже было сделано во льду отверстие (вроде шахты) глубиной больше метра.


Луна нам хорошо помогает, но было бы лучше, если бы исправно светили «летучие мыши». Однако они, к сожалению, никуда не годятся.


17 ноября


Мы продолжали работать вдвоем с Петровичем. Один из нас действовал пешней, а другой выбрасывал лопатой мелкий лед. Яма во льду постепенно углублялась. Вдруг внизу показалась вода. Она стала быстро заполнять искусственный бассейн, над созданием которого мы трудились больше суток. Мы не понимали, в чем дело. Я принес фонарь. Оказалось, что мы рубили лунку на поле, имевшем скрытую трещину. Пришлось бросить всю работу незаконченной.


Как досадно! Это был такой тяжелый труд, что Теодорыч, сменившись, не мог принимать радиограммы: у него руки дрожали от напряжения и переутомления. У Петровича руки опухли, почернели, и он смазывает их йодом: у него растяжение связок в кисти.


Пошли искать новое место. Работать на воздухе кончили только в половине одиннадцатого вечера.


Так мстит нам арктическая природа за разгадку ее вековечных тайн. Она воздвигает на нашем пути все новые и новые преграды, нередко уничтожает плоды нашего труда, заставляет дважды и трижды проделывать одну и ту же работу. Но это нас не пугает. Мы ни разу не отступали и не отступим!


18 ноября


Ночью ощущались сильные толчки. Временами раздавался глухой гул, но мы привыкли к этим звукам на нашей льдине, и они мало беспокоят нас. Однако внимательно следим за всякими изменениями ледяного поля.


После утреннего чая мы пошли проверить, как выглядит наша трещина. Все оказалось в порядке; значит, напирало с северо-востока.


Льдина пока ведет себя очень хорошо, добросовестно и исправно везет нас на юг. Ее размеры внушительны: два на четыре километра.


Обратно мы возвращались, держа курс прямо на ветряк. Издали он напоминает сигнальный маяк: на вершине ветряка прикреплена контрольная лампочка; когда он работает, лампочка хорошо светит и служит для нас путеводным сигналом.


Придя в палатку, насилу оттерли снегом щеки: мы их отморозили на обратном пути, когда шли против ветра при температуре минус двадцать два градуса. Это не очень приятное путешествие. Даже наш Веселый ощущал разницу в направлении ветра: когда шли к трещине, он бежал весело и резво, а на обратном пути — при встречном ветре — поджал хвост от холода.


Незадолго перед сном все слушали Москву — ночной выпуск «Последних известий по радио».


В час ночи закончил записи в дневник.


19 ноября


Теперь гидрологическая палатка Петровича установлена на новом месте. Перенесли туда примус и лампы. Три часа подряд я работал с иголкой в руках без перчаток, зашивая палатку на ветру при морозе в тридцать два градуса… Лебедка установлена на нарты. Петрович не терял времени даром и приготовил батометры для исследований на глубине тысяча метров.


К вечеру я почувствовал себя худо: разболелась голова, знобит, стало тяжело дышать. Видимо, опять простудился, но надеюсь, что не серьезно.


А редакции газет снова забрасывают нас заказами на статьи. Теперь срочно просят писать на тему: «Полгода дрейфа в Центральном полярном бассейне».


20 ноября


Все в один голос потребовали, чтобы я не вылезал из мешка. Пришлось подчиниться. Кому-нибудь из нас четверых серьезно заболеть — это значит намного увеличить нагрузку остальных трех: ведь лишних рук у нас нет. Поэтому я и согласился выдержать сегодня «карантин».


Женя сделал астрономическое определение. Мы сейчас находимся на широте 83 градуса 26 минут.


Эрнст принял много телеграмм. Нас поздравляют с юбилеем шестимесячной жизни на дрейфующей станции «Северный полюс».


Ширшов измерил глубину океана: три тысячи четыреста пятьдесят метров.


Температура упала еще ниже: тридцать пять градусов мороза.


Петрович немного отдохнул. Он уже вторую ночь не спит. После полуночи он опять ушел работать — опускать батометры на глубину две с половиной тысячи метров.


У Жени вывалилась пломба из зуба. Каждый раз после обеда он занимается забавным «самолечением»: достает спичку, прочищает дупло и пальцем вставляет кусочек металла на место. Делать нечего: зубного врача у нас нет и приходится применять доморощенные средства.


К своему доктору («специалисту по всем болезням») мы стараемся обращаться возможно реже, так как, по словам самого Петровича, его первая помощь будет одновременно и… последней для больного.


21 ноября


Ровно полгода со дня нашей высадки на лед Северного полюса.


Ходил на трещину, помогал Петровичу выкручивать батометры с глубины две тысячи пятьсот метров. За полтора часа мы выкрутили полтора километра троса. Я поспешил в палатку, чтобы разбудить Эрнста.


Полная луна ярко освещает лагерь. Я радуюсь этому освещению: нам так надоела пурга!


Станция на тысячу метров заняла у Петровича вместо двадцати — двадцати четырех часов только семь. Этот большой успех достигнут потому, что нарты с лебедкой установлены теперь на самой трещине. Петровичу не приходится тратить много времени на пробивание и очистку лунки, а появляющийся на трещине тонкий слой молодого льда можно продолбить за тридцать — сорок минут.


По случаю юбилея я решил угостить своих братков сладким напитком. Достал коньяк, добавил в него сахара, брикет кофе и поставил кастрюльку со всем этим хозяйством на примус. Вдруг кастрюля воспламенилась, огонь охватил примус… Я схватил пылающую кастрюлю, выбежал из тамбура, но огненная жидкость брызнула на мою меховую рубаху и руки… Хорошо, что удалось быстро погасить пламя. Однако руки еще болят.


К восьми вечера наш коллектив собрался в палатке. Уселись на койки. Все были празднично настроены. Теодорыч дирижировал:


— Без пяти минут, надевайте наушники!


Как всегда, Москва появилась в эфире аккуратно в назначенный срок. Передача была устроена специально для нас. Читали приветствия, адресованные нам, и мою телеграмму избирателям. Потом дали слово Володичке. Когда я услышал родной голос, мне показалось, что только вчера уехал из дома…


Затем говорили Наталья Петровна Кренкель и Надежда Дмитриевна Ширшова. После их выступлений передачу переключили на Ленинград, и мы услышали голос Анны Викторовны Федоровой; заметно было, что она сильно волновалась.


Диктор московской радиостанции предоставил слово Петрозаводску, где собрания трудящихся выдвинули меня кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.


Концерт передавался из двух городов: в Москве выступали артисты Радиокомитета, в Ленинграде — джаз Леонида Утесова. Перед началом концерта Леонид Осипович обратился к нам по радио с теплой речью, она нас очень тронула. Джаз Утесова пользуется у нас на льдине особой популярностью.


Мы все очень благодарны Радиокомитету за то, что он организовал для нас специальную передачу.


После концерта Теодорыч сварил «коньячно-кофейный ликер». Я уже не стал с этим возиться, чтобы не обжечь себе снова рук.


До трех часов ночи мы беседовали о нашей шестимесячной работе и условились: дальше трудиться так же упорно и настойчиво.


Позади — более тысячи километров ледового дрейфа. Впереди — трудный путь в районах возможных сжатий льда. Мы готовы во всеоружии встретить любые сюрпризы, которые может нам преподнести Арктика.


22 ноября


В два часа тридцать минут дня провели радиоперекличку с островом Рудольфа. Товарищи поздравили нас с полугодовым юбилеем и прочли письма, доставленные на наше имя самолетом из Москвы.


После довольно длительного перерыва появился ветер. Аккумуляторы стали заряжаться: ветер, видимо, пожалел нашу четверку и не захотел утруждать ее работой на ручной динамомашине…


Вчера мы нарушили установленный порядок: не побрились в праздничный для нас день. Нам пришлось отказаться от этой необходимой процедуры, потому что в палатке температура была ниже нуля.


Женя теперь довольно хорошо научился работать на ключе и иногда самостоятельно передает метеорологические сводки на остров Рудольфа.


Наши ближайшие соседи — полярная станция на Рудольфе, до нее по прямой до полюса девятьсот километров. Ближе людей к нам нет. Если бы только можно было, мы с радостью крепко обняли бы и расцеловали бы каждого из братков, сидящих на ледяном куполе этого острова. Какие чудесные люди, как помогают они нам в нашей работе. Во главе коллектива полярной станции Рудольфа мой дорогой друг и товарищ на зимовках на мысе Челюскин и Земле Франца-Иосифа Яша Либин. Молодой талантливый ученый не боится никаких трудностей. Я очень уважаю и люблю Яшу за его великую преданность полярной науке, за его высокое чувство долга. Я не ошибся, когда рекомендовал назначить Яшу Либина начальником ближайшей к нам базы на твердой земле. Раз Яша командует на Рудольфе, значит, мы можем спокойно жить и дрейфовать на нашей льдине: он всегда начеку. И он сам тоже может быть спокоен: замечательных ребят он подобрал в свой коллектив — стойких, дружных, отважных, мастеров своего дела. Радиосвязь с нашей льдиной держат на Рудольфе настоящие снайперы эфира: Богданов и Стромилов — радисты высшей квалификации. Через радиостанцию Рудольфа мы связаны с Большой Землей, и Богданов со Стромиловым, понимая, какая ответственность на них лежит, работают с точностью часового механизма. Вася Богданов уже имеет хороший полярный опыт, а Стромилов в Арктике впервые.


С Николаем Николаевичем Стромиловым я познакомился близко во время подготовки к нашей экспедиции. Кренкель тогда зимовал на острове Домашнем и еще не успел вернуться в Москву и подключиться к нашей группе, поэтому подготовка нашей чудесной и безотказной рации — заслуга прежде всего Стромилова. Это он мотался в поездах из Москвы в Ленинград и обратно, днями и ночами просиживал в Ленинградской радиолаборатории вместе со специалистами, обсуждая схемы рации, проверяя каждый ее узел, каждую деталь. Николай Николаевич так увлекся идеей создания на полюсе дрейфующей станции, что перешел с военной службы на работу в Главсевморпуть, чтобы самому принять непосредственное участие в воздушной экспедиции. Я знаю по себе: кто хоть раз побывал в Арктике, тот связывает с нею всю свою жизнь до конца. По моему мнению, дальнейшая судьба Стромилова решена: он останется в Арктике и никуда отсюда не уйдет. Теодорыч, великий знаток и искусный мастер радиосвязи, с восхищением отзывается о нашей радиостанции на льдине с позывными УПОЛ, о четкой работе радиостанции на Рудольфе, о своих коллегах Богданове и Стромилове.


23 ноября


Договорились с товарищами на острове Рудольфа: в семь часов утра продолжить вчерашнюю перекличку, так как в два часа дня у нас нет возможности слушать: в эфире в это время работает столько станций, что одна заглушает другую.


Накануне поздно легли спать и утром слушали остров Рудольфа, не вылезая из мешков. «Островитяне» прочли нам письма от наших жен, доставленные ледоколом. Хотя эти письма были отправлены из Москвы давно, но нам казалось, что они написаны накануне. Каждая маленькая новость из дома радовала.


От луны остался только огрызок. На дворе темно: в пятнадцати шагах уже ничего не видно. Возвращаясь с Петровичем и Женей с трещины, мы чуть не заблудились. Наша льдина опоясана большим валом торосов, нагроможденных друг на друга. Если не светит лампочка на ветряке, то можно долго пробродить по льдине, пока найдешь палатку.


У Жени маленькое происшествие. Когда он встал, мы обнаружили, что у него нос расцарапан и окровавлен. Еще вечером, забираясь в спальный мешок, он вскрикнул от боли; оказывается, укололся: в мешке оставалась иголка, которую портные, очевидно, забыли… Мы ее извлекли и поздравили Женю с тем, что он так легко отделался: могло быть и хуже.


24 ноября


Ветер продолжает работать на нас: аккумуляторы хорошо заряжены. Теодорыч доволен: можно вдоволь побеседовать с радиолюбителями! Минувшей ночью он разговаривал с ними в течение трех часов. Его собеседниками были два ленинградца и один коротковолновик из Свердловска. От зарубежных радиолюбителей у Теодорыча нет отбою.


Ночью температура в палатке упала до четырех градусов мороза. В таких условиях сидеть, не двигаясь, у радиоаппарата тяжело. Поэтому Теодорыч с особой охотой выполняет свою обязанность ночного дежурного и аккуратно через каждые два часа выходит из палатки осматривать ледяное поле и базы: все ли там в порядке?


Во время дрейфа нашу льдину повернуло. Тот торос, который был на запад от нас, теперь оказался на севере, а северный торос — на востоке.


Весь день был слышен гул, напоминавший артиллерийскую канонаду. Нашу льдину стало крепче ворочать: мы приближаемся к северо-восточным берегам Гренландии, а там, вероятно, изрядное скопление льда.


Возле трещины большие куски льда, которые оторвались от нашего поля. Они торчат вертикально, создавая причудливые, фантастические пейзажи.


25 ноября


Ночью грохот усилился.


Мы с Теодорычем взяли нагрудные фонари и пошли осматривать наше поле. Чтобы не потерять ориентировки, запустили ветряк. Но он не смог работать на сильном ветре. На трещине мы никаких изменений не обнаружили и решили возвращаться.


На пути к лагерю сбились со своего направления. Ветер, пурга. Я ушел вправо, а Теодорыч повернул влево… Так мы брели в темноте и вдруг наткнулись друг на друга возле тороса. Он показался мне знакомым, этот торос… Опять пошли искать наш лагерь, потушив свои фонари. Я увидел: что-то чернеет впереди. Оказалось, это метеорологическая будка; мы и не заметили, как прошли мимо лагеря и очутились позади него.


Вернулись покрытые снегом с головы до пог и принялись очищать одежду друг друга веником.


Я предупредил Петю, Теодорыча и Женю:


— Никто не должен удаляться от лагеря, когда ветряк не работает. Если же кто-либо уйдет и через полчаса не вернется, надо пускать ракету.


Сделав астрономическое определение (появились разрывы в облаках), Женя сказал:


— За сутки нас отнесло к югу еще на одиннадцать миль.


Все ближе берег Гренландии. Сейчас паши координаты — 83 градуса 14 минут северной широты и 5 градусов 05 минут западной долготы.


26 ноября


Ширшов ночью долго работал, составляя выводы наблюдений над морскими глубинами. Недавно он сделал интересное открытие: обнаружил подводную возвышенность, поднимающуюся на километр над окружающим ее океанским дном.


Ровно в семь часов утра мы услышали голос: «Алло! Алло! Говорит Рудольф!» По нашей просьбе товарищи прочитали нам статьи из «Правды», доставленной ледоколом.


В восемь часов утра передача с острова закончилась, но мы уже не стали больше спать, а разговаривали, обмениваясь впечатлениями об услышанном. Потом Женя покинул нас и пошел проводить магнитные наблюдения.


Петрович получил телеграмму о том, что собрания трудящихся Днепропетровска выдвинули его кандидатом в депутаты Верховного Совета Союза ССР.


Я очень удовлетворен тем, что из нашей четверки двое кандидаты в депутаты. Поделившись со мной своей радостью, Петрович пошел титровать станцию.


Все заметили странную особенность: нас постоянно клонит ко сну. Может быть, сказывается действие полярной ночи? Но почему же я не наблюдал этого прежде, когда работал на полярных станциях Земли Франца-Иосифа и мыса Челюскин?


Я занялся хозяйством: принес керосин, заправил лампы, накормил нашего пятого друга — Веселого, обследовал базы, опять чинил свою меховую рубаху.


Сварил обед: грибной суп с перловой крупой, мясной порошок с гречневой кашей, компот. Всё поели с удовольствием, хотя эти концентраты и надоели нам изрядно.


Женя продолжал магнитные наблюдения, а затем определил наше местонахождение.


Рекордный дрейф! За сутки нашу льдину отнесло к югу на тринадцать миль! Мы прощаемся с восемьдесят третьей параллелью…


Весь день продолжает дуть ветер. Скорость его достигает десяти метров в секунду. Небо чистое, блестят звезды, но они не заменяют луны. По нашему ледяному полю несется поземка. Температура — двадцать девять градусов мороза. Ветер режет щеки, долго на улице не выстоишь.


В одиннадцать часов вечера Петрович вскипятил воду и побрился.


— Ну, теперь ты стал сказочно красив, — подшучивал над ним Женя, у которого успела вырасти солидная бородка.


Теодорыч принял длинную телеграмму из Петрозаводска от моих избирателей.


Мне не спится. Так хочется хотя бы несколько часов побыть со своими избирателями, повидать их! Хочется сказать своим избирателям, что я до самой смерти буду не щадя сил бороться за наш народ, за Родину, за Коммунистическую партию.


27 ноября


Заснул только под утро: все время был взволнован. Моментами как-то не верится, что меня, бывшего матроса царского флота, рабочего-токаря, хотят избрать в Верховный Совет СССР.


Теодорыч поставил всех на ноги веселым криком:


— Браточкп, вставайте, чай готов! Быстрее, орлы!


Всю ночь на своей вахте он чутко бережет наш сон.


Коченеющими пальцами Теодорыч делает карандашные записи в журнале, после того как он на ветру сменил самописец в метеорологической будке. Приятно в палатке! А вокруг бушует пурга…


В половине восьмого вечера из Москвы передавали арктический выпуск «Последних известий по радио».


Нас продолжает чертовски быстро нести на юг. Сегодня мы очутились уже на широте 82 градуса 54 минуты. До ближайшего берега осталось совсем недалеко… Нам иногда кажется даже, что доносятся запахи земли. Но, увы, это только кажется…


28 ноября


По ночам во время дежурства Эрнст через каждые два часа записывает в особый журнал данные о состоянии погоды в нашем районе. Это будет иметь большое значение для синоптиков. Пригодятся и наши регулярные наблюдения за северным сиянием.


От лагеря до лебедки на расстоянии одного километра мы протянули веревку, чтобы в случае сильной пурги можно было двигаться, держась за нее и не рискуя заблудиться. Нам пришлось использовать все шелковые веревки, которые оказались на хозяйственном складе и базах. Это новое веревочное сооружение мы назвали троллейбусной линией или сокращенно троллейбусом.


29 ноября


Впряглись с Ширшовым в нарты и, держась за веревку «троллейбуса», направились к гидрологической палатке у трещины. Было совсем темно. Установили нарту с лебедкой. Очистили лунку, покрывшуюся свежим льдом. Петрович принялся делать очередную гидрологическую станцию.


За последние дни сильно похолодало: днем даже в жилой палатке термометр показывает около пяти градусов мороза. Обогреваемся только пищей; стараемся есть ее горячей и при этом нередко обжигаемся…


Женя нынче сильно замерз. Он залез в мешок, мы выделили ему немного коньяку и налили горячего чая. Женя выпил и подал слабый голос: «Спасибо за согревание!..»


Ночью мне не спалось, все время тревожила мысль: почему Петрович долго не возвращается в палатку?.. Пошли с Теодорычем к трещине. Оказалось, что Ширшов выпустил трос на всю длину — четыре тысячи двести двадцать метров, но груз еще не достал дна… От нашей льдины до берега Гренландии сейчас сравнительно недалеко, и никто из нас не ожидал в этом районе такой большой глубины.


Ничего не поделаешь: придется увеличить длину троса еще на двести — триста метров. Арктика создает нам все новые и новые трудности.


30 ноября


К восьми часам утра закончили выкручивать лебедкой груз с глубины.


Женя до позднего вечера делал гравитационные наблюдения.


Незадолго до полуночи Петрович снова пошел работать по гидрологии — опускать батометры на глубину три с половиной тысячи метров. Закончив гидрологическую станцию, он еще раз будет измерять глубину: мы не хотим, чтобы место, над которым сейчас дрейфует наша льдина, осталось неисследованным.


Будет пурга: барометр довольно быстро падает.


ДЕКАБРЬ


1 декабря


Эрнст долго не мог заснуть, жаловался на боль в сердце. По совету Ширшова Теодорыч принял какие-то капли, но они ему не помогли: Эрнст так и не уснул, а беспокойно ворочался с боку на бок. Не знаю, чем ему можно помочь?..


В арктическом выпуске «Последних известий по радио» опять передавали сведения о нашей работе. Такое внимание нас очень подбадривает, и мы с еще большим энтузиазмом говорим о своих замечательных перспективах на время дрейфа. Думаю, что нам предстоит еще несколько месяцев жизни на льдине и мы не только полностью реализуем свой план научных работ, но и сделаем немало сверх него. Это будет дополнительным вкладом в науку о Центральной Арктике.


Ветра нет, полный штиль, а нас продолжает быстро нести на юг. Мы оказались на широте 82 градуса 46 минут. Нам теперь даже неудобно называть свою станцию «Северным полюсом»: до него от нас по прямой около восьмисот километров…


Теодорыч к полуночи почувствовал себя лучше и начал работать с радиостанцией острова Рудольфа. Он принял несколько телеграмм от родных, знакомых и незнакомых людей; они поздравляют нашу четверку с полугодием дрейфа.


2 декабря


Боли в сердце опять стали беспокоить Эрнста, и Петрович всерьез занялся его лечением, дает всякие капли. После капель Теодорычу сегодня стало легче. Я решительно начинаю верить в медицинский талант Петровича!.


Все-таки полярная ночь отражается на нашем самочувствии, аппетите и сне. Сейчас мы меньше едим и хуже спим, чем в летнее время, когда было незаходящее солнце полярного дня. Это очень заметно, хотя и существует мнение, что полярная ночь не влияет на человека. Теперь С удовольствием, с аппетитом едим лишь один раз в день — во время обеда, а по утрам и вечерам — очень мало.


Начинает основательно прижимать к берегам Гренландии. Держим все необходимое наготове на случай большого сжатия; оно не захватит нас врасплох: мы сумеем спасти и сохранить все то основное, что требуется для нашей работы и жизни на льду.


Если придется бросить жилую палатку, выстроим снежный домик и поместимся в нем. Самое главное для нормальной жизни на льду — это спальные мешки, которые надо будет обязательно сохранить.


3 декабря


Сегодняшняя ночь принесла нам всем много радости: Эрнст принял телеграмму о том, что он выдвинут кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР от Башкирской АССР, Федоров — от Киргизской ССР.


До четырех часов утра мы разговаривали, поздравляли друг друга с оказанным нам доверием.


Центральная избирательная комиссия известила нас о том, что полярные станции, насчитывающие менее двадцати пяти человек, не могут участвовать в выборах в Верховный Совет СССР. Мы очень сожалеем, что не сможем отдать свои голоса кандидатам блока коммунистов и беспартийных.


Женя продолжал обрабатывать материалы наблюдений по гравитации. Петрович титровал станцию.


Из поздравительных телеграмм от Володички и от брата Саши узнал, что мой день рождения не 13 ноября, как я считал, а 26 ноября; я перепутал даты…


4 декабря


Петрович титровал до шести часов вечера. У него не хватило дистиллированной воды, и пришлось отложить работу.


Сегодня днем я почувствовал сильную усталость, захотелось прилечь на часок — отдохнуть.


Стоит прескверная, пасмурная погода, нагоняющая тоску.


5 декабря


В районе нашего дрейфа бушует снежный шторм.


Теодорыч и Женя получили приветственные телеграммы от своих избирателей.


Скоро исполнится двести дней, как мы непрерывно ведем научно-исследовательскую работу на дрейфующей льдине. А ведь незаметно пролетело это время! Дни сменялись днями в напряженном труде по четырнадцать, шестнадцать, а иногда по двадцать часов…


Мы решили: если Москва сообщит, что за нами намерены послать самолеты, будем просить отложить вылет; тогда мы успеем закончить серию интересных научных наблюдений. Район, в котором сейчас дрейфует станция, совершенно не изучен.


Льдину начало сильно кружить: каждый день ее поворачивает на шесть-семь градусов по часовой стрелке. Из-за этого временами приходится прерывать измерения магнитных вариаций (хотя сегодня Женя засел в своей обсерватории делать эту работу). На других научных наблюдениях быстрое вращение льдины не отражается.


Трудно приходится Петровичу на гидрологических работах: ветер, ледяная вода, пурга, а он часами орудует у лунки… Только что пришел оттуда, обогрелся и сел писать статью для «Ленинградской правды». Затем Петрович занялся вычислениями.


За время дрейфа в пятнадцати точках измерена глубина океана, в двадцати шести местах взяты гидрологические станции (с пятнадцати — двадцати четырех глубин). Сделано много вертушечных наблюдений.


Ширшов прервал течение моих мыслей возгласом:


— Тысяча двести тридцать километров!


— Откуда, куда? — спросил я.


— Это пройденный льдиной общий путь за время нашего дрейфа…


Облачность разошлась, показались яркие звезды. Женя определил: нас опять отнесло на юго-запад; берега Гренландии становятся все ближе и ближе.


В седьмом часу вечера после передачи метеорологической сводки на остров Рудольфа мы слушали концерт для пограничников и полярников.


Потом все мы так увлеклись разговорами, что опоздали своевременно принять «Последние известия по радио» из Москвы.


6 декабря


Ветра нет, аккумуляторы слабы, и Эрнст передает наши телеграммы и корреспонденции на остров Рудольфа только в то время, когда мы накручиваем свою ручную машинку. Крутим ее вдвоем, а третий дожидается своей очереди. После каждых ста слов передачи один из нас сменяется. Во время этой работы запрещаем друг другу курить, потому что воздух в палатке должен быть чистый.


Петрович после передачи достал проволоку, вооружился инструментами и начал наращивать трос.


Я так завертелся со всякими делами, что даже забыл накормить Веселого, по он не стал дожидаться и напомнил о себе: пришел ко мне на кухню, лег у ног и стал скулить. Я дал ему усиленную порцию. Веселый быстро все съел и начал резвиться.


Надо отдать должное Петровичу: у него вдоволь терпения. Как он старается, чтобы увеличить трос! Это хорошая черта; не удивительно, что у Ширшова ладится его научная работа… По сегодня Петровича постигла неудача: провозившись полный день с наращиванием троса, он к вечеру обнаружил, что получилось неладно; Петрович расстроился: придется завтра начинать все снова…


В палатке температура держится на уровне трех — пяти градусов тепла. У меня сильно мерзнут ноги. Когда я смотрю на них, мне становится грустно: какие они грязные! Конечно, ничего удивительного в этом нет: мы уже седьмой месяц не заглядывали в баню…


Делаю перерыв в записях. Отправляюсь на склад. Дневник допишу ночью…


Во время работы на складе у меня так защемило сердце, что я подумал: ну, пришел конец!.. Однако мне очень этого не хочется: надо еще много, много поработать для Родины. А жизнь наша день ото дня становится короче!


Я вернулся в палатку, принял капли. Сейчас заберусь в спальный мешок…


Петрович перед сном обрадовал меня:


— Я нашел секрет, как соединить трос, — сказал он. — Теперь у меня дело пойдет!


7 декабря


Едва только Эрнст передал утреннюю метеорологическую сводку, как неожиданно свалилась на снег антенна. Все пошли поднимать и укреплять ее.


Узнали горестную весть: после болезни скончался радист Сима Иванов — один из участников нашей воздушной экспедиции на Северный полюс. Всегда спокойный, добрый и веселый, он был замечательным человеком и товарищем. Сима, хотя был молод, проработал в Арктике много лет; он был радистом на полярной станции Маточкпн Шар, участвовал в походе «Челюскина», совершил несколько перелетов. Мы потеряли хорошего друга…


Подняв антенну, мы вернулись в палатку и вдруг почувствовали, что пахнет чем-то паленым… Стали осматривать помещение. Оказалось, что кабель, лежавший на спальном мешке Эрнста, давал искру и мешок немного подгорел.


Когда трос у Петровича был готов, мы перетащили лебедку на нартах к гидрологической палатке. Ширшов развел примус и занялся своей работой.


Женя вел точный подсчет протяжения нашего дрейфа.


Сегодня мы впервые ели картофельное пюре. До сих пор не готовили этого блюда, так как картофель у нас только сухой, который надо долго кипятить. Нынче я приспособил ручку от пешни в качестве пестика. Растер картофель в порошок, развел его молоком и добавил масла. Получилось очень приятное кушанье. Все хвалили этот редкий деликатес.


Петрович вернулся только в час ночи: он делал гидрологическую станцию на глубине тысяча пятьсот метров.


8 декабря


Пришел Петрович и сказал:


— Груз дошел до дна, надо выкручивать трос.


Женя, Петрович и я ушли к лебедке. Вскоре к нам присоединился и Эрнст. Глубина океана под нами— три тысячи шестьсот восемьдесят метров.


Вытащив трос из океана, мы с Женей и Эрнстом вернулись в лагерь. У лунки остался один Петя: он занялся опусканием батометров на глубину три тысячи пятьсот метров.


Перед вечером Ширшов снова пришел за мной. Мы подняли батометры на поверхность.


Закончив эту работу, разобрали «хутор Ширшова», как называет Теодорыч гидрологическую палатку. Уложили все хозяйство на нарты и отвезли за двести метров в сторону от трещины. Так мы делаем всегда после окончания промеров, чтобы при внезапном сжатии льдов не погибли наши важные гидрологические приборы и лебедка.


Обедали сегодня очень поздно. Все чувствуют усталость, Петрович сразу после обеда лег и заснул. Меня тоже очень клонило ко сну, но я решил прослушать ночной выпуск «Последних известий по радио».


Женя пристроился в уголке на шкурах. Он проверяет хронометры и готовит приборы для гравитационных измерений.


9 декабря


По существу Женя должен был сегодня немного отдыхать, но он почти всегда от этого отказывается, говорит: «Не могу болтаться без дела». Если же у него и выпадает несколько свободных часов, то он совершенствуется в английском языке, которым владеет неплохо.


Я накормил Веселого, потом вернулся в палатку и написал статью для газеты «Красная звезда». Сделал это с большим удовольствием: «Красная звезда» — орган Народного комиссариата обороны СССР, и я всегда чувствую к этой газете особую симпатию. Это вполне понятно: я бывший красногвардеец, красный партизан и командир и, хотя нахожусь сейчас на гражданской работе, всегда ощущаю неразрывную связь с родной Красной Армией.


Женя пытался проводить наблюдения по гравитации, но вынужден был прекратить эту работу: наша льдина неспокойна, и приборы содрогаются от непрерывных толчков. Это результат передвижки льдов.


Подул более сильный ветер. Хотя у нас и темно, но очень приятно видеть, как во мгле на ревком ветру развеваются наши красные стяги. Флаги станции «Северный полюс» все время подняты над лагерем, потому что приближается день выборов в Верховный Совет СССР. Это большой праздник для всей страны и для нас, ее полпредов в Центральном полярном бассейне (так называли нашу четверку в одной из приветственных телеграмм).


Слушали по радио международный обзор. Гневом наполнились наши сердца, когда мы услышали о том, что в Барселоне фашисты сбрасывают с самолетов бомбы, убивают мирное население, женщин и детей.


Впервые над горизонтом показался край луны. Теперь, при луне, уже светлее.


Вообще-то жить на льдине во мраке не очень приятно. Нас несет к берегам Гренландии; временами кажется, что они уже совсем близко и наше ледяное поле вот-вот разобьется о прибрежные скалы…


Мы вменили в обязанность ночному дежурному непрерывно следить за состоянием льдины и изменением погоды.


10 декабря


Встал рано. Жарил картошку, все хорошо позавтракали. Затем взялся за полную уборку кухни. Теодорыч помогал мне.


Женя продолжает серию наблюдений по гравитации.


Петрович готовит дистиллированную воду.


Получили теплую телеграмму с острова Шпицберген от советских шахтеров, добывающих уголь на руднике в Баренцбурге. Товарищи сообщают, что ожидают нас в марте и готовят нам баню… Они знают, чем нас можно соблазнить: от жаркой бани я бы сейчас не отказался!


Начинается пурга. Чтобы обеспечить пищей на время пурги (неизвестно, как долго она будет свирепствовать), я принес к палатке бидон с продовольствием и баул с керосином. Открыл бидон, а там все смерзлось, пришлось расколачивать молотком всю эту замороженную массу вплоть до конфет и шоколада… Очевидно, бидон плохо запаяли, и туда попала вода. Все сухари испортились. Не внушает доверия и мясной порошок.


Женя хотел определить по звездам наши координаты, но погода отвратительная, все небо густо заволокло.


В мою обязанность входит чинить разные приборы, которыми работают Петрович и Женя. Вот тут-то и пригодились мои слесарные навыки, полученные в юношеские годы. Мой «слесарный цех» помещался на кухне, и я одновременно работаю над тисками и слежу за варкой обеда. Рядом крутится Веселый (пес плохо переносит холод, и мы разрешили ему жить на кухне). Не удивительно, что из супов мы ежедневно вылавливаем клочки шерсти. Еще больше ее поедается нами, и Петрович предупредил, что аппендицит всем нам обеспечен. Но выгнать Веселого было бы варварством, пусть лучше, решили мы, отдуваются наши желудки, тем более что врачебные прогнозы Ширшова не всегда оправдываются. Поэтому угроза аппендицита кажется нам мало реальной.


11 декабря


Продолжается неистовая пурга: на расстоянии полуметра уже нельзя различить человека. Скорость ветра доходит до двенадцати метров в секунду. Всюду, куда ни повернешься, снег и снег. С трудом открываем фартук палатки.


Петрович забрался на кухню и продолжал гнать дистиллированную воду. До чего много он ее потребляет!


Я занялся починкой лопаты: нынче без нее никуда нельзя выходить, так как всюду приходится пробивать себе в снегу дорогу.


В полдень Эрнст передал метеорологическую сводку на остров Рудольфа и принял много радиограмм, в том числе и мне от Володички. Я обеспокоен тем, что моя «старушка» больна.


Сыграли с Теодорычем партию в шахматы. Мой шахматный учитель, конечно, выиграл. Затем я отправился на кухню: сегодня была моя очередь готовить обед. Перед вечером осмотрел базы, накормил Веселого, запустил ветряк.


Вот она, изменчивая арктическая погода: пурга неожиданно кончилась, и вокруг все стихло. Облака рассеялись, небо стало ясным, показалась луна. У всех настроение сразу поднялось.


Мы собрались все вместе, пили чай, долго беседовали о выборах в Верховный Совет СССР. На Дальнем Востоке выборы, очевидно, уже начались, и я мысленно представил себе, как пробуждались Хабаровск и Владивосток — многолюдные и шумные…


Нам все же досадно, что сами мы не можем участвовать в голосовании. Зато народ выдвинул всех нас депутатами в Верховный Совет СССР, и мы гордимся этим.


Сегодня мороз доходит до тридцати одного градуса. Дует северный ветер. Он вызывает много тревоги, потому что нас гонит к берегам Гренландии — на Северо-восточный мыс. При ветре такого направления можно ждать столкновения со скалами. Но мы настолько привыкли к ледовой обстановке, что уверены в благополучном исходе нашей экспедиции. Впрочем, если останется хотя бы один из нас, то он сумеет доставить на материк результаты наших трудов… Главное и важнейшее уже передано нами по радио в Москву…


Об этом я думал, но с товарищами не делился. Подобная беседа в тревожные часы не приносит пользы.


После полуночи Женя делал астрономическое определение по звездам, а я помогал ему. Скоро будем знать свои новые координаты.


Эрнст включил радиоприемник, и в нашу палатку ворвалось «ура!».


— Что это такое? — спросил я.


— Это говорит Хабаровск, — ответил Эрнст, — там уже начались выборы.


12 декабря


Женя продолжал вести гравитационные наблюдения. Завтра он начнет обрабатывать записи своей трехдневной работы.


Теодорыч вскипятил чай, подогрел гречневую кашу. Все с удовольствием поели.


Я работал во дворе, разливал керосин. Незаметно для себя отморозил пальцы. Если бы вовремя не спохватился, то, пожалуй, лишился бы руки. Так по крайней мере утверждает наш врач Петрович.


Нас тащит все ближе к берегам Гренландии. Мы обсуждали: что нам делать, если льдина сломается? Потом я предложил перенести этот разговор на вечер, чтобы не нарушать праздничного настроения. Ведь сегодня советский народ выбирает своих депутатов в высший орган государственной власти.


Эрнст сидел у радиоприемника и рассказывал нам о событиях, происходящих в этот день на родной земле.


Над нашими палатками продолжает развеваться государственный флаг СССР и флаг станции «Северный полюс».


Эрнст снял наушники и сообщил:


— В Москве закрываются избирательные участки, снимаются печати с избирательных урн.


Мы все умолкли, словно сами присутствовали при этом событии.


Ночью я снял флаги, осмотрел лагерь. Надо немного поспать, а затем приступить к раскопкам всего хозяйства. Сейчас особенно необходимо быть начеку: каждую минуту можно ждать неприятной встречи с прибрежными гренландскими скалами.


13 декабря


Утром Эрнст прочитал вслух свой очерк, написанный ночью для «Правды». Пишет он хорошо и остроумно.


Я накормил Веселого. Потом меня позвал Женя, так как показались звезды и нужно было вести астрономические наблюдения.


Мы оказались в десяти милях южнее восемьдесят второй параллели.


Запустили ветряк; думаю, что аккумуляторы сегодня хорошо зарядятся.


Еще раз вспоминаю недобрым словом завод, изготовивший для нашей экспедиции фонари «летучая мышь»: эти фонари часто портятся, горят тускло, коптят. На кухне у нас образовались наслоения копоти. Словом, они не для полярной ночи. Когда вернемся на материк, заставим директора завода жить при этих фонарях. Каково-то ему будет?!


Из Москвы сообщили, что датское восточногренландское китобойное общество «Нанук» любезно предлагает нам в случае «прибытия» льдины к берегам Гренландии воспользоваться его продуктовыми базами и запасными радиостанциями. Самая северная хижина общества находится на широте 76 градусов 50 минут.


Мы поблагодарили за внимание. Предпочитаем жить не на гренландском побережье, а на своей испытанной льдине, тем более что она ведет себя очень хорошо, не капризничает и служит исправно.


Слушали «Последние известия по радио»: выборы в Верховный Совет СССР прошли по всей стране с большим энтузиазмом. Этот день останется в памяти у всех.


Мы сообщили в Москву:


«Живем и радуемся вместе со всем советским народом, со всей нашей Родиной».


14 декабря


С утра очень болела голова. Я, как только поднялся, вышел из палатки.


На головную боль жалуются все. Это, очевидно, от копоти ламп. Опять вспоминаем директора завода, изготовившего невыносимые светильники…


Отправились с Теодорычем к трещине. Впряглись в нарты, на которые были нагружены палатка и гидрологические приборы. У трещины прорубили лунку, установили на старом месте палатку.


В полдень Теодорыч принял радостное сообщение: все мы четверо избраны депутатами в Верховный Совет СССР.


Все очень взволнованы, и каждый из нас дал клятву верности Родине и советскому народу.


Женя в своем ледяном домике вел магнитные наблюдения.


Петрович титровал пробы гидрологической станции, чтобы освободить склянки. Потом он ушел к себе в палатку и там продолжал гидрологические наблюдения. В перерыве между научными наблюдениями Петрович написал телеграмму своим избирателям.


Вечером все опять собрались в палатке. Жестоко измучила сырость: болят суставы рук и ног; должно быть, поэтому мы так быстро устаем.


Теодорыч сказал:


— Наше ледяное поле сейчас представляет собой треугольник; каждая сторона его равна трем-четырем километрам. Неплохая территория для четырех человек!


15 декабря


Ночь прошла без сна. Дежурил Эрнст. Расхаживая по лагерю, он был очень удивлен, когда увидел, что я тоже брожу вокруг палатки.


В последние дни я зорко наблюдаю за подвижками льда. Мы дрейфуем в районе, где требуется особая бдительность.


Утром снова погрузили лебедку и все научное оборудование на нарты и отвезли к трещине.


Тяжело было тащить на себе нарты. После пурги снег еще не окреп, и мы проваливались до колен… Если произойдет серьезное сжатие и нам придется переводить лагерь на другую льдину, многого на себе не увезешь. Нынче мы вчетвером с трудом тащили одну лебедку; когда добрались до трещины, все были мокрые.


Петрович остался брать гидрологическую станцию на глубине тысяча метров, а мы втроем вернулись в лагерь.


Вчера я проколол руку ржавым напильником, и теперь у меня раздулась ладонь, не могу шевелить пальцами. По указанию Петровича Женя сделал мне согревающий компресс и важным тоном объявил:


— Ты освобождаешься от всех работ…


Днем получили официальное подтверждение из Центральной избирательной комиссии о том, что мы четверо избраны депутатами Верховного Совета СССР.


Сели писать телеграммы своим избирателям.


Петрович в полночь снова пошел работать к лебедке: ему нужно опустить груз на дно и сделать промер глубины.


Ярко светит луна. Она освещает наш лагерь, и временами мы даже забываем, что сейчас полярная ночь.


Температура — двадцать четыре градуса мороза.


Палатка по-прежнему занесена снегом. Сразу после пурги ее трудно очищать, потому что снег мелкий вроде ныли. Мы ждем, пока он станет немножко тверже; тогда и начнем делать раскопки.


16 декабря


Ширшов пришел в три часа ночи и разбудил нас, сказав:


— Я опустил груз на дно и приглашаю теперь выкручивать трос.


Мы все быстро встали, хотя Петрович протестовал против моего участия в работе. Как врач, он считает, что моей больной руке нужен покой. Мы долго с ним спорили, пока он не выдвинул самого важного довода:


— Время сейчас тревожное, нельзя оставлять лагерь без дежурного.


Я согласился дежурить по лагерю до возвращения братков. Дожидаясь их, вскипятил чай. Когда ребята вернулись в палатку, был уже готов горячий завтрак.


Петрович скоро снова ушел к лебедке, чтобы еще раз опустить батометры на глубину две тысячи пятьсот метров; тогда будет полностью закончена гидрологическая станция.


Теодорыч все время принимает поздравительные радиограммы на наше имя. Нас величают и рыцарями, и богатырями, и героями… Мы смеемся: какие из нас богатыри?! Мой рост — сто шестьдесят один сантиметр… Самый высокий у нас Кренкель. Все же мы распределили роли: Эрнста назвали Ильей Муромцем, Петю — Алешей Поповичем, Женя получил кличку Соловья Разбойника, а меня прозвали… Русланом и Людмилой…


Выполняя свои обязанности дежурного, я каждые полчаса обходил лагерь, осматривал льдину. Потом не выдержал: ушел к «хутору Ширшова» и помогал Петровичу выкручивать трос из океана.


Затем мы погрузили все гидрологическое хозяйство на парты, впряглись в них и направились к лагерю.


Обед у нас сегодня с коньяком. Пурга все время мешала нам отпраздновать день выборов в Верховный Совет СССР. Мы сделали это нынче. Потом мы с Женей сделали астрономическое определение. И Женя занялся подсчетом, а я принялся за чтение Анри Барбюса.


17 декабря


Воспользовавшись исключительно светлой лунной ночью, я нарубил запас корма для Веселого. В это время он вертелся вокруг как бесенок. Любит поесть наш пес!


Эрнст с Петровичем отвозили снег от жилой палатки. За последние дни нас так высоко засыпало, что трудно выбраться из палатки.


Принес из склада все ракеты. Берег близко, и мы насторожены, как зайцы. Каждую минуту ждем сжатия. Это не значит, что мы струсили или теряем самообладание. Нет! Но у нас все предусмотрено на случай аврала. Я вытащил из хозяйственного склада походную палатку и уложил ее на нарты, где собрано аварийное имущество. Мы дрейфуем в Северном Ледовитом океане, но никогда не сдрейфим!


Женя приводил в порядок свою кровать. Происходит интересное явление: наше теплое дыхание оседает на стенах палатки в виде инея; как только в палатке повышается температура, иней начинает таять и стекает по трубкам на верхние кровати, где спят Петрович и Женя… Ночью Женя несколько раз вставал: у него промок спальный мешок. Пришлось сделать у его койки резиновый занавес; теперь наше «дыхание» будет стекать мимо.


Ночью было достаточно светло, и я осматривал трещину с восточной стороны.


Настроение у нас хорошее, бодрое. Правда, чувствуется какая-то усталость и разбитость. Это, очевидно, следствие того, что мы за все время не имели ни одного настоящего дня отдыха, живем в тесноте и очень часто недосыпаем.


18 декабря


Эрнст во время ночного дежурства читает книги.


— Я слежу за состоянием лагеря по звукам, — говорит он.


Теодорыч действительно хорошо реагирует на каждый шорох. Услышав подозрительный звук, он быстро выходит из палатки, осматривает все кругом и, если в лагере благополучно, возвращается к прерванным занятиям… Так может вести себя лишь человек, который прекрасно знает Арктику, много лет прожил на Крайнем Севере.


Эрнст долго хлопотал у своего приемника. Снова заменил лампы, пересмотрел проводку.


Я работал на базах. Ветер такой холодный, что продувает даже сквозь меховые рубашки.


Потом мы с Женей сделали астрономическое определение. Наша льдина находится на шпроте 81 градус 44 минуты. Мы оказались уже на три мили южнее параллели острова Рудольфа!


Так как дрейф усилился, Женя не успевает обрабатывать свои материалы по гравитации. Ему все меньше приходится спать. Петрович тоже сильно загружен: надо гораздо чаще, чем это было прежде, делать гидрологические станции.


Мы с Теодорычем стараемся всячески помогать нашим научным работникам и полностью освободили Ширшова и Федорова от всех хозяйственных и поварских дел.


19 декабря


Всю ночь дул ветер, хорошо заряжая наши аккумуляторы.


Льдину продолжает нести на юг, и мы теперь уже не можем сказать о себе, что являемся самыми северными людьми в мире: это было бы несправедливо в отношении наших товарищей, живущих на острове Рудольфа.


Петрович весь день добывал дистиллированную воду из льда; к вечеру у него накопилось около двух литров воды.


Я готовил обед, вернее, согревал его: суп остался со вчерашнего дня. Ребята накануне жаловались, что он немного кисловат. Поэтому сегодня я набросал в него снега, прибавил соли, подперчил, и получилось, кажется, неплохо…


Женя обрабатывал материалы своих наблюдений.


Неожиданно разразился лаем Веселый. Подумав, что к нам в гости пришел медведь, я выбежал на улицу. Выяснилось, что Веселый залаял по другой причине: у трещины началось сжатие льда с характерным для этого явления шумом.


Чем быстрее протекает наш дрейф, тем больше работы прибавляется у Петровича; прежде он брал гидрологическую станцию через каждые четырнадцать-пятнадцать дней, а теперь эти промежутки сократились вдвое. По тридцать шесть часов подряд проводит Петрович у лунки, извлекая пробы воды с разных глубин.


Всем остальным тоже приходится работать не менее чем по двенадцать — четырнадцать часов в сутки.


Я взял на себя все хозяйственные заботы. Теодорыч, как может, помогает мне. Часто приходится вспоминать свою старую профессию: паять, либо чинить какую-нибудь деталь прибора, налаживать инструменты, исправлять баки. Вот и пригодился прежний опыт! Никакое человеческое знание не бывает лишним.


20 декабря


Наши аккумуляторы хорошо заряжены: мы получили возможность каждый день писать и передавать корреспонденции. Теперь мы, кажется, уже удовлетворили запросы редакций всех газет, с которыми связаны со дня начала нашей экспедиции.


Утром Женя проверял хронометры и приступил к наблюдению по гравитации.


Мы спасли койку Жени от неприятных «наводнений», но теперь вода попадает на мой спальный мешок. Пришлось и мне устраивать занавес.


Вовсе избежать водопада невозможно, так как для этого нам пришлось бы перестать дышать… Ничего не поделаешь: придется каждое утро сушить мешок над лампой.


Опять метет пурга, дует резкий, порывистый ветер. По улице трудно ходить: ветер сбивает с ног. Временами под палаткой раздается гул; это отголосок торошения льдов в нашем районе.


Я накормил Веселого, осмотрел базы. Потом, лежа на снегу, очистил от снега вход в палатку.


Тяжело досталось мне транспортирование баула с керосином и бидона с продовольствием от базы до нашей палатки. Оставаться дольше на улице не хватило сил…


За два дня мы продрейфовали двадцать километров на юго-запад.


21 декабря


Петрович приготовил еще литр дистиллированной воды и приступил к титрованию.


Сквозь облака показалась звезда. Женя ушел вести астрономическое наблюдение. Однако не успел он установить для этого приборы, как облака снова закрыли небо… Сегодня нам никак не удается определить свое местонахождение.


Когда утихнет ветер, мы начнем брать гидрологическую станцию. Льдина так быстро мчится, что мы проносимся мимо района, где было намечено произвести промер глубины.


Сегодня исполнилось ровно семь месяцев нашей жизни на дрейфующей льдине. К вечернему чаю все четверо собрались к палатке. Ярко горели две лампы. В палатке было только четыре градуса тепла, но нас дополнительно согревал ароматный чай — этот лучший из напитков, существующих в мире…


Мы долго делились друг с другом планами дальнейшей работы.


22 декабря


Наконец-то удалось определиться: наша широта — 81 градус 07 минут.


За четыре дня льдина прошла тридцать семь миль. Наш дрейф все время ускоряется.


Женя торжественно объявил:


— Мы прожили уже половину полярной ночи; теперь каждый день будет приближать нас к моменту появления солнца.


Часом позже Женя сообщил другую новость:


— Мы простились с Северным Ледовитым океаном и вошли в атлантические воды!


Таким образом, у нас сегодня отмечены два важных события.


Через полтора месяца появится большая заря. Одна мысль, что скоро мы увидим ее, согревает нас.


Петрович все время работает в своей лаборатории. Он торопится закончить лабораторные занятия, чтобы завтра с утра приступить к новой гидрологической станции.


Решили сегодня лечь спать пораньше, потому что через несколько часов нам с Эрнстом Теодоровичем предстоит везти к трещине нарты с гидрологической палаткой и оборудованием.


Предположение многих ученых и наше о том, что с наступлением сильных морозов, сковывающих отдельные ледяные поля, скорость дрейфа уменьшится, не оправдалось; в июле мы проходили в сутки полторы мили, в августе — около двух с половиной миль, в ноябре — почти четыре мили, а сейчас мы мчимся к югу еще быстрее.


— Торопимся на юг, как курортники, использующие отпуск, — шутит Петрович.


Направление дрейфа тоже изменилось; наш генеральный курс теперь: юго-юго-запад. В настоящее время мы проходим мимо Северо-восточного мыса Гренландии. Перспектива встречи с ним немало тревожила нас, так как это могло вызвать значительные торошения льдов. Мы заранее привели все свое хозяйство в полную готовность, приготовили комплект аварийного снаряжения и зорко следили за состоянием льдов. Теперь наступил такой период, когда мы все время должны быть настороже и в полной боевой готовности…


Делая записи в дневнике, я не заметил, как быстро прошло время. Скорее спать! Скоро у нас с Теодорычем начнется горячая работа на морозе…


23 декабря


Кратковременный ночной отдых не пошел мне впрок. Я все хуже и хуже сплю. Эрнст даже предложил мне выпить коньяку, чтобы заснуть… Чем объяснить такую бессонницу? Может быть, это следствие сильного переутомления? Да, устали мы все здорово, хотя каждый крепится и старается не показывать, что он изнурен.


Эрнст ночью читал Алексея Толстого «Петр I». Ему пришлось часто выходить на улицу, следить за изменением северного сияния. Ночь была исключительно хорошая: ветер прекратился, полный штиль.


Под утро Теодорыч вскипятил чай, приготовил яичницу. Мы позавтракали, нагрузили нарты, впряглись в них и направились к трещине. Прорубили там новую лунку, установили палатку. Окончив это дело, вернулись с нартами, погрузили лебедку и тоже перевезли ее к лунке. Там остался один Петрович.


Провели астрономическое наблюдение; мы расстаемся с восемьдесят первой параллелью.


Женя приступил к серии магнитных наблюдений.


Ширшов опустил груз до дна; глубина оказалась небольшая — тысяча четыреста двадцать метров. Вдвоем мы принялись поднимать груз со дна океана.


У всех было так много работы, что мы не успели даже очистить нашу палатку. С левой стороны она засыпана снегом. Местами сугробы поднимаются до крыши.


Ширшов немного отдохнул и снова ушел работать к лебедке.


Удивительно, что, несмотря на полный штиль, дрейф продолжается с прежней скоростью. Ширшов говорит:


— Сейчас мы находимся на самом бойком месте…


24 декабря


Эрнст нынче отмечает день своего рождения, и поэтому я замесил кастрюлю теста для пирожков. За обедом все мы поздравили Эрнста, выпили по рюмке коньяку.


Теодорыч будто шутя, но с грустью сказал:


— Не успел оглянуться, как тридцать четыре года пролетели!..


Лебедку мы оставили у трещины. Ветер продолжал дуть с большой силой. После обеда мы вчетвером, надев кухлянки и привязавшись друг к другу веревками, пошли к трещине. Погрузили все хозяйство на нарты и отвезли в сторону.


Скорость ветра доходила до двадцати пяти метров в секунду. Иногда мы не могли даже идти, продвигались ползком… Впереди ничего не было видно, снег и ветер обжигали лицо…


Убрав гидрологическое оборудование, мы снова привязались друг к другу веревкой и вернулись в лагерь, мокрые от пота. Здесь увидели, что ветер сорвал фанерную крышу с ледовой обсерватории Жени.


Петрович беспокоится, что ему не удастся взять гидрологическую станцию в намеченном месте: барометр не предвещает ничего утешительного.


Мы так быстро продвигаемся к югу, что наши товарищи на острове Рудольфа изощряются в остротах по этому поводу. Они прислали нам запрос но радио: «Как дела у вас на юге — на станции «Северный полюс»?!»


У меня все чаще пошаливает сердце; раньше такого не бывало. К тому же меня совсем извела сырость… Видимо, вернемся на материк с хорошим ревматизмом. Но надеюсь на двухмесячный отпуск и лечение в санатории.


25 декабря


Ночью я не спал: все время прислушивался к ветру. Снег с шумом падал на крышу палатки и порой мне казалось, что я лежу в большом барабан» во время исполнения походного марша…


Порывами ветра сорвало антенну; Эрнст пытался ее починить, но не смог удержаться на ногах при таком шторме.


Нынче у нас тоже торжество: день рождения Петровича, и поэтому утром мы выпили по рюмке коньяку, а затем отправились на улицу, чтобы как-нибудь подвязать антенну.


Пришлось бороться с- ветром, и со снегом, и с морозом. Только к полудню закончили ремонт.


Эрнст сказал:


— Вряд ли нам удастся сейчас передавать радиограммы, но для приема их антенна вполне пригодна.


Петрович наколол ведро льда и приготовил свой перегонный аппарат, чтобы добыть дистиллированную воду.


Как только утихнет ветер, нам нужно будет снова делать гидрологическую станцию: производить промер глубины океана, брать пробы воды с разных горизонтов.


Пурга засыпала снегом вход в палатку. Дважды я очищал фартук тамбура от снега, а перед вечером опять все занесло…


Перед тем как передать метеорологическую сводку на остров Рудольфа, мы надели малицы и снова пошли налаживать антенну. Натянули и укрепили ее, связали оборванные места: как будто привели в порядок.


Эрнст занялся установлением связи. Он доволен: на острове Рудольфа нас услышали. Сообщили, что для нас есть двадцать радиограмм.


Такое обилие корреспонденции очень заинтересовало всех, и Эрнст начал прием.


Среди радиограмм оказалось много новогодних приветствий и от знакомых, и от незнакомых людей.


Мы лежали в спальных мешках, а Теодорыч читал нам каждую радиограмму с Родины.


26 декабря


Женя оделся с завидной акробатической ловкостью. Я записываю это, чтобы отметить: в нашей палатке приходится быть искусным акробатом; здесь все-таки тесновато, и требуется большая ловкость, чтобы одеться, никого не задев и ничего не уронив. Женя делает это лучше всех.


Он проверил по радиосигналам хронометры и ушел в свою обсерваторию вести гравитационные наблюдения.


Петрович сегодня заканчивает гидрологическую станцию и одновременно готовится к очередному промеру дна.


Я занялся раскопками и обнаружил под снежными сугробами нарты и бидоны. Эрнст пришел ко мне на помощь. Нашу палатку так засыпало, что Веселый беззаботно разгуливает по крыше «жилого дворца».


Когда мы подошли к тому месту, где обычно устанавливаем гидрологическую палатку, то ахнули от удивления: трещину и лунку занесло снегом, все вокруг стало неузнаваемым.


Женя отправился в лагерь за лопатой. По дороге он упал и ушиб голову. Мы оказали ему первую помощь, а затем перевезли лебедку и гидрологическое оборудование.


Эрнст и Женя ушли передавать метеорологическую сводку и ответы на приветственные радиограммы.


Женя подсчитал, что наша льдина за трое суток проскочила полградуса и теперь находится на широте 80 градусов 32 минуты.


Днем мы разрабатывали дальнейший план наших научных работ и жизни на льдине. Чем дальше к югу, тем все ускоряется наш дрейф. В последнее время мы мчимся на юг со скоростью до двадцати километров в сутки. Только бы успеть выполнить всю программу научных наблюдений!


Вышли из палатки, чтобы укрепить ее. Требовалось прорезать петлю, но ножа у нас с собой не было. Петрович вынул револьвер и выстрелил в то место, где нам надо было сделать петлю. Вообще Ширшов очень любит огнестрельное оружие и часто вместо ножа пользуется револьвером… Мы пророчим Петровичу, что со временем он будет чемпионом мира по стрельбе.


27 декабря


Теодорыч принимает так много поздравительных телеграмм, что это напоминает нам предоктябрьские дни. Больше всего приветствий из Москвы, Ленинграда, с полярных станций. Но есть радиограммы и от незнакомых соотечественников — из Пятигорска, с Сахалина, из Алма-Аты. Мы стараемся отвечать на эти теплые приветствия.


Нынче опять бушует ветер. Женя шутит:


— Мы попали в гнездо штормов.


Во время ветра трудно уснуть; не дают покоя мысли о состоянии льдины: ветер грозит погубить наши труды.


Под утро залаял Веселый. Я опять подумал, что появился медведь, и вышел из палатки. Но вдали показался Петрович. Он возвращался из своей гидрологической палатки, закончив промер глубины без нашей помощи.


— Какова глубина? — спросил я его.


— Уже не четыре тысячи, Дмитрич, а всего лишь двести семнадцать метров, — ответил Петрович. — Боюсь, как бы наша льдина… не села на мель…


Он сам опустил и поднял груз, убрал посуду, положил ее в ящик, погрузил на нарты и привез в лагерь.


Эрнст раздосадован: ему не удается передать ответы на приветствия; на острове Рудольфа сильная пурга, и радисты не могут принять от нас ни одного слова.


Петрович закончил очередные гидрологические наблюдения. Ему пришлось брать пробы воды только с восьми горизонтов. Вот что значит малая глубина! Раньше он брал пробы с двадцати пяти горизонтов. Однако Петрович уверенно говорит:


— Ничего, еще будут большие глубины!


Мы снова разбираем кипу радиограмм… Знакомые стандартные заказы: редакции всех газет считают своим долгом обратиться к нам с просьбой написать что-нибудь к Новому году о наших мыслях, чувствах, переживаниях… Неужели товарищи там, на материке, забывают, что у нас очень маленькая радиостанция?!.


Бушует пурга. Снова снег заметает с такой силой, что через каждые десять — пятнадцать минут приходится вылезать и очищать вход в палатку. Если произойдет какое-нибудь несчастье, то нам придется быстро выбежать и эвакуировать все наше хозяйство; вот почему надо все время очищать вход в «жилой дворец».


Мы с Петровичем ходили вдоль трещины, осматривали ее состояние. Предусмотрительно надели кухлянки и привязались друг к другу веревками.


На месте решили: перевезти с трещины к жилой палатке все гидрологическое хозяйство. Впряглись в нарты. Ветер обжигал наши лица…


Очень устали.


28 декабря


Эрнст всю ночь просидел над радиоприемником, проверяя его. К концу ночи Теодорычу удалось передать все наши новогодние поздравления.


Я решил починить свой меховой комбинезон, так как на улице в нем сильно продувает через прорехи…


Используя свободное время, Петрович сидит в палатке и обрабатывает материалы гидрологических наблюдений. К лебедке идти невозможно: ветер еще усилился.


Эрнст вылез из палатки, скоро вернулся и сказал:


— Ветер должен обязательно стихнуть, потому что мы уже три дня ждем этого… Не может же он так долго заставлять нас дожидаться!


Я согласился с доводами Теодорыча и предложил Жене запустить ветряк для зарядки аккумуляторов. Через некоторое время Эрнст заметил, что зарядка идет неравномерно.


Мы пошли на улицу. Эрнст снял колодку ветряка, я ее подпилил, прочистил и снова укрепил. Ветряк начал работать исправно, хорошо. Это было уже в третьем часу ночи.


К нашей радиоаппаратуре мы относимся, как любящая мать к своему ребенку. Следим за каждой мелочью, быстро исправляем повреждения, не считаясь ни с временем, ни с погодой… От радиостанции зависит наше благополучие, успех нашего дальнейшего дрейфа. Трудно даже представить себе, как бы мы обходились без связи…


29 декабря


Женя не спешил вставать, так как после трехдневных непрерывных наблюдений он решил заняться обработкой материалов.


Утром он сделал астрономическое определение. Оказалось, что за тридцать шесть часов мы прошли двадцать миль. Недурная скорость!


Петрович после чая уселся зашивать свою рубашку.


Получили запрос с острова Рудольфа: «Как ваши медицинские дела?» Ответили, что все живы и здоровы.


Потом нам сообщили, что в Днепропетровске Торговую улицу назвали именем Ширшова. Петр Петрович, узнав об этом, заулыбался.


— Если улица была Торговая, то теперь на Ширшовской, наверное, десяток магазинов «Гастроном», — высказал предположение Кренкель. — Там продают булки и чайную колбасу… Что может быть лучше таких бутербродов!..


Я опять занимался раскопками. Сегодня это было особенно трудно делать, потому что снега оказалось гораздо больше, чем я предполагал. Женя также расчищал свой магнитный павильон.


Когда очистили от снега южную базу, я нашел шерстяное белье в бауле, достал сахар, бидон с продовольствием и повез все это на нартах к палатке.


Приближается Новый год. Всем надо побриться, переодеться. Может быть, удастся даже и помыться.


Из редакции «Комсомольской правды» Жене прислали радиограмму с просьбой написать статью: «Интервью с Веселым». Странные бывают люди!..


30 декабря


Петрович всю ночь работал у лунки и закончил гидрологическую станцию. Глубина, как он предсказывал, начинает увеличиваться: теперь уже двести восемьдесят шесть метров. Ширшов после большого перерыва провел также вертушечные наблюдения.


Он сидел усталый, закопченный, его клонило ко сну. Мы позавтракали, напились чаю, и я уложил Петю спать.


Женя составляет новые графики для астрономических наблюдений: на материке он заготовил их только до восьмидесятой параллели. Ведь никто не ожидал, что дрейф протащит нас так далеко на юг и с такой скоростью.


Сделав астрономическое определение, Женя сказал:


— Мы уже находимся на широте 79 градусов 54 минуты.


Прощай, восьмидесятая параллель!..


Мне вспомнилось, что Фритьоф Нансен во время дрейфа на «Фраме» нервничал и был недоволен тем, что дрейф корабля протекает слишком медленно. А мы, наоборот, волнуемся из-за того, что наша льдина дрейфует слишком быстро.


Но, правду говоря, мы устали. Это стало чувствоваться во всем: и в отношениях друг к другу, и в работе. Возможно, что на Новый год мы устроим обязательный для всех выходной день и ничего делать не станем. Это будет наш первый день отдыха за все время дрейфа.


Людям, живущим на материке, такое положение может показаться удивительным, — но ведь нам здесь действительно некогда было отдыхать!


К Новому году обязательно надо почистить кухню, вымести всю грязь из жилой палатки и навести полный порядок.


Я разбудил Петра Петровича. Мы пообедали. После этого Петя чинил штаны, одновременно заучивая английские фразы. У нас появились в употреблении забавные русско-английские слова, например: холодэйшен (что означает холод, мороз)…


Женя очищал стены нашей палатки ото льда; вода замучила: как только температура в палатке повышается, его койка наполняется водой… Мы нарубили здесь четыре бидончика льда. Затем протерли тряпкой мокрый брезент койки и снова уложили шкуры на кровать.


Сегодня, кажется, все будем спать спокойно. Ведь были ночи, когда на брезенте скоплялось так много воды, что мелкие рыбы могли бы свободно плавать здесь, как в бассейне.


Когда я выносил мусор из кухни, заметил на горизонте большое пламя: оно то уменьшалось, то увеличивалось. Впечатление было такое, будто кто-то машет огромным красным флагом. Я взял фонарь и начал им размахивать, как бы отвечая. Потом позвал Женю и Петровича. Они долго смотрели, советовались и наконец сделали заключение:


— Это, очевидно, звезда.


Я продолжал смотреть в ту сторону, где, как мне показалось, непрерывно мелькал огонь. Я обрадовался этому, подумав, что к нам идут люди. Впрочем, откуда?.. Из Гренландии?..


Женя установил теодолит и окончательно развеял мои предположения, уверенно подтвердив:


— Да, это звезда!


Легли спать далеко за полночь. Через несколько часов мы проснемся и начнем генеральную уборку палатки. Будем мыть голову и бриться. Я сварю обед сразу на три дня.


Думаем хорошо встретить Новый год. пожелать нашей Родине новых больших успехов.


ЯНВАРЬ


31 декабря 1937 г. — 1 января 1938 г.


Последний день года.


Ночью Эрнст подготовил из снега две кастрюли воды для варки обеда. Потом он принял двадцать одну поздравительную телеграмму от родных и друзей. Спасибо вам, дорогие соотечественники, за теплоту и ласковое слово!


Неожиданно подул сильный ветер, и все мои труды по раскопке лагеря были ликвидированы; снова вокруг нас образовались сугробы снега.


Я накормил Веселого, забрался в палатку и занялся приготовлением праздничного обеда.


В ожидании новогоднего вечера открыл банку паюсной икры, достал сосиски, копченую грудинку, сыр, орехи, шоколад, роздал каждому по тридцать пять конфет «Мишка». Потом подстриг длинные косы, выросшие у Кренкеля. Это было забавное зрелище… Мы все побрились и помыли головы.


Прежде чем встретить Новый год, прошлись по лагерю: осмотрели каждую палатку, ощупали вещи на всех базах, побывали на трещине, укрепили лебедку.


Лишь за десять минут до наступления Нового года мы, утомленные, вернулись в свой «жилой дворец». Я начал переодеваться. Петрович стал со мной в шутку бороться, говоря:


— Ты еще сильный, и притом жирный!


Я засмеялся и сказал:


— Если пропадет продовольствие, то первым съедим Веселого, а затем уже вы кушайте меня…


Кренкель включил Москву, и мы у себя в палатке услышали звуки Красной площади, «Интернационал» и бой часов Кремлевской башни, извещавший весь советский народ о том, что начинается новый, 1938 год, год новых больших успехов нашей великой Родины.


Я поздравил своих товарищей с Новым годом, мы спели «Интернационал», расцеловались и пожелали, чтобы 1938 год был таким же счастливым, как минувший.


Потом Женя вышел из палатки и сделал метеорологические наблюдения, а Теодорыч передал сводку на остров Рудольфа.


Наш новогодний ужин продолжался два часа. После этого мы долго не ложились спать, говорили о том, что скоро кончится полярная ночь, о том, что работа у нас пойдет еще быстрее. Ширшов боится темноты. Петрович объясняет, что он опасается не темноты, а… медведей, которые в темноте могут незаметно подойти и броситься на человека. Женя посоветовал Ширшову постоянно ходить с оружием: тогда страх перед темнотой исчезнет.


Теперь у Петровича еще больше проявляется непреодолимая страсть к оружию; он не расстается со своим наганом. Обычно, возвращаясь в жилую палатку после гидрологических работ, он по дороге стреляет вверх…


Мы легли спать, а Кренкель остался у радиоприемника и продолжал принимать поздравительные телеграммы со всех концов СССР. Сколько теплых, приятных слов мы получили!..


Спали лишь несколько часов. Эрнст разбудил всех к чаю.


Погода чудесная. Каждая звезда видна отчетливо, ясно.


У всех хорошее настроение. Впервые проводим общий обязательный выходной день. Так мы договорились еще накануне… Однако работа продолжается: мы все так привыкли к действию, что без дела жить не можем.


Я очистил базы от снега, осмотрел трещину, заправил лампы и прилег с книгой.


Женя сделал астрономическое определение: он говорит, что нас продолжает тащить на юг. Потом Женя ушел в свою обсерваторию, чтобы подготовить приборы к гравитационным наблюдениям.


За обедом выпили по две рюмки коньяку. Я достал из запасов огурцы. Они оказались мягкими, как тряпки; очевидно, сильно испортились. Но нам эти огурцы показались приятными и вкусными.


Долго слушали по радио новогодний концерт из Москвы.


У нас стало тепло: температура поднялась до шести градусов ниже нуля. Такой температуры у нас не было уже давно; можно даже… в трусах ходить, только сильная пурга мешает…


К вечеру подул сильный ветер, температура быстро снизилась до тридцати пяти градусов. От такой резкой перемены температуры лед трещит, все время кажется, что льдина под нами ломается.


Эрнст, дежуря по лагерю, вспомнил, что еще в Москве, когда мы вылетали с центрального аэродрома имени Фрунзе, дал Жене припрятать бутылку хорошей настойки, которую приготовила Наталья Петровна. С тех пор настойка лежала у Федорова в рюкзаке… Он разыскал бутылку, мы выпили по рюмочке и сразу крепко заснули.


2 января


Скоро уже утро и снова начнутся трудовые будни.


Петрович ушел к трещине, чтобы сделать наблюдения над морскими течениями.


Я занялся очисткой площадки от снега, а потом направился к Пете и помогал вести гидрологические работы.


На пути я осмотрел канат, который мы прозвали троллейбусом; он протянут от жилой палатки до трещины. где установлена гидрологическая лебедка Ширшова «Троллейбус» нам очень помогает во время полярной ночи, в пургу мы пробираемся, держась за канат, от палатки к лебедке и обратно, не рискуя заблудиться.


Вернувшись в лагерь, сделали вместе с Женей астрономическое определение; он брал звезды на теодолит, а я отмечал время по хронометру.


Наш дрейф настолько ускорился, что Ширшов и Федоров не успевают обрабатывать материалы своих научных наблюдений. Гидрологические станции, например, мы делаем по плану через каждые тридцать миль. Льдина проходит теперь это расстояние за двое-трое суток.


Ширшову приходится срочно освобождать посуду с пробами, взятыми на предыдущей станции. Много времени отнимает также приготовление дистиллированной воды.


Окончились большие океанские глубины; теперь мы дрейфуем над гренландским мелководьем, где глубина колеблется лишь от двухсот до двухсот пятидесяти метров.


Скоро наша льдина окажется в районе, где морские глубины уже изучены и нанесены на карты.


Кренкель жалуется на боль в боку. Очевидно, он простудился. Дали ему две таблетки аспирина, закутали с головой. Угостили чаем с земляничным вареньем.


Перед вечером Кренкель проснулся. Я подал ему горячего супа. Эрнст съел его, не вылезая из спального мешка: сегодня он у нас на положении больного.


Уже показалась большая заря — тонкая полоса на горизонте. В конце января, очевидно, можно будет читать книгу при ярком зареве, но солнце взойдет позже.


Наблюдали очень красивое северное сияние.


Мы записываем в журнал станции все, что замечаем вокруг себя: ни одно явление природы, ни один факт не упускается нами.


3 января


Продолжают поступать поздравительные радиограммы, в которых люди самых разнообразных профессий — знакомые и незнакомые — желают нам в новом году успехов, здоровья, счастья…


Женя проверил хронометр и приступил к серии гравитационных наблюдений.


Петрович всю ночь проработал на лебедке, наблюдая скорость течения на разных глубинах. Он определил глубину моря: двести тридцать метров. Мы все еще находимся по соседству с берегами Гренландии.


Давление в барометре быстро падает: снова будет пурга.


Чтобы не остаться без керосина, я отправился на базу и привез оттуда бидоны с горючим. Готовимся во всеоружии встретить пургу.


Петр Петрович после трехчасового отсутствия вернулся в палатку и сказал:


— Гидрологическая станция взята!


Мы удивились этому, так как обычно гидрологические наблюдения занимали у Петровича от полутора до двух суток.


Однако теперь дело пойдет немного быстрее, потому что и морские глубины стали меньше, и все мы уже привыкли к гидрологическим работам.


Кренкель все еще жалуется на боль в боку, и Петрович продолжает его лечить.


Как всегда, после окончания станции Ширшов хотел выйти из палатки и выстрелить из винтовки.


Он зарядил ее, но у него заел замок. Это послужило нам поводом к тому, чтобы просмотреть и прочистить все оружие: в тех широтах, где теперь проходит дрейф, нас часто могут навещать нежданные посетители — белые медведи.


Мы истратили всю энергию аккумуляторов на передачу поздравительных телеграмм: неудобно оставлять людей без ответа. А электроэнергии у нас становится все меньше и меньше. Нынче выручил ветер: ветряк начал действовать и зарядил аккумуляторы. Все же пришлось установить очередь для ответа на радиограммы.


4 января


Как только Эрнст связался с островом Рудольфа для передачи очередной метеорологической сводки, оттуда снова начали сыпаться поздравительные радиограммы.


Я накормил Веселого, дав ему усиленную порцию, потому что на дворе холодно, а пища, как известно, согревает…


Петр Петрович ночью порезал себе стеклом палец. Теперь оп также на правах Вольного, хотя и сам врач. Чтобы не скучал, я сыграл с ним партию в шахматы; Петрович выиграл.


На горизонте растет светлое зарево, и с каждым днем в лагерь все больше пробивается солнечное освещение. Это наполняет наши сердца радостью. Трудно даже передать, как приятно людям, живущим в полярную ночь на льдине, появление солнца. Нам всем надоел свет керосиновых ламп или, вернее, копоть фонарей «летучая мышь».


Женя сделал астрономическое определение. Нас несет очень быстро: за тридцать шесть часов льдина прошла двенадцать миль. За весь декабрь мы прошли сто девяносто пять миль.


Петрович говорит:


— Скоро дрейф еще ускорится.


Ширшов проверял свои записи, а я читал «Мать» Горького.


Ночь прошла в шумах и свисте ветра. Непрерывно метет пурга. Ветряк даже перестал работать — так сильны порывы ветра. Опять заносит вход в палатку.


Вокруг нас и так темно, а во время пурги вообще ничего не видно; ходить можно, только цепляясь за веревку либо взявшись за руки вдвоем или втроем. В одиночку во время пурги мы не ходим.


Петрович прогревал свою лабораторию для титрования.


Я охрип и решил не выходить на улицу, но спустя полчаса увидел, что снежные сугробы уже на уровне крыши. Пришлось вылезти с лопатой и очищать вход. Хорошо, что у нас есть малицы: они выручают во время мороза и пурги.


Петя приостановил работу в лаборатории. Мы собрались обедать. Признаться, очень уже надоели порошки и концентраты! Кренкель говорит, что он с удовольствием съел бы сейчас десяток булок с чайной колбасой… Однажды ночью он доверительно сказал мне:


— Когда вернусь в Москву, то буду постоянно носить в кармане булку с колбасой…


Пока ребята отдыхали, я делал новый амортизатор к дверям палатки, так как старый уже не действует.


Вечером слушали по радио оперу «Броненосец «Потемкин».


Женя сообщил новость:


— Проходим семьдесят девятую параллель!


6 января


Этот день мы назвали днем рекордного дрейфа и больших неудач.


Ночь прошла спокойно. Облачность рассеялась, и звезды осветили небо, но ветер продолжал свое дело.


До утра я читал «Мать» Горького. Потом осмотрел лагерь, вернулся и забрался в спальный мешок.


Женя ушел очищать свою магнитную обсерваторию от снега. Оказалось, что в магнитном теодолите лопнул волосок. Это нарушило работу Жени.


Петрович очень огорчен незначительной глубиной моря в том месте, где мы сейчас дрейфуем: дно лишь в ста шестидесяти двух метрах от нашей льдины.


Женя подсчитал, что за сорок три часа станция продрейфовала двадцать две мили. Такой скорости у нас не было за все время с начала дрейфа от Северного полюса.


И на всякий случай приготовил клипер-бот и байдарку.


Кренкель чувствует себя все еще плохо. Петр Петрович дал ему бром. Теодорыч принял лекарство и лег спать. Он жалуется на сильные боли в груди.


Я открыл бидон со стеклами к фонарям, принес в палатку, отогрел их и протер. Однако спустя час стекла лопнули… Пришлось опять идти на базу. Вот неудача!..


Вечером слушали «Последние известия по радио». С большим вниманием следим за героической борьбой испанского народа против внутренней контрреволюции и интервентов.


По радио нам рассказали, как московские школьники встречали Новый год в Колонном зале Дома Союзов. Я вспомнил свое невеселое детство… Мы все росли, как дикари, встречали Новый год на берегу моря среди пьяных матросов и рыбаков, картежников; ничего, кроме грубой ругани, не слышали… Радуюсь за нашу счастливую советскую детвору!


Еще больше светит заря. Показалось и наше «полярное солнце» — маленький огрызок луны.


Окончился день новой неудачей: вылился бензин из бидона… Очень досадно! К горючему мы на своей станции относимся, как к собственной крови: без керосина и бензина мы не сможем продолжать наши научные работы.


7 января


Раскрыл базу № 3, достал оттуда мешок с запасными торбасами (меховая обувь) и последнюю шелковую веревку для крепления лебедки и для разных хозяйственных дел; все остальные веревки мы затратили на устройство «троллейбуса».


Петрович испортил свои торбаса, так как перед наступлением полярной ночи он использовал их как… овощехранилище: у нас был свежий лук, и Ширшов убрал его в торбаса. Мы вспомнили об этом только во время сильных морозов, когда лук уже превратился в какую-то вонючую кашу…


Мы все дальше уходим от острова Рудольфа и уже не всегда хорошо слышим его. Эрнст сильно беспокоится по этому поводу. Связь с радиостанцией Баренцбурга на острове Шпицберген нас не удовлетворяет: там нет опытных радистов.


Давление барометра снова начинает падать, ветер усиливается. Опять нас будет засыпать снегом, и придется каждые полчаса выходить с лопатой, чтобы пробивать выход в снежных сугробах… Пурга дала нам передышку только на одни сутки.


Мороз доходит до тридцати трех градусов. Когда идешь против ветра, лицо режет, как ножом. Все наши разговоры в палатке сводятся к одной и той же теме — солнцу. Сколько радости приносит это светило, к которому мы на земле относимся слишком равнодушно. Только пожив на льдине в полярную ночь, можно так радоваться первым проблескам солнечной зари!


Из Москвы пришел запрос; там удивлены скоростью нашего дрейфа и просят подтвердить наши координаты: нет ли ошибки? Я ответил, что все правильно: скорость дрейфа именно такова, как мы сообщили.


8 января


Ночью проснулись и долго вели разговоры о том, что нам не дадут дрейфовать до семидесятой параллели. А нам очень хочется пройти такой большой путь на льдине: рассчитываем, что на 70 градусе северной шпроты мы будем в марте.


Мы понимаем, что быстрый дрейф начинает беспокоить Москву и там уже готовятся к снятию нас со льдины. Передают, что к нам выходит зверобойное судно «Мурманец», которое будет патрулировать вдоль кромки льда.


Мы сообща обсудили это известие; особенно оно обрадовало Теодорыча, которого все больше и больше беспокоит ухудшение связи с Рудольфом. «Мурманец» же может служить промежуточной радиостанцией. Поэтому я сразу же послал капитану «Мурманца» Ульянову следующую радиограмму: «Возлагаем на вас большие надежды по передаче наших телеграмм на материк. Поэтому прошу обратить внимание на высокую квалификацию радиста. Сообщите ориентировочно сроки выхода. Привет коллективу «Мурманца» от нас четверых».


Петрович прогревал свою лабораторию, а я играл в шахматы с Кренкелем. Затем я привел в порядок все хозяйство, вычистил примус, накормил Веселого. Сильно замерз, так как на дворе тридцать два градуса мороза. Дует резкий северный ветер.


Вместе с Петей мы ушли к трещине. Долго осматривали: не было ли где-нибудь сжатия (ночью мы слышали сильный гул и ощущали толчки льдины). Все гидрологическое хозяйство оказалось на месте. На кромке льда также не обнаружили никаких признаков сжатия.


Обратно к палатке мы дошли с трудом: двигаться пришлось против ветра, все время держась за веревку.


Женя, закончив гравитационные наблюдения, тоже сильно замерз и едва добрался до палатки.


Петрович быстро перекусил и снова вернулся к трещине: ему надо было делать промер глубин.


Мы с Женей проводили астрономические определения.


Вечером Пэпэ сообщил, что глубина моря увеличилась до трехсот сорока пяти метров. Это радует Петровича, так как ему надоело работать на небольших глубинах.


9 января


Проходим параллель Баренцбурга. Не думали, что дрейф так скоро принесет нас в эти широты!


Ветер и пурга продолжаются. Ночью снова ощущали толчки: где-то началось перемещение льдов. К этим толчкам мы уже привыкли, но временами, когда льдина вздрагивает, у нас начинается сердцебиение: это сказывается усталость и длительное нервное напряжение.


Ночью было исключительно красивое северное сияние: по небосклону расходились красные полосы. Мы долго наблюдали за небом, хотя было очень холодно.


Женя проверил хронометры и приступил к гравитационным наблюдениям.


Кренкель вскипятил чай, приготовил яичницу. Все плотно закусили, хотя яичницу из порошка едим уже без особой охоты: она нам надоела. Но ничего не поделаешь: другое, более вкусное блюдо некогда готовить, лишнего времени у нас нет.


Петрович беспокоится: не заставит ли его ветер пропустить очередную гидрологическую станцию. Он часто выбегал из палатки и возвращался печальный с одной фразой: «Не утихает!»


Чтобы успокоить его, я предложил сыграть в шахматы. Но этим Петровича удалось занять ненадолго; вскоре он оделся и отправился к трещине, чтобы взять станцию. Петрович захватил с собой примус и скрылся в густой темноте. Я пошел вслед за ним, так как опасался, что в пурге он собьется с пути и заблудится.


Он измерил глубину моря: двести восемьдесят восемь метров.


Запросили позывные сигналы радиостанции норвежского острова Ян-Майен (в Гренландском море); Теодорыч намерен установить с нею связь.


Когда Женя долго сидит в своей астрономической обсерватории, он синеет от мороза. Иногда мне приходится извлекать его оттуда и заставлять греться.


Проклятый ветер все время не утихает. Мы, должно быть, попали в «район вечных ветров». Гренландия дает себя знать!


Плохо себя чувствуем, все жалуются на тошноту. Очевидно, нас подвели конфеты или какие-нибудь другие продукты. Надо получше следить за всем нашим продовольствием, а то можно погибнуть из-за пустяков.


Вечером Петя опять измерил глубину: двести сорок девять метров.


Я залез в спальный мешок. Болят ноги, трудно даже согнуть их. Особенно сильную боль ощущаю в суставах. Это сказывается «полярный ревматизм», который мы приобрели здесь, на льдине, за время нашего дрейфа… Ну ничего: в Мацесте вылечат!


10 января


Петр Петрович вернулся из гидрологической палатки только рано утром. Теперь он спит, и мы разговариваем шепотом.


Получена радиограмма от капитана Ульянова с «Мурманца»:


«Утром выхожу из Мурманска к берегам Гренландии».


Кроме того, нам сообщили, что готовится выйти к нам из Мурманска ледокольный пароход «Таймыр». На его борту будут находится самолеты.


После пурги я расчистил все склады и тамбур в палатке, вырыл из-под снега нарты. Затем добывал дистиллированную воду изо льда.


Проснулся Петя. Он обиделся, что мы не разбудили его раньше.


Странный человек, никак не хочет понять, что необходимо отдыхать!


Женя закончил гравитационные наблюдения.


Долго пили чай, который мы все любим. Женя говорит: «Чай согревает душу».


Я играл с Петровичем в шахматы, наблюдая одновременно за перегонкой дистиллированной воды из льда и снега.


Закончить партию в шахматы нам не удалось: Женя позвал меня делать астрономическое определение. Небо очистилось, появились яркие звезды; надо было этим воспользоваться.


11 января


Кренкель всю ночь не спал. Он наблюдал за северным сиянием и погодой. Был полный штиль.


Ночью мы вдвоем ходили по лагерю.


— Чего ты не спишь, Дмитрич? — спрашивал Теодорыч.


— Настроение у меня возбужденное, и спать не хочется, — объяснил ему я.


Это правда: сообщения о предстоящем снятии нас со льдины как-то не дают покоя. Хочется поскорее увидеть родных советских людей.


Мы вернулись в палатку и сели играть в шахматы. Потом я лег спать, но до самого раннего утра думал о том, что скоро мы вернемся на материк и привезем в Москву результаты научных работ дрейфующей станции «Северный полюс»…


Когда я проснулся, надо мной стоял Петр Петрович. Оказывается, я что-то кричал во сне и это встревожило его.


Кренкель очищал кольца ветряка. Я ушел осматривать базы. Мороз доходит до тридцати двух градусов. Погода стоит тихая. Полная облачность.


У Петра Петровича накопилось четыре необработанные гидрологические станции. Поэтому он забрался в свою лабораторию и все время обрабатывал материалы.


Я сварил обед: на первое — перловый суп (приготовил его сразу на пять дней), на второе — гречневую кашу, на третье — кисель. Приготовление обеда заняло три с половиной часа… Пока варился кисель, замерз перловый суп; пришлось его снова разогревать.


Лампы в нашей палатке горят очень тускло, а временами совсем гаснут: недостает кислорода. Изредка мы открываем фартук палатки, чтобы открыть доступ свежему воздуху, но его хватает ненадолго.


Хорошо еще, что у нас кончается табак: будем меньше дымить. В сущности у нас один только Кренкель настоящий курильщик; остальные курят больше для развлечения =— перед сном и иногда в ночные часы.


Женя сильно переутомлен: у него заметно ослабла память. Раньше с ним этого никогда не случалось. Например, записав вчера результаты своих наблюдений в тетрадь, он оставил ее на бидоне, а потом долго ходил по лагерю и разыскивал эту тетрадь… Жене обязательно надо отдохнуть.


12 января


Утром я долго стоял возле палатки и любовался зарей.


В лунную ночь наш лагерь напоминает какое-то сказочное царство. Льды, окружающие нас, очень красивы. Торосы нагромождены друг на друга в причудливом беспорядке. Освещаемые луной, они ярко блестят.


Наша палатка засыпана сугробами. Чтобы удобнее было спускаться в жилище, мы устроили несколько ступенек в снегу.


Если наша льдина лопнет, то свое хозяйство мы спасем, за исключением палатки, которой, очевидно, придется пожертвовать: она сидит глубоко в снегу. Содержать же ее постоянно освобожденной от снежных заносов у нас не хватает сил. На всякий случай я поставил нарты У самого выхода: в нужную минуту мы сможем перевезти все имущество в безопасное место.


Кренкель сообщил капитану «Мурманца» Ульянову сроки нашей радиосвязи с этим судном.


Потом Теодорыч стал записывать какую-то радиограмму и через несколько минут принес нам листок. Оказывается, он подслушал телеграмму, переданную с борта «Мурманца» в Москву: «Мы горды и счастливы, — радировали полярные моряки, — что на нас выпала почетная и ответственная задача идти в Гренландское море для проведения подготовительных работ по снятию папанинцев с дрейфующей льдины. Идя в этот ответственный рейс, команда заверяет партию и правительство и весь советский народ, что эту задачу она выполнит с честью».


Какие замечательные смелые люди на этом маленьком суденышке. Никогда еще подобные суда не забирались так далеко в полярную ночь в Арктику. Но приказ Родины и морской долг превыше всего.


После обеда Петр Петрович собрал свою гидрологическую посуду и отправился к трещине: нынче он опять берет гидрологическую станцию.


Я принес со склада кусок торта. Сегодня торжественный день: в Москве открылась первая сессия Верховного Совета СССР. В час открытия сессии водрузил над лагерем флаги…


Четыре депутата Верховного Совета СССР не присутствуют на первой сессии: они находятся на льдине у берегов Гренландии и несут свою научную вахту.


Ширшов вскоре вернулся. За три часа он сделал станцию и измерил глубину моря: сто восемьдесят шесть метров. Наша льдина все еще поблизости от гренландского берега.


Вечером, когда я читал книгу, иней, образующийся на потолке палатки от нашего дыхания, обрушился на меня… Вся моя койка и спальный мешок промокли насквозь. Пришлось долго протирать вещи сухой тряпкой. Сверху уложил новую шкуру. Необходимо сделать у койки какой-нибудь водоотвод.


Женя продолжал обрабатывать материалы магнитных наблюдений.


13 января


Тишина в лагере нарушилась; всю ночь не давали покоя самые различные шумы: завывала пурга, свистел ветряк, заряжающий аккумуляторы, шелестели флаги, поднятые над станцией, издалека доносился треск ломавшихся льдин…


Женя старательно вычерчивает изломанную линию на карте нашего дрейфа. Мы несколько беспокоимся: эта карта у нас только до семьдесят седьмой параллели; судя по тому, как быстро продвигается льдина, нам придется вести записи без карты.


Нас уносит далеко на юг. Кто мог подумать, что льдину так далеко потянет?! В Москве, когда мы заказывали карты, нам говорили о том, чтобы готовить их с большим запасом. Тогда Женя, подумав, ответил: «Ну полагаю, что дальше восьмидесятого градуса мы не окажемся»… Однако жизнь вносит коренные поправки в наши планы и теоретические предположения.


Перед вечером нам сообщили о первом заседании сессии Верховного Совета СССР.


Получили приветствие от группы депутатов-летчиков: Героев Советского Союза Михаила Громова, Андрея Юмашева, Сергея Данилина, Георгия Байдукова. Полгода прошло с того времени, как они пролетали над местом нашего дрейфа…


Петр Петрович продолжал титровать гидрологическую станцию.


Женя составил телеграмму во Всесоюзный арктический институт о результатах магнитных наблюдений.


Ночью получили радиограмму от Народного комиссариата иностранных дел СССР о том, что норвежцы предложили свои услуги и указали продовольственные базы, находящиеся на берегу Гренландии, на случай сильного сжатия льдов, если нам придется покинуть нашу дрейфующую станцию.


Это любезно, но я убежден, что к помощи Норвегии и других стран нам прибегать не придется: в трудную минуту, если будет грозить опасность, Родина протянет нам свою могучую руку.


В палатке снова появилась вода. Вся влага почему-то скопляется у кроватей.


Метет пурга. У нас есть оригинальный показатель силы ветра: как только пурга усиливается, пес Веселый начинает жалобно визжать; ветер утихает — умолкает и Веселый.


Перед сном мы развесили рубахи и меховые сапоги на веревках у лампы. Это единственная возможность немного высушить промокшие меха. Однако сушить одежду и обувь надо с большой осторожностью: необходимо следить, чтобы ни одна капля воды не попала на ламповое стекло.


14 января


Метет пурга. На материке в такую погоду, как говорится, хороший хозяин собаку на двор не выгонит, а нам пришлось сегодня выселить Веселого из тамбура. Это ему в наказание! Ночью он потихоньку добрался к маслу: на бруске видны следы его зубов. Мы решили не жалеть нашего пса и наказывать, не считаясь с тем, какая стоит погода. Ведь кормим мы его хорошо!


Все оделись, напились чаю. Кажется, в такую погоду нечего делать, но работа продолжалась: Женя проводил метеорологические наблюдения, проверял хронометры и занимался гравитационными измерениями, а Петрович начисто переписывал в тетрадь свои записи по гидрологическим работам. Я ходил осматривать лагерь. Вернулся мокрый: снег забился во все поры одежды. Долго стоял у входа в палатку, очищая одежду: у нас в палатке и без того много влаги.


Четвертые сутки мы не знаем своего местоположения. Облака повисли над нами, и сделать астрономическое определение невозможно.


15 января


Петрович отправился к трещине, чтобы сделать новую лунку. Когда все пришли к нему, он пробил во льду уже большую яму. Каждые десять минут Ширшов ложился и, прикладывая ухо ко льду, чутко вслушивался в звуки моря.


— Где-то идет сжатие льдов, — сказал он.


Кренкель и я начали очищать палатки и нарты от снега. За два часа непрерывной работы мы сумели очистить только гидрологическую палатку; перенесли ее к новой лунке. Потом туда же перевезли и лебедку.


Во время установки палатки у меня были заняты руки и я не успевал натирать щеку. Эрнст заметил, что у меня образовалось большое красное пятно… Очень обидно для полярника отморозить щеку!


Вечером Женя определил наше местонахождение: широта 77 градусов 47 минут.


Петр Петрович собрал батометры, уложил их на нарты, запрягся и опять отправился к лунке; он будет проводить очередную гидрологическую станцию.


16 января


Ночь принесла нам много интересного.


Петрович вернулся в палатку только в четвертом часу, перед утром. Я и Кренкель не спали. Эрнст, как всегда, слушал «новости эфира».


Вдруг кто-то начал вызывать нашу радиостанцию. Эрнст прислушался.


— Они говорят на немецком языке, — сказал Теодорыч.


Это была радиостанция норвежского острова Ян-Майен. Радист-норвежец передал нам много теплых пожеланий и сообщил, что у острова льда нет: везде — до горизонта — чистая вода. Эрнст договорился с норвежцем о регулярной связи.


От нас до острова Ян-Майен около четырехсот миль.


Петя, усталый и измученный, сразу улегся. Тяжело дыша, он рассказал нам, как добирался к палатке. Ветер дует со скоростью семнадцать метров в секунду. По пути Ширшов несколько раз присаживался на торосы, чтобы отдохнуть. С трудом он притащил нарты со своим гидрологическим хозяйством.


Все-таки Петя сделал четыре серии гидрологических наблюдений, взял пробы с двенадцати горизонтов и измерил глубину моря.


Кренкель накормил Петровича, вскипятил ему чай. дал две рюмки коньяку. Только после этого Петрович заулыбался.


Со дня появления нашей льдины в Гренландском море все время дует ветер. Кто-то назвал это море «гнездом ветров». Пожалуй, верно! Пурга замуровала нас в палатке, как барсуков в норе.


Приняли радиограмму от капитана «Мурманца» Ульянова. Судно подошло к кромке льда на семьдесят шестой параллели. Сильная пурга нарушила связь, и сегодня мы впервые со дня высадки на Северном полюсе пропустили все четыре срока передачи метеорологических сводок на материк.


17 января


Кренкель всю ночь звал радиостанции Шпицбергена и «Мурманца», но связь установить не удалось.


Красивая заря! Можно смело сказать, что полярная ночь близится к концу. Стало настолько светло, что иногда можно даже читать. Хорошо видны все ближайшие торосы.


Мысленно заглядываю в наше будущее… Очень не хочется, чтобы нас сняли до того, как льдина подойдет к семидесятой параллели: нам надо сделать полный гидрологический разрез от Северного полюса до 70 градуса, то есть на протяжении двадцати градусов широты.


Мы с Женей вышли из палатки, чтобы сделать астрономическое определение. Нынче нам пришлось тяжело: сильный мороз, резкий ветер. Женя посинел от холода. Надо было в течение часа неподвижно стоять на коленях и делать отсчеты.


Женя не без торжественности в голосе объявил, что за двое суток мы прошли тридцать миль на юг и четыре мили на запад. Это новый рекорд дрейфа.


В Арктике уже в течение двух суток свирепствовали магнитные бури; поэтому было непрохождение коротких радиоволн. Радиосвязь была нарушена не только у нас, но и на таких крупных радиостанциях, как на острове Рудольфа, Диксоне, в Архангельске и в бухте Тихой на Земле Франца-Иосифа.


В первой пачке телеграмм, полученных Теодорычем после перерыва, было теплое приветствие от моего брата Яши. Он сообщает, что принят в кандидаты ВКП(б). Яша участвовал в гражданской войне, был контужен. Имеет большой жизненный опыт. У него одна только беда, но поправимая: он малограмотный. Ему надо учиться.


18 января


Опять начинается сжатие льдов. Все время слышим отдаленный гул, напоминающий стрельбу из орудий. В таких случаях мне всегда вспоминается фронт.


Получил телеграмму из Москвы: запрашивают мое мнение о перспективах снятия со льдины. Сообщили, что «Таймыр» готов к выходу в море.


Я ответил, что у нас все благополучно, все здоровы, ледовые условия позволяют дрейфовать дальше; считаю целесообразным начать операцию по снятию только в марте.


Зверски холодно — сорок семь градусов мороза. Небывалая температура! Принес запасную керосиновую печь с двумя горелками, но мы так быстро поглощаем кислород в палатке, что одновременно обе печи гореть не могут.


Ширшов оделся тепло и ушел в свою лабораторию, на трещину. Он измерил глубину: двести семьдесят два метра. Кроме того, Петрович взял пробы воды с одиннадцати горизонтов.


У него сильно опухли руки, но он мужественно продолжает трудиться, разгадывая тайны океана.


Женя переносит теодолит на новое место. Для этого ему надо в течение двух-трех часов расчищать снег.


Федоров обратил наше внимание на луну: ярко-красная, она медленно скрывалась за горизонтом.


Приближается день.


19 января


Я собрал инструменты и отправился ремонтировать «троллейбусную линию»: она наполовину засыпана снегом; ночью во время пурги можно сбиться с дороги, заблудиться и погибнуть. Я поставил несколько новых кольев, протянул веревку. Теперь «троллейбус» снова приведен в порядок, и Петрович увереннее будет ходить от нашего жилья к гидрологической палатке.


Осматривал район аэродромов, которые мы готовили, ожидая прилета Водопьянова и других полярных летчиков. Долго бродил вокруг лагеря, но аэродромов не нашел… Может быть, они исковерканы пургой? Льды покрыты огромными сугробами и снежными валами. Но мы не теряем надежды: если надо будет, найдем аэродромы.


Кренкель по-прежнему волнуется из-за того, что нет надежной связи с островом Рудольфа и Баренцбургом.


К обеду каждому из нас хочется получить горячее блюдо. Мы уже договорились, что суп будем разливать сразу из кастрюли, снятой с примуса. Порой обжигаешься, но все-таки приятно проглотить горячее, особенно во время пурги и сильных морозов.


Пожелтели звезды — заря в полном разгаре. «Троллейбусную линию» я ремонтировал уже без фонаря.


Нынче никак не могу согреться: должно быть, простудился. Сушиться негде. Эрнст говорит, что сушить одежду можно только своим телом…


В палатке было шесть градусов мороза. Я забрался в спальный мешок, но и здесь продолжал вздрагивать.


По радио сообщили, что сессия Верховного Совета СССР закрылась. В честь сессии в Москве состоялась многотысячная демонстрация.


Потом у микрофона выступил депутат Верховного Совета Карельской АССР и приветствовал меня от имени моих избирателей. Он говорил, что в Карелии ждут моего возвращения и уверены в удачном исходе дрейфующей экспедиции.


Удача?.. Мы даже не употребляем этого слова: оно предполагает что-то случайное. У нас же все подготовлено так тщательно, что успех обеспечен.


Получили телеграмму от Главного управления Северного морского пути о плане операции по снятию нас со льдины.


Мы продолжаем работать совершенно спокойно.


20 января


Почувствовали сильный толчок льда. Все выскочили из палатки посмотреть, не лопнула ли наша льдина. Вокруг нас все было в порядке, а уходить далеко мы не хотели.


Вернулись обедать. Мы с Петровичем начали играть в шахматы.


Затем я вышел из палатки, сложил флаги, убрал все хозяйство, склонное к путешествиям во время ветров: ожидаем, что будет шторм.


«Мурманец» находится на расстоянии примерно двухсот километров от нас.


Петя уходил работать к лебедке. Сделал два промера глубины моря и шесть серий гидрологических наблюдений. Восемнадцать раз он опускал вертушку в море.


Вечером Петрович притащил нарты со всем своим снаряжением к палатке и сообщил:


— Наша льдина окружена чистой водой и изолирована от соседних льдин… От жилой палатки до ближайшей кромки только триста метров.


Стало быть, мы живем уже на небольшом ледяном острове, вечно движущемся и подверженном всяким случайностям.


Наша знаменитая трещина разошлась, лебедка и гидрологическая палатка оказались на другом ледяном поле. Надо было срочно спасать это имущество.


Мы погрузили на нарты байдарку, впряглись и двинулись в «спасательную экспедицию». Спустили байдарку на воду. Женя и Петя переплыли на другую льдину. Был сильный туман. Чтобы они не затерялись, мы с Эрнстом зажгли два фонаря «летучая мышь». Вскоре братки вернулись, сделав все необходимое. Они проявили подлинное мужество.


21 января


Ночью я не спал: хотел лично убедиться, как работает радиостанция Баренцбурга.


Только к утру я залез в спальный мешок. Перед сном посмотрел на барометр: давление все время падает, не миновать шторма!


Вскоре я проснулся. Эрнст сказал:


— Слышен сильный грохот, началось сжатие льдов…


Я вышел из палатки; кругом вой, треск. Я, признаться, не ожидал, что сжатие льдов может сопровождаться таким страшным шумом.


Вслед за мной на улицу вышли Ширшов и Женя. Все насторожились, оглядываясь вокруг. Мы с Кренкелем принялись осматривать торосы, а Петрович побежал к своей палатке.


Вернувшись в лагерь, мы начали готовить нарты на случай, если придется перебираться на другую льдину. Будем держать наготове все научные материалы и радиостанцию: для нас это самое ценное.


Вернулся Петрович и сообщил:


— Трещина еще больше разошлась!


Решили сесть на байдарку и привезти с той стороны льдины оставшиеся приборы. За день байдарку занесло снегом; с трудом мы ее откопали, очистили, погрузили на нарты и отвезли к кромке льда. Однако спустить здесь байдарку на воду нам не удавалось: разводья были заполнены мелким льдом.


Мы двинулись вдоль трещины, чтобы выбрать место, где есть чистая вода. Долго бродили, пока не нашли узкую водную полосу; спустили тут нашу байдарку. На кромке льда поставили зажженные фонари: они будут служить нам маяком.


Когда мы возвращались в лагерь, туман еще больше сгустился. Нам пришлось брести ощупью, по старым следам. Иногда Эрнст ложился на снег и освещал электрическим фонарем следы, чтобы убедиться, правильно ли мы идем.


Я уложил аварийную радиостанцию на парты, приготовил чаи и сел писать дневник. Думаю, что скоро Женя и Петя появятся…


Залаял Веселый. Братки вернулись с нартами и байдаркой, но… без лебедки: ее не удалось перетащить.


Опять началась пурга. Бешено крутится снег, образуя высоченные сугробы, заметая тропинки на льду.


Мы забирались в спальные мешки, как в теплые порки. но через каждые полчаса выглядывали из палатки. Потом не выдержали и встали.


Петрович держит себя очень спокойно, играет с Кренкелем в шахматы.


Женя занялся ледокольными работами: у него над койкой снова образовались «ледяные глыбы». Он наколол ножом несколько бидончиков льда. На моей постели тоже все шкуры смерзлись в доски.


Все мы, не сговариваясь, по молчаливому согласию спокойны: ж проявляем ни беспокойства, ни тревоги. Во всяком случае, друг друга мы не волнуем. В этом, может быть, проявилась слаженность нашей четверки.


Сильный треск в антенне мешает нам слушать «Последние известия по радио».


Я вышел из палатки, чтобы расчистить вход. Открыв двери, увидел перед собой сплошную снежную стену.


Порывы ветра доходят до двадцати метров в секунду Давление в барометре упало до семисот двадцати миллиметров Мало кто из метеорологов на материке наблюдал такое явление!


Мы не можем определиться. Женя попытался пойти в свою обсерваторию, но вскоре вернулся и сказал:


— Ветер сбивает с ног.


Тогда Женя предложил прорыть траншею из кухни к его обсерватории. Мы сделаем своеобразный подземный ход в снегу, и Федоров не будет зависеть от пурги.


Собрал в одно место все инструменты, примусы, иголки. аварийный запас горючего и продуктов. Теперь все это должно быть под руками: каждую минуту мы ждем опасности.


Исполнилось ровно восемь месяцев, как мы живем и работаем на льдине. Мы так к пей привыкли, что забываем об океане, бушующем под нами и вокруг нас.


В первые месяцы нашей жизни на станции «Северный полюс» мы с большой радостью торжественно встречали наш юбилей. Двадцать первое число каждого месяца было для нас праздничной датой: мы брились, умывались, пили коньяк, устраивали пышный и обильный обед… Теперь нам не до праздников и торжественных обедов: сжатие льдов напоминает нам, что мы живем на зыбкой почве и что нас подстерегают здесь крупные неприятности.


22 января


Во время ночного дежурства Эрнст очищал тамбур от снега. Каждый раз ему приходилось пробивать в снегу нору, чтобы выйти из палатки. Свежий человек, увидев его, подумал бы, что это медведь, вылезающий из берлоги.


Утром Кренкель занялся осмотром ветряка.


Ширшов и Федоров сделали астрономическое определение.


В полдень нас вызвал по радио капитан «Мурманца» Ульянов.


— У аппарата Ульянов, — сказал он. — Судя по вашим последним координатам, я нахожусь где-то близко около вас. Думаю, что в пятнадцати милях… Зажгите фонари или ракету…


Мы запросили его координаты. Выяснилось, что произошла ошибка: «Мурманец» находится от нас не в пятнадцати милях, а значительно дальше, примерно милях в ста пятидесяти.


В душе мы были рады тому, что советские люди с маленького бота полны решимости пойти на любые трудности, чтобы снять нас со льдины.


Петрович ушел осматривать кромку льда, а мы с Кренкелем отправились в противоположную сторону — к трещине.


Женя искал свою обсерваторию, но никак не мог ее обнаружить: она скрылась под снегом. Не желая пропускать очередные магнитные наблюдения, Женя решил продолжать раскопки вечером.


Вернулся в палатку немного успокоенный: трещин на льдине пока нет. Но со всех сторон мы окружены водой.


Петрович отправился титровать пробы воды, а Кренкель лег спать.


Мы прорыли траншею от жилой палатки до обсерватории Жени; получился довольно прочный тоннель. Местами пришлось делать проход в больших сугробах снега.


Теперь у нас в лагере представлены различные виды столичного транспорта: и «троллейбусная линия», и «метрополитен», которому мы присвоили имя Е. К. Федорова, так как отныне Женя, используя этот путь, сможет уходить заниматься гравитацией в любую погоду; раньше во время пурги мы не пускали его из палатки.


Становится светлее. Вернее, появились просветы в полярной ночи. Эрнст восхищен:


— Никогда не видел такой красивой зари! — говорит он.


Ветер начал утихать.


Мы вывесили траурные флаги, отмечая годовщину смерти Владимира Ильича Ленина.


Вечером мы собрались в палатке. Эрнст сделал нам доклад о 9 января 1905 года. После доклада мы долго беседовали о Ленине.


Давление барометра поднимается так же быстро, как накануне оно падало.


23 января


Кренкель нынче ночью с увлечением наблюдал за северным сиянием: оно было особенно красивым. Эрнст каждый час выходил из палатки, чтобы записать форму северного сияния.


Я сделал в крыше палатки люк, который мы сможем быстро открыть во время аварии. Достал лыжи и палки, поставил их у входа в палатку.


Петрович занялся английским языком, а Женя писал свой дневник, все время что-то напевая. У него сегодня почему-то певучее настроение; может быть, потому, что теперь он может работать в любую погоду и стал независим от пурги?..


Норвежский радист с острова Ян-Майен сообщил, что там, за семьдесят первой параллелью, уже поднялось солнце. Какие счастливые люди: они уже увидели солнце! Сколько радости оно дает человеку! А мы его ждем не дождемся. Думаем, что скоро оно и у нас появится. В честь солнца мы устроим большое торжество.


У нас сейчас только большая заря, но и она приносит нам свет и радость.


24 января


Теодорыч приготовил чай. Мы позавтракали.


Женя сообщил, что находимся на широте 76 градусов 29 минут. Я сыграл с Петровичем партию в шахматы, так как работать в лагере было еще рано: заря еще не появилась.


Кренкель передавал радисту «Мурманца» метеорологическую сводку, но тот не смог правильно ее принять. Теодорыч нервничает: ему приходится несколько раз запускать передатчики, тратить много энергии.


В полдень я навел порядок в хозяйстве и пошел осматривать трещину. Она широко разошлась. Полынья покрылась тонким молодым льдом. Идет сжатие, и лед ломается, крошится. Наша льдина все время вздрагивает, как будто ее толкает невидимая чудовищная сила.


Женя говорит, что астрономические и гравитационные наблюдения нельзя проводить, когда льдина неустойчива: приборы чувствительно реагируют на все колебания… Создается впечатление, что мы живем в районе, подверженном непрерывным землетрясениям.


Прошел два километра вдоль трещины, наблюдая, как с грохотом ломается лед. Страшная, грозная сила!.. Это зрелище может испугать человека, который впервые наблюдает его…


Петрович собрал свое хозяйство, и мы отправились к лунке брать гидрологическую станцию. Лунка и лебедка теперь очутились на другой льдине; туда нужно пробираться по тонкому молодому льду.


Я пошел вперед, пощупал лед палкой и решил, что он не провалится. Мы вдвоем потащили нарты, перебрались на другую льдину, установили у лунки палатку и лебедку. Затем я вернулся в лагерь, а Петрович остался укреплять палатку.


Женя сделал два магнитных наблюдения.


Заметили на поверхности льдины новую трещину. Насколько глубоко она проходит, установить не удалось.


Учитывая опасную обстановку, мы сейчас при перевозке груза на нартах держим лямку руками, а не надеваем на плечи; это делается для того, чтобы нас не утащило в воду, если нарты провалятся.


25 января


Петрович со вчерашнего дня еще не возвращался с гидрологической станции.


«Мурманец» передал нам свои координаты. Он двигается в полосе шторма вдоль кромки льдов. На острове Рудольфа нас очень плохо слышат, и поэтому мы сообщили наши координаты «Мурманцу» для дальнейшей передачи в Москву.


За сутки нас отнесло на юг на пять миль.


Женя впервые пользовался «снежным метрополитеном». Он сожалеет, что мы не построили его в начале полярной ночи.


Сейчас прерву записи в дневнике; пойду к трещине проверить, как идет работа у Петровича, не нужно ли ему чем-нибудь помочь. Вообще меня сильно беспокоит, что Петя работает на другой льдине: в любую минуту он может оказаться совсем отрезанным от нашего лагеря…


Оказалось, что Петрович уже сделал полную станцию, измерил глубину дна (двести три метра), провел шесть серии вертушечных наблюдений. Мы с ним впряглись в нарты и перевезли на нашу льдину батометры и ящики с пробами.


Пообедав, Петрович не утерпел и опять пошел проводить вертушечные наблюдения.


Получили сообщение о том, как идет подготовка «Таймыра» к плаванию. На судно грузят снаряжение и самолеты. Подбирают состав экспедиции.


Радиосвязь все время проходит с большими перебоями; мы даже не можем передать короткие радиограммы своим семьям; метеорологические сводки задерживаются.


Снова очищали палатку от больших сугробов, нанесенных пургой.


Проследил, как далеко уходит новая трещина. Думаю, что скоро от нашей льдины оторвется кусок величиной с квадратный километр.


Вернулся Петрович. Он работал с маленьким перерывом сутки и кроме гидрологической станции сделал вторую серию вертушечных наблюдений. Сразу же он сел за обработку полученных результатов.


Нагрузка Теодорыча увеличивается: он теперь держит связь с «Мурманцем» и радиостанцией острова Ян-Майен.


Я заставил Петровича отложить работу и лечь спать. Он залез в мешок и сладко проспал… тринадцать часов подряд.


26 января


Утром Кренкель начал работать с «Мурманцем». Теодорыч передал ему нашу метеорологическую сводку, но боялся сказать лишнее слово, так как энергии у нас не хватает, а ветра нет.


Я ремонтировал свой комбинезон. Потом ушел чистить снег вокруг палатки.


Женя проверил хронометры по сигналам английских радиостанций и приступил к гравитационным наблюдениям.


Решил использовать наш «снежный метрополитен» в качестве склада. Вырыл в стене тоннеля яму и поставил туда бидоны с бензином. Таким образом, бензинохранилище будет находиться недалеко от палатки. Эго полезно на тот случай, если нам придется быстро покинуть нашу льдину и захватить с собой горючее.


На юге показались красные облака. Кажется, вот вот появится солнце. Звезды уже не видны.


Как хочется пожить при дневном свете!


Ночь прошла беспокойно: все время завывает пурга.


27 января


Шум ветра не прекращается. Не утихает и пурга. На крышу палатки временами обрушивается мелкий град.


Петрович ночью не спал. Три раза он вставал и говорил Эрнсту:


— Давай сыграем в шахматы… Никак не могу заснуть!


Так до утра они сыграли три партии. После этого Эрнст уложил Петю спать, сказав:


— Больше с тобой играть не буду: надо спать! Набирай силы, у нас еще много работы впереди…


«Мурманец» сообщил, что он продолжает двигаться в полосе сильного шторма. Наша льдина находится в той же штормовой полосе.


Из палатки трудно вылезать: снег засыпал вход, ветер сбивает с ног.


Женя пролез в свою обсерваторию по «метрополитену» и занялся гравитационными наблюдениями. Федоровская идея «снежного метрополитена» оказалась блестящей. Внутри тоннеля мы устроили освещение: поставили фонарь «летучая мышь».


Петрович составлял план своей будущей книги. Женя тоже приходил писать; во время научных наблюдений у него в каждом часе есть пятнадцать свободных минут, которые он использует для записей.


Нынче впервые передали метеорологическую сводку не на остров Рудольфа и не «Мурманцу», а норвежской радиостанции на острове Ян-Майен. На острове Рудольфа нас по-прежнему не слышат.


Норвежский радист наивно спросил Кренкеля:


— Знаете ли вы, что в феврале вас будут снимать?


— Конечно, знаем, — ответил Эрнст.


Пурга лишила нас единственного удовольствия — ежедневного слушания передач московской радиостанции имени Коминтерна. Ветер шумит в антенне, в наушниках отвратительный хрип, ничего разобрать нельзя.


Я сыграл с Петровичем в шахматы. Вспомнил при этом, что какой-то чемпион в свое время вызывал меня сыграть матч в шахматы. А я только сейчас немного научился! У нас была такая напряженная работа, что для шахмат не оставалось времени. Помнится, что, бывало, садясь писать дневник, я еле держал карандаш в руке. Никогда еще я так не уставал, как за прошедшие несколько месяцев! Впрочем, сейчас мы все жаждем отдыха. Как бы то ни было, довольно трудно жить и беспрерывно работать в полярную ночь на плывущей в океане льдине… Но скоро уже мы будем на материке, на родной земле и получим возможность отдохнуть.


Да, отпуск!.. Мы все мечтаем об этом времени.


28 января


Ветер все не утихает. Мы не можем выйти из жилой палатки, чтобы подышать свежим воздухом, а это нам необходимо после копоти и сгущенной атмосферы нашего «дворца».


Временами даже кружится голова, но выйти на улицу трудно: там можно только лежать на снегу. Бушует страшный шторм. Периодами ветер достигал ураганной силы — двенадцати баллов.


Кренкель приготовил кофе и блинчики к завтраку. Потом он связался с «Мурманцем» и передал ему метеорологическую сводку. «Мурманец» идет на юг вдоль кромки льда.


Во время пурги ребята начинают скучать. Чтобы подбодрить их, я порекомендовал выпить по рюмке коньяку. Это предложение было одобрено.


Мы сидели в палатке и говорили о работе, о научных наблюдениях, о дальнейшей жизни на льдине. Удивлены, что нас так торопятся снимать; сегодня нам передали, что «Таймыр» уже готовится к выходу в море.


Женя долго сидел с карандашом в руке, а потом сказал:


— Все-таки мы прошли уже больше двух тысяч километров и работу сделали немаленькую…


Когда мы остались на Северном полюсе, к нам были обращены слова тех, которые улетали на материк, в Москву.


— Мы надеемся, что вы не подкачаете, — говорили они, прощаясь с нами.


И мы действительно не подкачали.


Мы работали день и ночь, чтобы оправдать доверие. Мы сделали все зависящее от нас.


Наши метеорологические сводки, несмотря на отсутствие связи с островом Рудольфа, все-таки своевременно доходят в Москву. Мы передаем их через зверобойное судно «Мурманец» или через норвежскую радиостанцию на острове Ян-Майен.


К вечеру Женя должен был выйти из палатки, чтобы провести метеорологические наблюдения, но обнаружил, что выход засыпан снегом по самую крышу. Пришлось рубить люк, карабкаться из палатки, на сильном ветру очищать выход.


Снова не смогли слушать радиостанцию имени Коминтерна: в наушниках оглушительный треск, шум, словно пурга забралась и в радиоприемник… Нам становится скучно: как жить без Москвы?!


Я сыграл с Кренкелем партию в шахматы и, как всегда, проиграл ему. Потом снова сел писать дневник.


Петрович лежал рядом й продолжал Сочинять План будущей книги. Мы оба сильно проголодались. Я подогрел борщ. Хорошо подкрепились.


Впустил нашего Веселого в палатку. Сколько для него было радости! Он не знал, к кому ласкаться… Во время пурги наш пес, так же как и мы, много переживает!


29 января


Третий день продолжается шторм и снежная пурга. Вход в нашу палатку засыпан снегом.


У нас должен был состояться радиотелефонный разговор с «Мурманцем», но помешала все та же проклятая пурга!


С тревогой думаю о нашем продовольственном хозяйстве. Однако выходить к базам в такую погоду очень трудно.


Сегодня к обеду я положил у тарелок вилки. Мы все от них отвыкли и отложили в сторону: во время обеда мы пользуемся только большими деревянными ложками.


Я отремонтировал вертушку: как только ветер стихнет, Петрович уйдет делать вертушечные наблюдения.


Женя сидел грустный и молчаливый. Уже четвертый день не делаем астрономических определений.


Нас относит далеко, но точно установить, где мы находимся, не можем.


Петя пропустил гидрологическую станцию, которую сегодня надо было обязательно взять.


Ветер продолжает буйствовать.


Выходить к трещине в такую погоду слишком рискованно, а мы не имеем права так рисковать.


Не знаем, что с нашей гидрологической палаткой и лебедкой. Стоят ли они по-прежнему там, на краю трещины?..


Скорость ветра доходит до двадцати пяти метров в секунду. Пурга ревет, порой кажется, будто за палаткой работают моторы сотни тяжелых самолетов… В двух шагах уже ничего не видно.


Женя выходил делать метеорологические наблюдения. Он должен был найти флюгарку, которая указывает направление ветра. Несколько раз прошел мимо нее туда и обратно и только тогда обнаружил, когда… ударился лбом.


В такую погоду очень легко заблудиться. Полярники знают, что это значит — заблудиться в Арктике. К тому же мы помним, что нас окружают трещины и большие разводья. Если во время этой пурги произойдет сжатие, трудно будет спастись… Нарты и байдарку засыпало снегом. Пробраться к базам с продовольствием немыслимо.


К всеобщей радости, заметил, что давление барометра быстро поднимается: пурга должна стихнуть.


30 января


Шум ветра нам так надоел, что стараемся не слушать его.


Порой рев и свист пурги заглушает наш разговор, и нам приходится кричать.


Кренкель работал с «Мурманцем». Это маленькое суденышко уже вышло на чистую воду и идет вдоль кромки льда.


Рейс «Мурманца» имеет и научное значение, потому что никто еще не исследовал этих мест.


Женя прошел по тоннелю в свою обсерваторию и засел за гравитационные наблюдения.


Я привел в порядок все лампы, отремонтировал примус, а потом сварил обед.


Кренкель вышел из палатки и обнаружил, что в метеорологической будке не работает термограф. Женя начал его разбирать: часовой механизм был засыпан снегом.


Перед вечером Женя читал нам лекцию по гравитации. Наши гравитационные наблюдения имеют большое значение для мировой науки. Впервые такие наблюдения в полярном бассейне вел Фритьоф Нансен. Но его наблюдения нельзя признать точными и правильными: тогда не было радиостанций, а Нансен не мог ежедневно проверять свои хронометры, как это делает Женя (дважды в день Женя проверяет хронометры по сигналам советских, английских и французских радиостанций).


В палатке тепло, и поэтому по стенкам стекает вода. Мы лежим на сырых шкурах. Ночью приходится надевать брезентовый плащ.


Как досадно, что мы не можем слушать «Последние известия по радио»! Трудно жить на льдине и не знать о важнейших событиях, происходящих в стране. Мы привыкли жить одними заботами и одними делами со всем советским народом.


Шторм прервал радиосвязь и с островом Рудольфа. Там, очевидно, лежит много радиограмм для нас… Все мы ждем сообщений из дома, от жен. Как они там живут?


31 января


Ветер прижимает нас к берегам Гренландии.


Днем чувствовали сильные толчки. Заметно, что льдина испытывает колебания, качается.


Кренкель как дежурный по лагерю часто выходит из палатки, но ничего не может различить: метет пурга.


Петрович ходил вдоль трещины, пересекающей наш лагерь, но пока ничего опасного не обнаружил.


По-прежнему нет связи с островом Рудольфа.


Женя наладил антенну: ему нужно было услышать хотя бы одну радиостанцию, чтобы проверить хронометр. Потом он приступил к гравитационным наблюдениям. Провел три серии и прекратил, потому что приборы все время отмечают сильное колебание льдины.


Чувствую, что спокойное житье на льдине окончилось, начинаются тревожные дни, надо быть к ним готовыми. За свою жизнь мы видели немало опасного. Мы большевики, и надеюсь, что сумеем победить и стихию!


Я вылез из палатки, накормил Веселого, осторожно пополз по льдине проверять хозяйство… Лыжи отброшены в сторону, засыпаны снегом. Нарты опрокинуты и скрылись под сугробом. Нарты с походным и аварийным оборудованием покрыты снежным валом.


Позвал Петровича. Он вылез из палатки, и мы вместе пошли к трещине, чтобы узнать, в каком состоянии находится гидрологическая лебедка.


На всякий случай привязали себя друг к другу веревками, взяли лопаты и пешни.


На полпути Петрович заметил новую трещину. Трудно было только разобрать, как глубоко она проходит. Петя нагнулся и сказал:


— Очевидно, под влиянием ветра льдина лопнула.


Я сунул туда лопату — она провалилась. Дальше идти не было смысла, так как каждое мгновение мы могли оказаться отрезанными от лагеря. Пока мы стояли, вода начала пробиваться сквозь трещину и заливать обломок льдины. Скоро образовались разводья, и мы поняли, что путь к гидрологической палатке отрезан.


Вернулись обратно в лагерь.


Вскоре Петрович ушел проверить, не разошлась ли трещина у хозяйственного склада.


Я очищал нарты от снега. Ветер пробирался сквозь меховую рубашку, снег проникал во все поры… Больше получаса нельзя было оставаться на улице.


Сыграл с Кренкелем в шахматы.


Женя обрабатывал материалы гравитационных наблюдений.


Временами прислушиваемся. Нашу льдину часто толкает. Невольно смотрим на барометр. Пытаемся успокоить себя тем, что давление немного поднимается.


Толчки льдины настолько усилились, что осыпается снег с боков палатки. Такое впечатление, будто мы живем в каком-то мешке, который чья-то сильная и невидимая рука основательно встряхивает.


Спим по очереди; ладо быть все время начеку!


ФЕВРАЛЬ


1 февраля


Я играл с Теодорычем в шахматы. К концу партии мы услышали сильный треск позади палатки. Решили не прекращать игры (мне казалось, что я все-таки выиграю). Когда выяснилось, что мое положение безнадежно, мы стали прислушиваться. Треск возрастал.


Я хотел пойти посмотреть, что происходит в лагере, но Эрнст сказал: «Не ходи, промочишь одежду… Я дежурный и сейчас туда отправлюсь…» Он тут же вышел, осмотрел все вокруг палатки, но ничего опасного не обнаружил.


Легли спать не раздеваясь. Треск возрастал… Мы с Теодорычем тихо разговаривали… Вскоре я услышал странный скрип в самой палатке. Разбудил Женю и Ширшова.


— Надо одеваться, — сказал я им. — Под нами скрипит лед…


Женя усмехнулся и ответил:


— Зачем одеваться?!. Это снег оседает, потому и скрипит.


Я хотел выйти из палатки, но Теодорыч опять уговорил меня остаться, сказав, что осмотрит все сам.


Тем временем Ширшов оделся и вышел из палатки с фонарем. Вернувшись, он сказал:


— Трещина проходит рядом с нами…


Петрович был абсолютно спокоен. Он сделал это сообщение тем же тоном, каким он обычно говорит «взял станцию».


Вышли из палатки. Действительно, в восьми метрах от нашего жилья виднелась узенькая трещина. Ширшов присмотрелся к ней и заметил, что края льда колышутся.


Мы постояли несколько минут, осмотрелись кругом. Пурга не успокаивалась. Метель заносила нас снегом.


Вернулись домой. Теодорыч сказал:


— Надо прежде всего попить чайку.


Обсудили план дальнейших действий. Ширшов снова отправился к трещине и вернулся с неприятным известием:


— Трещина разошлась на пять метров и прошла мимо склада…


Мы немедленно направились туда. Я пробил топором ледяную крышу, прыгнул внутрь и… очутился в воде: склад затопило. Надо было спасать все ценное имущество… Мы вытащили его из склада, отвезли на середину льдины и закрыли перкалем. Пошли вдоль трещины. Женя взял свой магнитный теодолит. Оказывается, трещина была не единственная. За дальней мачтой антенны мы увидели вторую трещину, ограничившую нас с востока. Под вой пурги наше ледяное поле, казавшееся таким прочным, расползалось на куски.


Вернулись в палатку. Теперь здесь грязно, неуютно. На полу, поверх мягких хлюпающих шкур, разостлан перкаль. С потолка свешиваются обрывки проводов, валяются размокшие книги. Лежит толстый сверток резинового клипер-бота. Мы отогреваем его, перед тем как надуть.


Эрнст завел патефон. Всегда в самые тяжелые и тревожные минуты он садится играть в шахматы или заводит патефон.


Под ударами ветра громыхает ветряк.


— Ну как ветер, не стихает? — спрашиваю я братков.


Все прислушиваются и молчат. Я говорю:


— Вот что, братки: теперь, когда будете обходить лагерь, к краю льдины не подходите. Теодорыч вчера чуть не сорвался. Если что-либо случится с кем-нибудь из вас, считайте: пропали двое; мне тогда тоже нет смысла возвращаться на землю!


Теперь нам уже ясно, что льдина треснула и разошлась на несколько частей. Мы все еще живем под надежным кровом нашей старой палатки, хотя готовимся в любую минуту покинуть ее: из-под пола наружу выступают подозрительные «озера» воды.


Наше ценное имущество мы грузим на нарты. Работаем торопливо, но стараемся захватить все до последней нитки, чтобы ничего не оставить в добычу льдам.


Днем, когда мы занимались эвакуацией складов, Женя увидел звезды. Он обрадовался и крикнул:


— Наконец-то звезды!


Шесть дней мы не могли определить свои координаты, потому что не видели никаких светил. Звезды были для нас лучшим подарком в этот тяжелый день!


Женя взял высоту. Никогда, кажется, мы не ждали результатов вычислений с таким нетерпением…


— Ну как, Женя? — торопим мы его.


Трудно было поверить полученным цифрам, но сомнений не было: за шесть суток нас отнесло больше чем на сто двадцать миль к юго-западу. Двадцать миль в сутки — вот это темпы!


Женя объявил: 74 градуса 16 минут норд и 16 градусов 24 минуты вест!


Два раза нам пришлось повторить Кренкелю эти координаты, прежде чем он решился передать их в эфир.


Итак, мы дрейфуем все дальше и дальше к югу. Наш «жилой дворец», несмотря на всю его привлекательность, уже не пользуется нашим доверием: того и гляди, льдина под нами разойдется. Поэтому решили немедленно приступить к постройке жилого дома, материалом для которого должен служить снег.


Пурга немного утихла, однако движение льдов не прекращалось… Вдруг мы заметили еще одну предательскую черную змейку: в стене кухни, примыкавшей к нашей жилой палатке. Здесь эта змейка прерывалась, уходя под палатку. Но с другой стороны палатки она возникала вновь и оттуда направлялась к ветряку.


Сомнений больше нет: льдина треснула и под палаткой!


Около полудня просветлело. А трещина под палаткой все больше давала о себе знать: казалось, что она шевелится под нами… Не дожидаясь окончания постройки снежного дома, мы решили вынести отсюда радиостанцию и все ценное имущество, разбить легкие шелковые палатки, которыми мы располагали, и временно разместиться в них.


Мы вытащили палатки, спальные мешки, одежду. В первую очередь вынесли все оборудование радио станции.


Две шелковые палатки оставили нам летчики, покидая Северный полюс. Мы разбили их около дальней мачты антенны. В одной палатке сложили одежду и спальные мешки, в другой разместили радиостанцию Кренкеля.


Наш дом опустел.


Трещина катастрофически быстро расширялась: на на метеорологическая будка оказалась уже на самом краю образовавшейся полыньи.


На противоположном берегу, на другом обломке льдины, стоит указатель ветра. Он то приближается, то снова отдаляется от нас.


Петрович приготовил байдарку.


Женя вытащил гравитационные приборы из своей обсерватории, так как ее тоже заливает водой.


Метеорологические сводки мы передали, всегда, в установленные сроки.


Я приготовил обед сразу на четыре дня: опасаюсь что скоро зальет и кухню; кроме того, в ближайшие дни я буду занят строительством лагеря, и некогда будет думать о приготовлении пищи.


Легли спать, оставив одного дежурного.


Сон был тревожный: льды продолжи ли буйствовать, все время трещали и ломались.


Вечером послал через «Мурманец» в Главное управление Северного морского пути радиограмму, в которой коротко описал бурные события дня:


«В результате шестидневного шторма в 8 часов утра 1 февраля в районе станции поле разорвало трещинами от полуметра до пяти. Находимся на обломке поля длиною 300 шириною 200 метров. Отрезаны две базы, также технический склад со второстепенным имуществом. Из затопленного хозяйственного склада все ценное спасено. Наметилась трещина под жилой палаткой. Будем переселяться в снежный дом. Координаты сообщу дополни тельно сегодня; в случае обрыва связи просим не беспокоиться».


А о страшной штормовой ночи, которую нам пришлось пережить, решил пока что умолчать. В качестве оправдания можно сослаться на радио. Эрнст экономит каждый ватт энергии и не позволяет загружать передатчик. Дополнительно сообщил в Москву только координаты: семьдесят четыре градуса шестнадцать минут северной широты и шестнадцать градусов двадцать четыре минуты западной долготы.


2 февраля


Ширшов разбудил всех:


— Трещина угрожает радиопалатке и подходит к шелковой палатке…


Мы решили дежурить по двое.


Когда начало немного светать, я переправился через трещину на базу, уложил всю одежду, горючее, продовольствие и перевез на наш обломок льдины.


Теодорыч начал налаживать связь, так как Женя провел очередные метеорологические наблюдения и приготовил сводку. Женя с Ширшовым, взяв нарты, отправились на другую базу, которую тоже отнесло от нас. Там они погрузили клипер-бот и фотопленку, перетащили все в жилую палатку.


Удалось спасти и имущество третьей базы.


Все сильно промокли.


Теодорыч осмотрел соседние льдины: везде битый лед. Немного осталось от нашего ледяного поля! Ветер оказался сильнее льда.


В полдень мы внимательно обозревали окрестности. Осмотр не дал ничего утешительного: всюду, насколько хватает глаз, мы видели битый лед; на нашем обломке мы обнаружили новые трещины, еще сократившие размеры льдины… Одна из трещин отрезала от нас дальнюю мачту антенны вместе с палаткой, которую мы вчера поставили.


Ничего не поделаешь: надо еще раз менять квартиру.


Нам, естественно, хочется возможно дольше пользоваться своим ветряком, и поэтому мы все время стремимся иметь его вблизи: ведь ветряной двигатель — это источник энергии для аккумуляторов радиостанции; без ветряка нам придется накручивать ручной солдат-мотор… Быстро собрав все свое имущество, мы перетащили его к ветряку.


Петрович и Женя отправились к лебедке, перепрыгивая со льдины на льдину. Они перенесли имущество поближе. Теперь все снаряжение нашего лагеря будем держать на нартах.


Лебедка осталась: перенести ее не удалось. Это первая в мире лебедка, с помощью которой измерялась глубина Центрального полярного бассейна, начиная от Северного полюса. Жаль, что она пропадет, но ничего не поделаешь!..


Петрович вместе с Женей опять ушли искать по соседству большие льдины. Перепрыгивая через трещины, они продвигались в северном направлении. В пути они останавливались, влезали на торосы, внимательно осматривались вокруг.


Все огромное поле, на котором восемь месяцев назад совершили посадку многомоторные воздушные корабли, раскололось на небольшие куски. Теперь здесь не смог бы совершить посадку даже легкий учебный самолет.


Женя и Петя, возвращаясь в лагерь, обнаружили ценную находку: одна из запасных баз, оторвавшаяся от нас. дрейфовала среди обломков льда. Я предложил взять оттуда все, что возможно, погрузить на нарты и притащить в лагерь. Так и сделали. Работали втроем: Петрович. Женя и я.


Эрнст наладил радиостанцию на новом месте и возобновил связь с «Мурманцем». Передав радиограмму, он запустил ветряк, чтобы зарядить аккумуляторы.


Вечером получили из Москвы телеграмму: «Ваша телеграмма доложена правительству. Все восхищены Вашим мужеством, большевистской выдержкой в столь тяжелый для вас момент. Все шлют вам горячий привет и уверены, что в героической борьбе со стихией победителем будет ваш отважный коллектив. Правительство утвердило ряд новых мер по оказанию вам большой помощи. «Таймыр» выйдет третьего с Остальцевым. «Мурманцу» поручено обязательно пробиться к вам. Срочно готовится «Ермак». Я выхожу на «Ермаке». Шмидт».


Трудно передать словами то волнующее чувство, которое охватило всех нас: мы воочию убедились, что в нашей стране принимают все меры, не жалеют сил и средств, когда надо спасти жизнь советского человека. Признаться, сейчас мы больше забеспокоились не о себе, а об экипаже «Мурманца». Конечно, такое небольшое и слабое судно, как эта мото-парусная шхуна, не сможет пробиться сквозь тяжелые ледовые перемычки. которые преграждают ему путь к нашей льдине. Но приказ нал выполнять, и моряки будут стараться пробиваться через лед. Арктика коварна, и как бы не пришлось в первую очередь спасать экипаж «Мурманца», а не нас. Но Ульянов, опытный полярный капитан, вряд ли даст поймать себя в ледовую ловушку. Поэтому, отдавая должное отваге команды «Мурманца», мы все же больше рассчитываем на встречу с такими мощными судами, как ледоколы «Таймыр», «Мурман» или «Ермак».


3 февраля


Ночью Жене удалось поймать сквозь разрывы облаков Полярную звезду, Капеллу, Вегу и Арктур. Женя сказал, что, к его удивлению, во время наблюдений звезды смещаются не слева направо, как обычно, а в обратном направлении. Что бы это могло значить?.. Трудно было предположить, что Земля вдруг начала вращаться в… обратном направлении… Потом стало ясно, что во всем виновата наша льдина: она вращалась по часовой стрелке, а вместе с нею вращались Женя и его теодолит. Тем не менее Жене удалось достаточно точно определить координаты.


Мы проснулись, когда дневные сумерки еще не начались. Женя вычислил результаты своих астрономических наблюдение. Координаты, которые он сообщил, порадовали: нас отнесло еще дальше к югу, и очень скоро мы должны увидеть солнце, так как движемся ему навстречу…


Мы сидели в палатке; на радиостоле шумел примус, вздрагивала крышка закипающего чайника. Словом, обстановка была почти совсем домашняя…


Я взял дневник и начал записывать события последних суток; их произошло немало…


Петр Петрович с утра приводил в порядок свои научные материалы, собирал все баночки с пробами, взятыми в районе Северного полюса.


В это время мы с Теодорычем занимались благоустройством лагеря. Эрнст поставил для своей антенны три мачты. Антенну пришлось натянуть под углом: размеров льдины уже не хватало, чтобы растянуть во всю длину канатик в семьдесят метров. Потом Теодорыч установил связь с «Мурманцем».


Мы приготовили четыре факела, чтобы в случае сжатия осветить свою ледовую территорию.


В этой телеграмме, отправленной в шестнадцать часов, мы сообщили: «В районе станции продолжает разламывать обломки полей протяжением не более 70 метров. Трещины от 1 до 5 метров, разводья до 50. Льдины взаимно перемещаются, до горизонта лед 9 баллов, в пределах видимости посадка самолета невозможна. Живем в шелковой палатке на льдине 50 на 30 метров. Вторую мачту антенны ставим на время связи на другую льдину. С нами трехмесячный запас, аппаратура, результаты. Привет от всех».


Петрович, движимый желанием собрать с дрейфующих баз как можно больше имущества, вскарабкался на высокий торос, который торчал на соседней льдине, и стал осматривать окрестность. Ему удалось обнаружить две базы с продовольствием и горючим, но добраться к ним было невозможно: они были отделены от нас широкими трещинами. Однако вскоре льдины немного сблизились. Мы воспользовались этим и поспешили к своим базам.


Быстро перетащили запасы продовольствия. Демонстрируя чудеса акробатики, перебрались через широкую трещину и достали нарты, которые лежали около гидрологической палатки. Нарты всегда пригодятся! Не удалось спасти только гидрологическую лебедку — очень жаль!


Стемнело. Подогрели обед. Мы все настолько устали, что у нас пропал аппетит. Попив чаю, ушли в шелковую палатку спать.


Я остался дежурить на ночь. Показалась луна. Для нас это большая радость: свет нам теперь очень нужен, так как в темноте можно провалиться в трещину.


Пообедали, пили чай с тортом.


По радио узнали о правительственных мероприятиях по оказанию помощи нам: «Таймыр» уже вышел из Мурманска; маленький «Мурманец» пробует пробиться сквозь льды, спешно ремонтируется в Кронштадте «Ермак».


Послали телеграммы семьям, чтобы родные не беспокоились, а то еще, чего доброго, они начнут думать, что мы здесь погибаем…


Мы не беспокоимся ни о себе, ни о своих семьях… Мне вспоминается трагическая запись капитана Скотта, который, возвращаясь с Южного полюса, мучительно думал: кто обеспечит его семью, если он погибнет? У нас нет таких мыслей: о нас заботится весь советский народ, наша партия, наше правительство.


В полдень я вышел из палатки и не удержался от радостного восклицания:


— Солнце! Наконец-то!


У горизонта сквозь туман просвечивал долгожданный красный диск. На оранжевом фоне — яркая заря. Резко выделяются зубчатые груды торосов.


Эрнст и Женя заулыбались, вылезая из-под меховой одежды, которую они старательно сортировали.


Теодорыч взглянул на нас и удивился:


— Какие вы все страшные, измученные, желтые!.. В темноте это было незаметно… Интересно знать, на кого я сам похож?..


К нам надвигалась пурга. О ее приближении мы узнали по барометру и по беспокойному поведению Веселого.


Мы уложили наше хозяйство на нарты, чтобы быть готовыми к мгновенной эвакуации.


Женя и Петр Петрович уложили всю свою научную аппаратуру, которую обязательно надо спасти, результаты научных наблюдений, пробы воды и баночки с «живностью» на специальные нарты, укрыли и увязали их. Затем Петя отправился за бидоном с колбасой. Он преодолел три трещины, перепрыгивая с одной льдины на другую.


В честь появления солнца мы выпили по рюмке коньяку, закусили тортом. Все очень устали и поэтому решили хотя бы немного поспать. Кренкель остался дежурить по лагерю.


Выйдя на улицу, я заметил между льдами нерпу. Выстрелил в нее, но промахнулся… Этот промах я отнес за счет винтовки. Взял лист фанеры, укрепил его и начал пристреливать оружие.


Объявил браткам: как только будет свободный час, пусть сдают зачет по стрельбе на снайпера; патронов у нас много. Это сообщение вызвало особенный восторг Петровича, который готов стрелять в любую минуту.


Слушали «Последние известия по радио». В передаче много говорилось о нас.


Правительство с большим размахом развертывает операции по снятию нас со льдины.


Председателем правительственной комиссии назначен Анастас Иванович Микоян. Задание этой комиссии закрыть нашу станцию, закрыть без потерь. А что это произойдет именно так, мы ни минуты не сомневаемся. Советское правительство имеет возможность направить в Арктику быстро и организованно корабли и самолеты, лучших полярных моряков и летчиков. Спасение четырех советских людей, терпящих бедствие на льдине, рассматривается как государственное дело. Так разве можно сомневаться в том, что мы не будем оставлены на милость волн Гренландского моря. Мы продолжаем спокойно работать на обломке нашей льдины.


4 февраля


Ночь прошла тихо, без толчков.


Теодорыч хорошо зарядил аккумуляторы для радио и научных работ.


Завели патефон. С удовольствием слушали музыку. Протерли мокрой тряпкой лица и как-то посвежели.


Нас изнуряет пурга, потому что при этом на улице одежда быстро мокнет, а сушить ее негде.


Все же мы отправились на одну из соседних льдин, где остался технический склад. По дороге перепрыгивали через трещины. Выбрали со склада все вплоть до мелочей и привезли на нартах в лагерь. Теперь он напоминает своим видом цыганский табор: все наше хозяйство уложено на нартах.


Льдина, на которой мы живем, уже треснула в трех местах. По краям ее тоже обнаружились трещины, и мы думаем, что скоро останемся на еще меньшем обломке…


За связь с материком мы спокойны: она находится в руках такого замечательного радиста, как наш Теодорыч.


Целый день работали с Эрнстом, приводя все в порядок. После каждого путешествия на соседние льдины, где у нас еще осталось горючее, мы возвращались в палатку и заводили патефон. Эрнст напоминал мне об этом обычной фразой:


— Отведем душу, что ли?..


По радио мы узнали, что рабочие завода имени Орджоникидзе решили в кратчайший срок отремонтировать «Ермак».


У нас очень скудные запасы энергии в аккумуляторах, мы устали, измучились, но все же решили послать небольшие корреспонденции в газеты: надо успокоить всех, кто в эти дни беспокоится за нашу судьбу. Мы написали, что у нас все в порядке, что мы живем нормально и продолжаем свои научные работы.


Обедали еще в старой палатке, но хозяйство держим наготове: после обеда выносим из палатки всю посуду и примусы.


Как только стихнет ветер, построим себе снежную хижину. Изыскиваем место для этого строительства. Теперь для нас проблема площади приобретает особую остроту. Совсем недавно мы были богачами: в нашем распоряжении имелись огромные ледяные пространства. Теперь мы обеднели и дорожим каждым метром нашей льдины.


Порывы ветра доходят до двенадцати баллов. Нашу шелковую палатку сильно трясет. Нарты с грузами каждый час приходится перетаскивать на новое место, укрывать от снежных заносов. Пока что мы спим еще по-прежнему в старой палатке, но пора уже ее покидать.


Температура воздуха — одиннадцать градусов холода. После морозов, которые мы пережили (они доходили до сорока семи градусов!), это для нас легкий климат.


Эрнст перехватил в эфире из сводки газетных сообщений текст телеграммы, посланной из Главсевморпути капитану «Мурманца» Ульянову, и, когда у нас настала короткая передышка в борьбе со стихией, зачитал нам ее:


«Правительство поручило мне передать Вам задание обязательно дойти до лагеря Папанина, спасти героев — снять их со льдины. Вложите все силы в выполнение этого исторического задания. Доносите о продвижении каждые шесть часов. Шмидт».


Позавчера я записал в дневнике о наших опасениях относительно «Мурманца». За прошедшие сутки мы не раз обсуждали это задание и пришли единодушно опять к старому мнению: эта задача не под силу маленькому «Мурманцу».


5 февраля


Шторм продолжается. Мы установили для себя выходные дни, так как боимся полного изнурения. А в такое время, которое наступило у нас, требуется много не только моральных, но и физических сил.


Дежурный по лагерю Эрнст; он все время следит за трещинами. Новых толчков не было.


Проверяя состояние лагеря, я зашел в нашу старую палатку, где мы спокойно провели долгие месяцы. В ней скопилось много воды.


Нас окружают большие разводья. Наш обломок льдины представляет собой островок; у краев ледяного поля появились даже волны.


На завтрак были икра, масло и чай.


В полдень начало рассветать. Я расчистил от снега тамбур в старой палатке. Мы так привыкли к ней, так уютно было здесь в течение восьми месяцев, что жаль обжитого места…


Вокруг нас появляется все больше воды. Накачали воздухом второй клипер-бот.


Завели патефон и в течение двух часов слушали музыку, забыв о тревожной обстановке, ледяных трещинах и штормах.


Я прилег, но не мог уснуть.


Братки устроили парикмахерскую: побрились, протерли мокрой тряпкой лица и стали неузнаваемы. Мы уже не мылись и не брились больше месяца… Хорошо, что в такие тревожные часы наши братки занимаются своим туалетом: это укрепляет.


Ширшов и Федоров отправились на разведку, чтобы найти путь к льдинам, на которых остались наши хозяйственные базы. Как только утихнет пурга, мы перевезем наше хозяйство к палатке.


Сквозь метель иногда видны очертания наших баз.


Показалась луна. Она стала еще меньше, но освещает хорошо. Пользуясь лунным светом, я осматривал лагерь. Ходил по льдине, ощупывал трещины. Теперь нашим постоянным девизом стала фраза: «Смотри и смотри!..»


Кренкель оступился и чуть не сорвался со льдины в воду. Я еще раз строжайше приказал всем не подходить близко к краю льдины и повторил: если кто-либо из ребят погибнет, то мне возвращаться на материк будет невозможно.


В лагере шумно: завывает ветер, трещит палатка, свистит антенна.


Федоров подсчитал: за шестьдесят восемь часов наша льдина прошла сорок четыре мили на юг и двадцать миль на запад.


В Москве, очевидно, не поверят, что льдина движется с такой большой скоростью.


6 февраля


Сегодня — день крупных событий.


Нас разбудил Кренкель: он дежурил.


Начиналось торошение: льдины с треском и скрипом бились друг о друга. По краям нашего крохотного обломка вырастали ледяные валы. Они состоят из кусков снега и тонкого льда, образовавшегося в трещинах. Ближайший вал появился рядом с нами, в десяти метрах от палатки.


Кренкель при каждом ночном обходе внимательно рассматривал края нашей льдины: мы опасаемся, что дальнейшее сжатие может окончательно разломать ее… Трещины между движущимися льдинами расширяются.


Мы наблюдали интересное зрелище: отдельные части лагеря то приближались к нам, то отходили обратно. Мы видели, как вблизи проплывали продовольственные базы, отрезанные от нас широкими полыньями. Один раз к нам приблизилась на расстояние полукилометра гидрологическая лебедка, которую мы совсем было потеряли из виду. Хотели достать ее, но не успели: лебедку опять отнесло в сторону.


Зато нам удалось спасти керосин с одной базы. Правда, для этого пришлось проявить большую ловкость. Зевать нельзя было: упустишь минуту — и льдина с базой умчится в сторону.


Кажется, в таком разреженном льду к нам сможет подойти любой ледокольный пароход: разводья очень велики.


На другие льдины мы нынче не перепрыгивали, так как опасались, что нас унесет и отрежет от лагеря. Так случилось с Веселым: он прыгнул на соседний обломок, который тут же унесло быстрым течением; с трудом мы спасли любимого пса.


Строим снежный домик, воспользовавшись тем, что ветер стих.


Решили перебросить на наш обломок имущество с плавающих баз. Приготовили клипер-бот.


Петрович снова проверил байдарку.


Послали в Москву подробную информацию об обстановке в лагере.


Надвигается туман. По краям нашего ледяного обломка мы поставили черные флажки. Это для дежурных, чтобы они не провалились в воду, когда будут ходить по лагерю.


Договорились друг с другом, что спать будем не раздеваясь. По крику дежурного «Сжатие!» все немедленно должны вскочить и выбежать из палатки.


Легли спать очень поздно.


В лагере остался дежурить Кренкель. Он подошел к трещине и испугался: там плавал лахтак; заметив человека, морской заяц с шумом нырнул.


7 февраля


Опять свирепствует пурга.


Ночь была напряженная. Все спали не раздеваясь. Повторилось сжатие. Ветер усилился. Льдина под нами все время колеблется.


«Таймыр» прошел уже треть пути к нам. Сейчас он лежит в дрейфе.


«Ермак» готовится к выходу в море.


Женя подсчитал: мы прошли за сутки семнадцать миль к югу. И это при слабом ветре! Стало быть, здесь сильное течение.


Лед сейчас сплотился, но не торосится. Мы воспользовались этим и снова увеличили свои продовольственные ресурсы: подвезли три бидона с одной из баз, случайно подошедшей к нам.


Мы снова сидели в своей старой палатке. Шумели примусы, из кастрюль валил пар. Я варил обед… С трудом усаживались, подкладывая под себя куски перкаля, старые рубашки. На полу палатки вода, ходить можно только в калошах.


Эрнст сейчас сидит в радиопалатке. Через несколько минут он должен прийти. Мы высказываем желанное предположение: быть может, ему удалось послушать Москву?..


Мы знаем, что «Таймыр», идущий к нам, борется с жестоким штормом. «Мурманец» пробирается в тяжелых льдах где-то около острова Ян-Майен. Слыхали, что ленинградские рабочие сказочно быстрыми темпами ремонтируют ледокол «Ермак»… Страна идет к нам на помощь! Мы очень взволнованы этим. Хочется сказать нашим друзьям на Большой Земле:


— Не беспокойтесь! Мы продержимся!


Давление барометра падает. Ветер крепчает. Видимо, нам снова предстоит пережить довольно неприятные часы.


Я думаю, что радиостанцию надо погрузить на нарты; пусть Кренкель работает у нарт, а то во время сильного сжатия ему не успеть собрать и уложить радиостанцию, и она может утонуть. Радиостанцию мы оберегаем больше, чем самих себя.


Конечно, вокруг нарт нам придется построить домик из снега. Сделаем тонкие стены, чтобы в случае тревоги их можно было легко пробить ногой и вытащить станцию.


Согнувшись в три погибели, сквозь маленькую дверцу ползет длинный Эрнст. Долгополая его малица подвязана куском веревки. Войдя в палатку, он прежде всего приближает к примусам руки, чтобы согреть озябшие пальцы. Бедняга Эрнст больше всего страдает от мороза: ему приходится работать на ключе голой рукой.


После обеда дежурил у трещины. Думал, что к нам подплывет нерпа или лахтак… Мимо меня проследовали обломки льдины, на которых были лопаты и пешни. Кренкель заметил, что это остатки аэродрома.


Нагрузил две нарты продовольствием. Теперь у нас имеется трехмесячный аварийный запас. Все-таки мне кажется, что этого мало. Но где же взять продовольствие?.. Оно на базах, унесенных обломками льдины.


Петрович и Женя взяли легкие нарты, веревки и ушли искать наши базы. Кренкель уговаривал меня не пускать их. Я подумал и сказал:


— Отправляйтесь, но не дальше чем за полкилометра.


Они нашли одну базу, достали три бидона и, перепрыгивая со льдины на льдину, притащили их к нашему лагерю. Один бидон я распечатал, так как надо снова готовить обед на несколько дней вперед.


Когда сели на нарты отдыхать, Петрович вынул револьвер, поставил вдали бутылочку и стрелял в нее до тех пор, пока не разбил.


Усиливается ветер. Скорость его доходит до восемнадцати метров в секунду. Начинается пурга.


Кренкель связался с «Мурманцем» и передал результаты наших метеорологических наблюдений.


«Мурманец» зажат во льдах. Как далеко он, маленький черт, забрался!


Уже седьмые сутки мы ведем кочевой образ жизни. Но дальше так продолжаться не может: надо строить постоянное жилье.


Чтобы спрятаться от ветра, забрался в спальный мешок. Сразу согрелся, стало хорошо… Ветер трепал шелковую палатку. Как только утихнет пурга, мы начнем строить снежную хижину.


Хорошо, что лед ведет себя спокойно и все свое внимание мы можем обратить на борьбу с ветром. А борьба эта нешуточная! Пурга упорно хочет лишить нас крова. Тонкая шелковая спальная палатка неожиданно превращается в огромный пузырь, стремящийся оторваться от льдины. Более прочная парусиновая палатка радиостанции тоже совсем расшаталась. Надутые воздухом пухлые клипер-боты временами подпрыгивают на льду. Они наверное бы улетели далеко от нас, если бы мы заранее не привязали их к кольям, вбитым в снег.


8 февраля


В час ночи я принял дежурство от Жени. Забравшись в спальный мешок, он крепко уснул, несмотря на вой бури.


Шторм разыгрался жестокий. Порывами ветра несколько раз перевернуло груженые нарты. Казалось, вот-вот унесет от нас палатку с радиостанцией…


Дежурство было беспокойное: много раз я ставил на место нарты, укреплял радиопалатку.


Эрнст сменил меня. Я стащил с себя малицу и только собрался залезть в спальный мешок, как раздался полный тревоги голос Теодорыча:


— Скорее, на помощь!.. Шторм ломает радиопалатку!..


Я первым вскочил на ноги, схватил малицу, выбежал из палатки, но ветер вырвал ее из моих рук и повлек к трещине; я едва успел догнать ее. Надевая малицу, бегом бросилсй к Теодорычу. Подоспел и Женя. Лежа или на коленях (ветер валил с ног), мы вдвоем с Женей удерживали вырывавшуюся из рук парусину, пока Эрнст не забрался внутрь палатки и не сложил оборудование радиостанции. Когда он вылез, мы выдернули последние крепления, и палатка перестала существовать.


На края трепетавшей парусины мы навалили тяжелые баулы, тюки, ящики.


В эти минуты казалось, что сила ветра достигла максимума, какой только возможен…


До рассвета было еще много времени.


Петр Петрович, обойдя льдину, заявил, что новых трещин и торосов пока нет. Мы пошли отдохнуть в свое старое жилье.


Женя попробовал заснуть в шелковой палатке, скорчившись в малице, но это не удалось: снег, насыпавшийся в его малицу, растаял. Отчаявшись заснуть, Женя принялся за починку одежды. Он сказал, что нас опять унесло далеко на юг; доказательство этому довольно ранний рассвет.


Мы вышли из палатки: действительно, становится светло. С появлением дневного света мы немного оживились.


Ветер, кажется, пошел на убыль. Мы принялись подсчитывать наши убытки… Радиопалатка сломана. В спальную палатку ветер наносит мокрый снег, и она, очевидно, не продержится даже и до вечера. Нарты, нагруженные одеждой, свалились и перевернулись набок.


Решили начать постройку снежного домика. Сегодня мы обязательно должны переселиться в новое помещение.


Вооружились инструментами: лопатами, пилами, пешнями. Начали выпиливать из снега кирпичи. Работа закипела. Мы с Кренкелем резали кирпичи, а Петрович и Женя возводили стены. Когда мы закончили укладку стен, на улице стало уже гораздо светлее.


Предварительно мы начертили на снегу проект будущего дома. И твердо осуществляли этот план. Часть будущего помещения отводится под спальню. Она представляет собой лежанку, сделанную из снега во всю ширину дома. Остальная часть — пол и стол, сделанные тоже из снега.


Когда стены были сооружены, мы положили сверху шесты и палатки, покрыв их кустом парусины. Это был потолок. Входное отверстие закрыли куском перкаля. Вот и все нехитрое устройство нового «снежного дворца»…


Когда стало еще светлее, Эрнст вдруг взволнованно закричал:


— Земля, земля!.. 


Мы повернулись в ту сторону, куда он указывал, и увидели высокие горы. В первый раз девятимесячного дрейфа перед нами, хотя и далеко, была твердая почва, виднелись острые шпили гор Гренландии. Мы закричали «ура!».


С этой минуты все наши разговоры и мысли вращались вокруг Большой Земли. Как хочется сейчас пощупать родную землю, постоять на ней! Жаль, что нынче пасмурный день и берега Гренландии видны недостаточно отчетливо.



Ветер утих. После пережитых треволнений снежный домик казался нам удобным и необычайно просторным дворцом. Мы поужинали, не переставая восхищаться своим новым жилищем.


Пора было спать. Перед долгожданным отдыхом Женя вышел из домика и еще раз сделал астрономическое определение. Сквозь тонкие облака просвечивала луна. Лунный свет озарял торосы, окружавшие нашу льдину.


Мы слегка закусили перед сном и стали забираться в спальные мешки.


Женя остался дежурить. Он вышел и не успел пройти нескольких шагов, как ясно различил впереди трех медведей. Легким пинком он разбудил Веселого. Встрепенувшись, собака бросилась к медвежьей компании и залаяла.


— Дмитрич! Ребята! Вылезайте!.. Медведи к нам пришли! — крикнул Женя.


Эрнст не поверил и сердито откликнулся:


— Ладно, ладно… Отстаньте!..


— Да скорее сюда! Честное слово, медведи! — убеждал Женя.


Я выскочил из домика в одних меховых чулках. Действительно, медведи были близко…


Наши винтовки, как всегда, стояли заряженными у входа. Женя протянул мне одну из них, шепча: «Стреляй, стреляй…» Несколькими выстрелами я убил всех трех медведей.


Веселый остался цел и невредим, хотя он все время путался среди медведей, мешая мне стрелять.


Это была первая удачная охота за девять месяцев.


Мы с Женей до часу ночи провозились с медведями: снимали с них шкуры. Эрнст в этой работе не мог участвовать: ему предстояло вести ночные метеорологические наблюдения и передать сводку по радио. Мы ему не разрешили пачкать руки.


Все очень радуемся удачной охоте: у пас будет свежее мясо; давно мы его не ели!


Итак, сегодняшний день полон необычайными событиями: шторм стих, мы увидели землю, построили себе снежный дом, убили трех медведей…


Жаль только, что нет уверенной радиосвязи с материком. Представляем себе, как о нас там беспокоятся! Но утром мы обязательно наладим радиостанцию, сообщим, что живы, здоровы и продолжаем научные работы.


Получили сообщение, что вчера из Мурманска вышел в море и направился к нашей льдине ледокол «Мурман». Им командует опытный полярный капитан, потомственный помор Иван Федорович Котцов. На борту «Мурмана» находятся два легких самолета: лыжный Р-5 летчика Черевичного и амфибия Ш-2 летчика Карабанова.


9-10 февраля


Второй день стоит прекрасная погода. Ночь прошла спокойно, тихо. Светит луна, льды при лунном освещении блестят. Хорошо видны звезды.


Женя сообщил нам новые координаты нашей станции: 72 градуса 6 минут северной широты и 19 градусов 30 минут восточной долготы.


За двое суток мы прошли пятьдесят семь миль. Кто бы мог подумать, что льдину будет так быстро нести?!


Ночью по лагерю дежурил Женя. Теперь его сменил Петрович.


Пользуясь хорошей погодой, устраиваем наш лагерь. Вчера Эрнст и Петрович прочно привязали к нарте всю радиоаппаратуру; передатчик, аккумуляторы и распределительные щиты закреплены в рабочем положении. Теперь, чтобы передвинуть радиостанцию на другое место, не нужно разбирать ее и делать переключения.


Женя и Петя перевезли с обломков льдин, оторвавшихся от нашего поля во время сжатия, еще два бидона. Теперь на льдине собран почти пятимесячный запас продовольствия и горючего.


Лед по-прежнему в покое. Трещины покрылись молодым ледком, который понемногу скрепляет все льдины в одно целое.


Еще резче и отчетливее видны горы Гренландии. Когда смотришь в бинокль, хорошо вырисовываются отдельные скалы и ледяные обрывы.


Нынче фотографировал лагерь.


Построили снежный домик для радиостанции: работать на ветру Эрнсту было бы тяжело. В домике свободно умещается нарта с радиоаппаратурой. Нарту легко можно вытолкнуть из домика, разломав переднюю стенку, сложенную из очень тонких снежных плиток. Женя снова занялся своими магнитными наблюдениями.


Обедали очень сытно. Сидели на лежанке в снежном доме, вдыхая аромат жаркого из медвежатины. Я приготовил большую кастрюлю, думал, что хватит дня на три. Но ребята все время просили:


— Мне, Дмитрич, побольше дай!.. Добавь еще!.. Мне полную!..


С наслаждением все ели свежее мясо, и вскоре кастрюля опустела…


— Да, у тебя медвежатина вкусная, — сказал Петр Петрович.


— Какой же ей быть? — спросил я.


— Понимаешь, в 1935 году на «Красине» нас постоянно кормили медвежатиной, и она мне опротивела… А у тебя хорошо получилось, — объяснил Ширшов.


Похвала Петровича меня порадовала: никогда не ожидал, что из меня выйдет хороший повар.


Температура воздуха — девятнадцать градусов мороза, в домике — двенадцать градусов мороза. Это, конечно, холодновато, но зато наша одежда не мокнет от сырости. Влага нас совсем извела: негде сушить меховые костюмы.


Давление барометра поднимается, и это подбадривает: может быть, природа решила дать нам небольшую передышку.


Я объявил Петровичу, что, выполняя свое давнишнее обещание, дарю ему шкуру с убитого медведя.


По радио нам сообщили, что «Ермак» вышел на кронштадтский рейд, устраняет девиацию, а вечером отправится в плавание… Неужели наша льдина скоро окажется в таком районе, что «Ермак» сумеет подойти к нам? Впрочем, и самолетам здесь некуда садиться: площадки нет, одни только ледяные обломки!


Петрович говорит, что льды начинают смерзаться. Может быть, образуется большое ледяное поле и удастся расчистить его под аэродром?.. Однако нам четверым это очень трудно сделать.


Лед продолжает смерзаться. До самого горизонта не видно воды. Вся ледяная масса дрейфует без толчков.


Женя подсчитал наши новые координаты и сказал:


— Прошли еще десять миль!


Ночью дежурил Петрович. Ярко светила луна. Была такая хорошая видимость, что Ширшов даже различал берега Гренландии. К концу ночи Петровича сменил Кренкель. Вскоре поднялся и я, приготовил завтрак.


Кренкель вызывал по радио ледокольный пароход «Таймыр». Мы рады, что к нам приближается советский корабль: может быть, при посредстве его радистов нам удастся улучшить связь с материком. С «Таймыра» сообщили, что судно находится в полосе сильного шторма, лежит в дрейфе. На корабле решили при первой возможности спустить самолет на льдину и начать полеты к нам в лагерь.


Теперь мы регулярно будем держать связь с «Таймыром» до подхода «Ермака». Теодорыч не может работать со всеми судами: у нас очень небольшой запас электроэнергии. К тому же Эрнсту приходится работать на воздухе: каждые десять минут он уходит согревать свои окоченевшие пальцы. Если же он забывает своевременно это сделать, ему потом приходится долго оттирать руку.


Кренкель слушал московские радиостанции: синоптики обещают нам хорошую погоду. Но длительный штиль нас тоже не устраивает: без ветра не работает ветряк, а от него зависит радиосвязь.


Когда после работы мы вернулись в наше жилище, то увидели, что на спальных мешках появился толстый слой инея: это опять от нашего дыхания.


Играл в шахматы с Петровичем и Кренкелем. Хотя очень холодно и коченеют пальцы, все же сыграли две партии.


Женя сделал астрономическое определение, я помогал ему: отсчитывал на хронометре.


Лег спать. Разбудил меня Кренкель. Он снова слушал Москву и узнал, что «Ермак» форсированным ходом движется к нам.


Женя и Петрович искали посадочную площадку для самолета. Они ходили на лыжах в юго-западном направлении. Лед на трещинах уже настолько окреп, что свободно выдерживает тяжесть двух человек. Подвижек льда не обнаружено.


Через каждые полкилометра Женя и Петрович залезали на высокий торос и тщательно осматривали местность вокруг. Возле одной ледовой гряды они заметили ровную площадку. Матово-белые пласты отчетливо выделялись среди разломанной ледовой поверхности, отражающей солнечные лучи в гранях ледяных плит.


Вскоре ребята были уже на площадке. Я думаю, что это большая полынья, недавно затянутая молодым, сравнительно тонким льдом. Ни одна снежная заструга не нарушает идеально ровной поверхности. Толщина льда здесь не менее тридцати сантиметров.


Женя и Петрович обрадовались находке, вышли на середину поля и измерили его шагами во всех направлениях.


Мы полагаем, что легкие самолеты, имеющиеся на «Таймыре», смогут сесть на такую площадку. Это очень хорошо?


Обратно ребята возвращались другим путем, чтобы осмотреть район, прилегающий к лагерю с востока. Однако лучшего поля они так и не нашли.


11 февраля


При абсолютном штиле мы прошли на юг восемь миль.


Женя приготовил какао и подогрел гречневую кашу. Все мы плотно позавтракали.


Снова нет связи с «Мурманцем». Это нас тревожит. Может быть, с ним что-нибудь случилось? Он вел себя во льдах весьма смело, забирался в глубь ледяных полей далеко от кромки. Для деревянного бота это небезопасно.


Кренкель занялся осмотром и ремонтом ветряка: чистил щетки, кольца, крылья. После этого мы вдвоем с Эрнстом пошли осматривать льды в нашем районе. Картина изумительная. Мы разглядывали отдаленную панораму сурового скалистого берега Гренландии, покрытого ледниками, увидели огромные смерзшиеся куски льда, словно прошедшие сквозь гигантскую мясорубку. Будет хорошо, если льдина подойдет поближе к берегу: мы сможем сфотографировать горы Гренландии.


Когда вернулись в лагерь, Эрнст связался с радиостанцией «Таймыра». К этому времени вернулись с разведки Женя и Петя. Они тоже восторгаются арктическими пейзажами.


Датская радиостанция снова предложила нам свои услуги, но Кренкель поблагодарил и отказался.


Все время падает давление барометра. Недолго нам пришлось отдыхать: скоро, очевидно, задует ветер.


Я сыграл в шахматы с Петровичем и сел писать дневник. При морозе в двадцать два градуса трудно держать карандаш в руке, но я заставляю себя: надо быть крепким до конца и записывать все события.


По радио сообщили, что кинооператоры выехали в Севастополь для съемок жизни и быта моих родных — отца и братьев. Сохранились ли еще трущобы, в которых протекло мое невеселое детство. Ведь в Севастополе, как и по всей нашей стране, идет большое строительство… Кинооператоры выехали также в Днепропетровск — на родину Петра Петровича.


Луна начала прятаться от нас: облака закрывают ее. Это вызывает досаду, потому что без луны нам трудно работать. На материке говорят, что луна нужна только для влюбленных. Но нам здесь она нужна еще больше.


12 февраля


Ночь прошла при полном штиле. Утром Теодорыч поднял всех криком:


— Огонь на горизонте!


Я сомневался в правильности его открытия, но все же вылез из мешка. Дело в том, что такие «огни на горизонте» смущали нас уже раза три, и всегда оказывалось, что это близкие к горизонту звезды, случайно выглянувшие в прорывах облаков.


— Не могут же звезды гореть полтора часа на одном месте! — убеждал меня Эрнст. — Я этот огонь давно уже вижу, но все сомневался, не хотел будить… Посмотри, Дмитрич: по-моему, это прожектор «Таймыра»…


Петрович и Женя проснулись. Мы вылезли из палатки и увидели на востоке огонек. Женя навел на него теодолит и подтвердил:


— Это не звезда!


До сих пор мы представляли себе корабли, идущие к нам, лишь точками на карте. Как приятно было теперь увидеть свет прожектора!


На «Таймыре» будто почувствовали наше настроение и начали водить прожектором по горизонту.


Эрнст сообщил по радио на ледокольный пароход, что мы видим его огонь. На «Таймыре» наше сообщение вызвало всеобщее ликование…


— У нас очень хороший корабль, очень крепкий, — говорил нам по радиотелефону капитан «Таймыра». — Я надеюсь подойти к вам поближе. До скорого свидания!..


Мы условились с «Таймыром», что вечером зажжем факел, а на корабле ответят нам прожектором.


Я пошел с Кренкелем на высокий торос, рассчитывая увидеть дым «Таймыра». Петровичу и Жене дали задание: идти в противоположном направлении… Но дыма мы не увидели.


«Ермак», как сообщили нам по радио, пробивается сквозь льды Финского залива.


Я готовил обед на примусе, но горелка плохая. Поэтому свое кулинарное дело я закончил на паяльной лампе… За обедом согрелись и успокоились, а то от холода всех трясло.


Как было условлено с «Таймыром», я зажег огонь: привязал ракету к железной трубе; Петрович пошел на самый высокий торос — наблюдать, когда «Таймыр» зажжет прожектор. Долго ждать не пришлось: на горизонте ярко вспыхнул огонь.


Нас слепил магний; ракета болталась на шнурке, привязанном к шесту; я крутил шест над головой, и яркое пламя, гудя, рассыпало потоки искр… «Таймыр» видел наши сигналы хорошо.


Так прошла первая световая беседа с первыми советскими людьми, пришедшими к нам на помощь.


Вечером слушали «Последние известия по радио». Мой отец и братья собираются приехать в Москву встречать меня. Долго пили чай и говорили о дальнейшей жизни на льдине. Настроение у всех за чаепитием было хорошее, бодрое.