![](/img/21.png)
Библиотека | Раритеты
Путешествие по северным берегам Сибири и по Ледовитому морю
Часть первая
Врангель Фердинанд Петрович
Глава первая
Историческое обозрение путешествий по Ледовитому океану, между Карским морем и Беринговым проливом, до 1820 года. – Состояние карт в то время. – Назначение отряда к северо-восточным берегам Сибири.
Обширное пространство земного шара, заключающееся между Белым морем и Беринговым проливом, почти на 145° долготы, по матерому берегу северной Европы и Сибири, открыто и описано россиянами. Все покушения мореплавателей других народов проникнуть Ледовитым морем из Европы в Китай или из Великого океана в Атлантический ограничены на запад Карским морем, на восток – меридианом мыса Северного. Непреодолимые препятствия, останавливавшие иностранцев в дальнем плавании, преодолены нашими мореходцами. Они более привыкли к суровости климата и пользовались всеми средствами, которые представляла им смежность с Россией Сибири, уже покоренной.
В первые времена таковых предприятий соотечественники наши были побуждаемы к этим многотрудным путешествиям надеждой на прибыльную торговлю с прибрежными жителями страны, обильной драгоценной рухлядью. Впоследствии с одобрения правительства военнослужащие отправлялись на кочах вдоль морского берега и сухопутно к устьям больших рек, в море впадающих. Цель их предприятий состояла в том, чтобы покорить жителей этих стран и собрать с них подать (называемую «ясак») звериными кожами; потом правительство неоднократно отправляло разные отряды, для того только, чтобы описать берега уже известные и искать новые.
Желая представить обозрение последовательного открытия и описей берегов Ледовитого океана от Карского моря до Берингова пролива, не буду описывать неудачного плавания англичан Пита и Джекмена в 1580 году, блуждавших по Карскому морю среди льдов, без пользы для географии того края; плавания адмирала Ная, в 1594 году, который полагал, что находится при устье реки Оби, когда был в губе Мутной, что в Карском море; плавания семи судов в 1595 году, под начальством того же Ная, еще с меньшим успехом, нежели в первом путешествии; покушения Босмана в 1625 году, остановленного льдами почти при самом вступлении в Карское море. Этими предприятиями весьма мало приобретено сведений о Карском море, и даже самые пределы его остались неописанными.
В то время берега от Белого моря до реки Оби были уже известны россиянам. Ладьи их (в последней половине XVI столетия) ходили из Белого моря и реки Печоры через Карское море до рек Оби и Енисея. Иногда они совершали этот путь морем, но обыкновенно перетаскивали суда через волок между Карским морем и Обскою губою, входили в реку Мутную, впадающую в Карское море, поднимались вверх по этот реке бечевою восемь суток и достигали двух озер, в окружности от 10 до 12 миль. Там выгружали свои суда и перетаскивали через перешеек шириною около 200 сажен в озеро, называемое Зеленым, из которого течет в Обскую губу река Зеленая. Сею рекою достигали реки Оби. Плавание из Архангельска к Оби морем продолжалось от трех до четырех недель, а из Оби в Енисей – две или три недели[20].
Сибирская летопись сохранила известие о первом сборе ясака с енисейских самоедов в 1598 году, по повелению царя Федора Иоанновича, отправленным нарочно для этого из Тобольска Федором Дьяковым. Для надежнейшего распространения и утверждения в Сибири российских владений заложен в 1600 году при Борисе Федоровиче Годунове, в земле самоедской, на реке Тазе, новый город Мангазея, перенесенный впоследствии на реку Туруханку, где в 1607 году казаки, неутомимые в собирании ясака с кочевавших самоедов, остяков и тунгусов, построили зимовье, названное по имени реки Туруханским. Туруханкою казаки вошли в Енисей, и в 1610 году, достигнув устья этот знаменитой реки, доставили первые подробные о ней известия, последствием которых были новые предприятия.
В том же году составилось в Мангазее общество из купцов и промышленников; с двоякою целью открытий и торговли отправились они сухопутно в зимовье Туруханск, где, построив кочи[21], пошли вниз по рекам к устью Енисея и через четыре недели увидели Ледовитое, или, как тогда называли, Студеное море; здесь встретили столько льда, что должны были стоять пять недель на месте, доколе южный ветер, разогнав льды, открыл возможность выйти в море. Известно, что они достигли устья реки Пясины[22], но о дальнейших успехах этого предприятия нет никаких сведений[23].
Направление рек Тунгуски и Вилюя, которые имеют вершины свои на одном хребте и вливаются первая – в Енисей, последняя – в Лену, привело казаков города Енисейска в 1630 году к важному открытию величественной реки Лены.
Деятельным сибирским воеводам и предприимчивым исполнителям их воли, казакам, движимым и славолюбием и корыстью, это новое обретение было поводом к овладению дальнейшими странами Сибири.
В 1636 году отправлен из Енисейска на Лену казацкий десятник Елисей Буза с повелением осмотреть все реки, в Ледовитое море впадающие, и наложить ясак на прибрежных жителей. Буза с десятью казаками остался зимовать в Олекминском остроге, пригласил к себе 40 человек промышленников, или, как их в Сибири называют, промышленных, вместе с ними по наступлении весны отправился в путь, в две недели достиг западного устья Лены, откуда в одни сутки Ледовитым морем пришел к устью реки Оленека и, продолжая путь вверх по этот реке, зимовал у тунгусов, с которых собрал ясак. Весною Буза пустился с своим отрядом к реке Лене вышел на оную при устье речки Молоды. Оттуда на двух построенных им кочах предпринял он путь к Ледовитому морю, вошел в него по десятидневном плавании и через пять дней достиг устья реки Яны. Следуя вверх сею рекой, по трехдневном плавании встретил он якутов, с которых собрал богатый ясак.
На Яне Буза построил четыре коча и в следующем 1639 году пошел вниз по реке: восточным рукавом достиг к устью узкого протока, втекающего в Ледовитое море; близ этого места, у впадающей в море реки Чендоны, нашел юкагиров, живущих в землянках, собрал с них ясак и пробыл в этих местах до 1642 года.
В то же время, когда Буза в 1638 году вошел с моря на реку Яну, некто Постник Иванов открыл с горной стороны реку Индигирку, победил живших близ оной юкагиров, основал зимовье и оставил в этом месте 16 казаков: они построили два коча, по Индигирке вышли в Ледовитое море и, простирая оным путь далее, доставили первые сведения о реке Алазее.
Неизвестно, каким путем и кем открыта река Колыма. Сибирская история упоминает в первый раз об этой реке в 1644 году, когда якутский казак Михайло Стадухин на левом ее берегу, около ста верст от устья, основал Нижне-Колымское зимовье, переименованное после в острог. Стадухин доставил известие о воинственном чукотском народе и об одном большом острове на Ледовитом море. Какая-то женщина сказывала ему, что против рек Яны и Колымы находится остров, усматриваемый с матерого берега, и что чукчи с реки Чукочьей (впадающей в Ледовитое море к западу от Колымы) зимой в один день переезжают на оленях на этот остров, где промышляют моржей, возвращаясь с добытыми моржовыми головами и клыками. Стадухин также слышал о большой реке Погыче или Ковыче, будто бы впадающей в Ледовитое море к востоку от Колымы, на три дня плавания при благополучном ветре.
Последовавшие путешествия частью опровергли рассказы этой женщины: остров, который описывали Стадухину обширнейшим, является на наших картах маленьким Крестовским островом, в купе Медвежьих островов; он виден с матерого берега в ясную погоду, и жители реки Большой Чукочьей доезжают до него в один день.
Первое плавание по Ледовитому морю к востоку от Колымы предпринято в 1646 году обществом промышленников под предводительством Исая Игнатьева, родом из Мезени. Мореходцы нашли море, покрытое льдом, а между ним и матерым берегом – свободную от льдин полосу, по которой продолжали путь двое суток сряду. Войдя в губу, окруженную двумя скалами материка, увидели на берегу чукчей и выменяли у них несколько моржовых зубов. Довольствуясь открытием этот новой промышленности и, может быть, не доверяя чукчам, которых язык был им совершенно чужд, они возвратились на Колыму. Из этого поверхностного описания мы не видим, до которого именно места доходил Игнатьев; однако, судя по времени плавания, он мог быть в губе Чаун, в заливе против острова Араутана, где берег действительно горист.
Казакам и промышленникам, недавно зашедшим во вновь покоренную ими страну, но привыкшим к трудностям кочевой жизни, довольно было услышать о народе в их соседстве, еще независимом и богатом моржовым зубом, чтобы побудиться к предпринятию поисков в неизвестные места, открывавшие новое поле неутомимой деятельности. Составилось общество промышленников, к которым присоединился московского купца гостинной сотни Алексея Усова приказчик, Федот Алексеев Колмогорцев[24], и по просьбе его государев в Нижне-Колымске приказчик дал им служащего казака для соблюдения в предпринимаемом путешествии пользы казенной. Этот казак был Семен Иванов сын Дежнёв, вызвавшийся сотовариществовать Колмогорцеву, тот самый, который впоследствии обошел северо-восточную оконечность Азии.
В июне 1647 года с устья Колымы на четырех кочах отправились они в море; предположили отыскать реку Анадырь, о которой слыхали, будто она впадает в Ледовитое море, но по множеству льдов на пути возвратились без всякого успеха.
Известия, доставленные в Якутск основателем Нижне-Колымского острога, казаком Михаилом Стадухиным, об острове на Ледовитом море и о реке Погыче, как выше упомянуто, подали повод к отправлению этого казака вторично на Колыму с повелением отыскать реку и привести в подданство прибрежных жителей. Стадухин, отправляясь из Якутска в июне 1647 года, зимовал при реке Яне, и в исходе зимы 1648 года переехал на нартах к Индигирке, где построил коч, на котором вошел в Колыму.
В 1649 году Стадухин на двух кочах пошел из Колымы для отыскания реки Погычи; один коч разбило при самом выходе в море. Продолжая путь семь суток под парусом и не видя никакой новой реки, пристал он к берегу и послал людей своих узнать о ней от жителей, но и они ничего не знали. Берег состоял из крутого каменного утеса, так что не было возможности ловить рыбу; путешественники, крайне нуждаясь в съестных припасах, вынуждены были возвратиться и ничего не приобрели, кроме малого числа моржовых зубов. Невозможно определить, до какого места Стадухин доходил, но весьма вероятно, что в семь суток хотя и не беспрерывного плавания он далеко прошел Шелагский мыс, восточнее коего берега большей частью утесисты, что согласно с описанием Стадухина.
Неудача первого покушения Дежнёва и его спутников нисколько не охладила их рвения; наоборот, число охотников увеличилось до того, что на следующий же год по возвращении Дежнёва из первого путешествия, т. е. в 1648 году, снарядили семь кочей[25] для отыскания реки Анадыря. Неизвестно, что случилось с четырьмя кочами[26]; на остальных трех кочах были начальниками Семен Дежнёв и Герасим Анкудинов, а над промышленниками – вышеупомянутый Федот Алексеев.
Дежнёв был так уверен в успехе, что обещал привезти с реки Анадыра семь сороков соболей, «это золотое руно того времени, – сказано в «Сибирском вестнике», – которого домогались не только казаки и промышленники, но и многие из людей высшего состояния, и для того единственно, оставляя все выгоды службы, родства, удовольствий жизни в изобилии, стремились из России в Сибирь, отдаленную и дикую страну». К чести наших соотечественников прибавить можно, что жадность корысти, побуждая их на отважные предприятия, не ознаменовывалась бесчеловечными поступками, как ненасытная алчность к золоту испанцев в Перу и Мексике. Надежды Дежнёва исполнились, но не так легко и скоро, как он сперва предполагал. В июне месяце 1648 года отправился он в путь, не предвидя, сколько предстояло препятствий, и не помышляя, что весьма долгое время после не будет совершено подобного плавания. Дежнёву и его отважным спутникам исключительно принадлежит честь совершения морского пути из Колымы в Северный Великий океан.
Сожаления достойно, что не все происшествия этого знаменитого предприятия описаны. Дежнёв в донесениях в Якутск мало упоминает о том, что с ним случалось на море, он ни слова не говорит о препятствиях от льдов, которых, вероятно, и не встречал, ибо в другом месте напоминает, что море не всегда бывает от них так свободно. Повествование свое начинает он от Большого Чукотского Носа. Этот мыс, по замечанию Дежнёва, состоит весь из камня, находится между севером и северо-востоком, и поворачивается кругом, к стороне реки Анадыра. На русской, т. е. западной стороне Чукотского Носа, втекает в море речка Становье, близ которой чукчи устроили род башни из китовых костей. Против самого мыса лежат два острова, на которых видели чукчей с прорезанными губами и продетыми в них кусками моржовых зубов. От мыса к реке Анадыру попутным ветром можно достигнуть в трое суток и в такое же время дойти сухим путем; первый мыс от Колымы не Чукотский, а тот, который назван Святым, и для Дежнёва особенного примечания был достоин потому, что коч Анкудинова на том месте разбился, и несколько жителей взято в плен, когда они гребли на своих лодках.
В кратком, весьма недостаточном описании плавания Дежнёва не упомянуто ни о губе Чаун, ни о Колючинском острове, ни о других приметных местах, которые должны быть усмотрены на пути из Колымы до Берингова пролива. Однако описание большого Чукотского Носа, его заворот к стороне реки Анадыра, близость двух островов, дикари с прорезанными губами и продетыми в них кусками из моржовых зубов – все служит доказательством, что Дежнёв говорит о восточной оконечности Азии и что он первый прошел через пролив, до которого 30 лет после него достиг мореплаватель наш Беринг, которому приписана честь обретения этого пролива и разрешения вопроса о несоединении Азии с Америкою.
Мыс, названный Дежнёвым Святой Нос, конечно, тот, который ныне называют Шелагским мысом, ибо от Колымы к востоку этот мыс наиболее приметен по отличительной высоте и протяжению.
Бурней[27], стараясь доказать вероятие соединения Азии и Америки посредством воображаемого им перешейка около Шелагского мыса, прибегает к различным странным предположениям, а именно, что Дежнёв шел не на коче, а в шитике[28], который расшивали на одной стороне перешейка и по переносе составных частей его на другую сторону сшивали. Таким образом Дежнёв мог вовсе не огибать Шелагского мыса. Бурней в доказательство приводит путешествие Тараса Стадухина из Колымы в Камчатку; будучи не в состоянии обойти большой Чукотский Нос, он оставил свое судно и перешел пешком через узкий перешеек на другую сторону, где построил себе судно. При нынешних сведениях о берегах Чукотской земли с большей вероятностью полагать можно, что Тарас Стадухин прошел поперек этой земли там, где залив Колючинский, вдаваясь далеко внутрь, весьма сближается с вершиною губы Св. Креста, образуя довольно узкий перешеек, соединяющий гористый полуостров с западной частью Чукотской земли. Ныне известно, что к северу весь берег Сибири омывается морем, а потому мы не имеем никакого права оспаривать у Дежнёва чести совершения морского пути из Колымы в Анадыр, тем более, что он имел намерение из Анадыра в Колыму идти морем.
Обратимся к Дежнёву и его спутникам. Люди, бывшие на разбившемся у восточной оконечности Азии коче Герасима Анкудинова, перебрались на остальные два коча Семена Дежнёва и Федота Алексеева. 20 сентября на берегу дрались с чукчами, и Федот Алексеев был ранен. Вскоре после того буря разлучила оба коча, и они уже более не соединялись. Коч Дежнёва долго несло крепкими ветрами по морю, наконец, в октябре месяце, выбросило на берег, в немалом расстоянии к югу от реки Анадыра, вероятно, близ губы Олюторской. Что случилось с Федотом Алексеевым и его товарищами, увидим ниже.
Дежнёв с бывшими при нем 25-тью человеками немедленно отправился пешком для проведания реки Анадыра, отнюдь не отчаиваясь достигнуть предположенной цели. Без проводника прошел он, не прежде как через десять недель, к устью реки, в землю безлесную и необитаемую. Лишенные всех средств искать себе пропитание, не имея рыболовных снарядов и не находя диких зверей, укрывающихся в лесах, путешественники решили отправить вверх по Анадыру 12 человек, которые блуждали 20 дней и, не находя ни людей, ни пищи, большею частью от голода и изнеможения умерли; остальные вынуждены были возвратиться к стану Дежнёва. Следующего лета, 1649 года, Дежнёв с товарищами пошел[29] вверх рекою, и был так счастлив, что встретился с малочисленным поколением жителей этих мест, называвшихся анаулами, которые заплатили ему первый ясак, но впоследствии за оказанную ими непокорность были совершенно истреблены. Дежнёв основал Анадырский острог в виде обыкновенного зимовья, не переставая заботиться о том, как перейти на Колыму или послать о себе уведомление.
Между тем промышленники на Колыме не оставались праздными. Вскоре после неудачного покушения Михаила Стадухина к отысканию реки Погычи узнали, что название оной Анадыр, что устья ее по северному берегу Чукотской земли искать должно и что кратчайший путь туда лежит по горам, через которые провести их взялись пленные ходынцы – народ, покоренный казаками в 1650 году в верховьях реки Анюя. Составилось общество охотников из казаков и промышленников, получивших дозволение идти к Анадыру и объясачить тамошние народы. В 1650 году, марта 23-го, Семен Мотора, предводитель этих охотников, взял на Анюе одного старшину из ходынцев, выступил в путь и апреля 23-го соединился на Анадыре с Дежнёвым, к обоюдному удивлению. Михайло Стадухин[30] пошел вслед за Моторой, провел семь недель в пути, обошел стороною зимовье Дежнёва и действовал от него отдельно. Дежнёв и Мотора, стараясь избежать неудовольствий с завистливым Стадухиным, готовились перейти к реке Пенжине, но вместо них пошел туда Стадухин, о котором не получено никаких известий.
Дежнёв и Мотора не оставались в бездействии. Они построили суда, на которых намеревались делать новые поиски. Хотя в одном из сражений с анаулами, в исходе 1651 года, Мотора был убит, Дежнёв не унывал и летом 1652 года пошел вниз реки к ее устью и на северной стороне открыл отмель[31], на которой собирались обыкновенно моржи в большом количестве. Добыв несколько моржовых зубов, возвратился он в зимовье, считая свое приобретение достаточной наградой за все перенесенные им труды.
В 1653 году Дежнёв готовил лес для построения коча, на котором предполагал отправить в Якутск морем собранный им ясак, но недостаток в прочих необходимых потребностях и известие, что берега Чукотской земли не всякое лето бывают так чисты от льдов, как во время его плавания в 1648 году, понудили его оставить свое намерение.
В следующем году Дежнёв предпринял вторичное путешествие к вышеупомянутой мели, на которой было много моржей, и взял с собой казака Юшку Селиверстова, недавно прибывшего из Якутска с предписанием в пользу казны промышлять моржовые зубы. Селиверстов утверждал, что он и Стадухин открыли эту мель, названную Анадырской коргой, будто бы ими найденною в первое морское путешествие с Михаилом Стадухиным (в 1649 году), но Дежнёв доказывал противное. Возникшему от того между ними несогласию обязаны мы известием о знаменитом плавании Дежнёва. Опровергая утверждения Селиверстова, он приводит в донесениях якутскому воеводе разные обстоятельства своего путешествия, которые в 1736 году собраны Миллером из подлинных бумаг Якутского архива.
Дежнёв, продолжая плавание к корге, держался берега, видел коряков и между ними узнал якутку, жившую прежде с Федотом Алексеевым; она сказала ему, что Федот и Герасим (Анкудинов) от цинги умерли, многие из их товарищей убиты, а малое число спаслось на лодках, но куда и что с ними случилось, она не знала. Впоследствии открылось, что они достигли реки Камчатки, где, проживая некоторое время в большом уважении у камчадалов, пали наконец жертвами собственных раздоров, подавших корякам и камчадалам случай их убить.
После этого нет дальнейших сведений о Дежнёве, который провел 6 лет (с 1648-го по 1654 год включительно) в неутомимой деятельности, среди дикого народа, в стране, им открытой и частью покоренной. Возвратился ли он в свою отчизну или сделался жертвой своей смелости – не находим известия в сочинении историографа Миллера[32].
Каким великим опасностям подвергались простиравшие плавание по Ледовитому морю, читатели увидят из следующего в «Сибирском вестнике» помещенного описания путешествия нескольких казаков под начальством казака Булдакова.
В 1649 году Булдаков послан из Якутска на реку Колыму приказчиком. Прозимовав в Жиганске, он прошел июня 2-го 1650 года в устье Лены, но за восточным и северным ветрами, нанесшими к берегу множество больших льдин, вынужден был стоять четыре недели. По наступлении благополучного ветра отправился он под парусами в Омолоеву губу, где встретил льды, между которыми коч его был восемь дней и немало повредился. Приближаясь к островам против устья Лены, решился он пристать к одному из них; двое суток пробивались между льдинами. Булдаков, по продолжавшимся ветрам то с моря, то с берега, простояв на месте шесть дней, увидел, что море ото льда как будто очистилось, и пустился вторично в Омолоеву губу, но, к несчастью, опять попал между льдинами, которые препятствовали идти далее, а потому и пошел он к реке Лене.
При ее устье стояли восемь кочей, принадлежавших казакам и промышленникам, готовых выступить в море. Когда настал ветер с берега и море очистилось ото льда, все кочи вместе пошли к Омолоевой губе, в которой был также наносный лед; сквозь него пробивались не без затруднений. На другой стороне губы находится остров; протоком между этим островом и берегом обыкновенно хаживали кочи, но в то время проток был совершенно затерт льдом, осевшим на дно моря; путешественники с усилием разломали лед и вывели свои кочи; в этом месте встретили еще четыре коча, которые шли с Колымы на Индигирку.
Июля 15-го по выходе кочей из протока настал попутный ветер, и все суда в одни сутки достигли устья реки Яны. Здесь опять они встретили столько льда, что могли быть раздавлены, ежели бы по отлогости морского берега, препятствующего большим льдинам приближаться к нему, не оставался для них свободный путь. Следуя возле берега, они благополучно миновали Святой мыс, который по северному его положению с давних лет мореплаватели считали самым опасным местом.
На другой день Булдаков достиг Хромской губы. Она была наполнена строчными льдинами, затруднявшими плавание кочей, особенно когда от ночных морозов намерзал новый лед, которым 30 августа покрылось все море: тогда пять кочей находились недалеко от берега, на глубине одной сажени. Предприимчивый и отважный Булдаков, надеясь, что лед уже достаточно тверд, вздумал груз перетаскивать на берег; но надежда его обманула, ибо 1-го сентября, когда лед был толщиной на полпядени[33], подул с берега жестокий ветер, которым лед изломало, кочи занесло далеко в море и носило пять дней; потом ветер стих, море замерзло, и на третий день можно было ходить по льду. Тогда Булдаков послал несколько человек, чтобы узнать, как ближе подойти к берегу.
Они нашли в расстоянии на один день езды бывший с ними коч казака Андрея Горелова, стоявший во льду, и хотели перенести скарб и запас на этот коч, чтобы ближе быть у берега, но вдруг в море прибыла вода, и лед изломало; к тому же поднялся сильный ветер, которым занесло кочи, вместе со льдом, еще далее в море, и так быстро, что под парусами невозможно идти скорее. Через пять дней ветер утих, и кочи в третий раз замерзли во льду. От стечения стольких бедствий спутники Булдакова были в отчаянии и, чтобы избавиться от очевидной гибели, взяв каждый из своего скарба и съестных припасов, сколько мог везти на санях, отправились к берегу, но не избегли преследовавшего их несчастья. Лед изломало, и они вынуждены были санки свои перетаскивать с одной льдины на другую, а сами перебираться с помощью шестов и веревок. Между тем видели, как кочи их, один после другого, разбивало льдом.
Напоследок, изнуренные цингой, стужей, голодом и трудом, вышли на берег близ устья реки Индигирки и при разных бедственных случаях продолжали путь вверх по ней, до Уяндинского зимовья, где нашли себе успокоение от болезней и трудов и провели всю зиму.
Два года после плавания Булдакова, т. е. в 1652 году, на место его начальником острога на Колыму послан пятидесятник Иван Ребров. Ему в особенности предписано с подробностью осведомиться о большом острове, который, по донесению Михайла Стадухина, находится на Ледовитом море. Миллер не отыскал в Якутском архиве никаких доказательств о существовании этого острова и говорит, что рассказы Стадухина были совершенно забыты, доколе наконец в 1710 году, февраля 20-го, Якутская канцелярия собрала несколько изустных показаний от казаков, которые простирали плавание Ледовитым и Камчатским морями. Следующие известия непосредственно относятся до предназначенных нам изысканий.
Между 1661-м и 1678 годами служивый Никифор Мальгин с торговым человеком Андреем Воропаевым на коче ходили с Лены на Колыму. До Святого Носа следовали они большей частью возле берега; потом, по причине примкнувшего к берегу льда, держали мористее. На этом пути бывший с ними кочевник Родион Михайлов указал им лежащий по эту сторону Колымы вдали остров, который они все видели, а по прибытии их в Колыму купец Яков Вятка сказывал Мальгину, что однажды в плавании из Лены в Колыму на девяти кочах, три отнесены к сему острову, и посланные на берег видели следы неизвестных зверей, но людей не видали.
Торговый человек Тарас Стадухин также говорил Мальгину, что за несколько до того лет он с 90 человеками на коче ходил с Колымы морем к Чукотскому Носу, которого водой обойти не могли, а перешли на другую сторону его пешком и, построив коч, шли возле берега до устья реки Пенжины.
Некто Михайло Насеткин показал, что в 1702 году, путешествуя по Камчатке, видел с южной оконечности ее землю; после того на пути между Колымой и Индигиркой усмотрел в море еще землю, о которой кочевник Данил Монастырский сказывал ему, будто она соединяется с берегом, против Камчатки лежащим, и простирается далее против устья Лены.
В 1710 году получено в Якутске письменное показание устьянского казака Якова Пермякова, что на пути из Лены в Колыму он видел против Святого Носа остров и что против устья реки Колымы находится остров и на нем есть горы, усматриваемые с морского берега.
Остров, который видели Мальгин и Вятка, может быть один из островов, лежащих против реки Яны, или Крестовский остров из числа Медвежьих. Михаил Насеткин говорит о первом Курильском и первом Медвежьем острове; словам Монастырского верить нельзя. Показание Якова Пермякова, без сомнения, касается первого Ляховского и Крестовского островов.
Носившиеся таким образом слухи, а частью и достоверные известия о находящихся на Ледовитом море островах, побудили якутского воеводу Трауернихта произвести о этом изыскание с возможною подробностью, особенно, когда в 1711 году сибирский губернатор князь Гагарин писал ему: «Сказывали мне казаки и дворяне якутские, что ваша милость изволит нарядить казаков, также и охотников отпустить на новую землю, что остров против реки Колымы, и удержался-де, мой государь, за тем, что без указу не смели, и ваша милость того медлить не изволь».
Трауернихт отправил два отряда – один к устью реки Яны, другой на Колыму; им предписали осмотреть Ледовитое море летом или зимой и не возвращаться, покуда не разрешат вопроса об островах или новой земле.
Первый отряд из 11 казаков поручен казаку Меркурию Вагину. Он отправился из Якутска 1711 года осенью; выехал из Усть-Янска на нартах в мае месяце 1712 года и, держась берега до Святого Носа, пустился прямо на север. Они приехали к одному острову, на котором не было никакого леса; вокруг него езды 9 или 12 дней. С этого острова видели другой остров или землю, но за поздним временем и по недостатку в съестных припасах отправились назад к матерой земле, с тем, чтобы летом запастись рыбой и следующей зимой опять выступить в путь. Они вышли на берег между Святым Носом и рекой Хромой при урочище, где якутский казак Катаев в прежние времена поставил крест, почему оно прозвано «Катаев крест».
Оттуда направили путь на Хрому для рыбного промысла, но, не имея съестных припасов, вынуждены были есть собак, на которых ехали, наконец и мышей, и потому должны были возвратиться к морскому берегу, где прожили все лето, питаясь рыбой, дикими гусями, утками и их яйцами. Бывшие с Вагиным казаки, устав от пребывания в этих местах и опасаясь, что на пути к усмотренному острову будут подвержены еще большим нуждам и голоду, убили Вагина, его сына, одного казака и одного промышленника. По возвращения в Усть-Янск убийцы скрыли преступление разными вымыслами, и об острове не упомянули ни слова. Положение первого Ляховского острова объясняет обретение Вагина; величина его, конечно, не соответствует показаниям, но преувеличения важности обретения весьма часты в повествованиях древних путешественников.
Второй отряд, воеводой Трауернихтом отправленный, состоял из 22-ух человек, на одном шитике[34], под управлением казака Василия Стадухина. Из донесения его от 28 июля 1712 года видно, что он усмотрел на восточной стороне Колымы протянувшийся в море мыс, окруженный непроходимыми льдами, но не заметил никакого острова, и что жестокой погодой с моря отнесло его назад, причем он едва не погиб. Стадухин, вероятно, говорит о Шелагском мысе, который предшественники его назвали Святым Носом.
В 1714 году были еще два подобных отправления казаков Алексея Маркова и Григория Кузякова. Первому велено идти в море с устья Колымы, и ежели увидит, что шитики неудобны, дозволено построить другие суда. Каждому дано было по одному матросу из присланных Гагариным в Якутск для предположенной морской экспедиции из Охотска.
Марков по приезде в Усть-Янское зимовье, послал 2-го февраля 1715 года в Якутск донести, что на Святом море летом и зимой всегда стоит лед, и потому в назначенный путь невозможно отправиться иначе, как нартами на собаках; он отправился 25 марта, взяв девять человек. 3 апреля возвратился он опять в Усть-Янское зимовье и привез известие, что ехал по морю прямо на север семеро суток с самой большой, на собаках возможной скоростью, но ни земли, ни острова не видел, достиг такого места, где льдины стояли, как высокие холмы, поднимался на них и вдали не увидел никакого берега. Из-за недостатка корма для собак многие с голоду издыхали, и ими кормили остальных. В 17 дней беспрерывной езды Марков не мог проехать более 680 верст, или 340 верст в одну сторону; следовательно, правя на север, он должен бы увидеть какой-либо остров из лежащих против устья реки Яны и Святого Носа, а потому в справедливости показаний Маркова нужно сомневаться.
О путешествии Кузякова не найдено никаких сведений, кроме услышанного Миллером от якутских жителей, будто бы Кузяков также отправился в море на собаках, и предприятие его было так же безуспешно, как и Маркова.
Такие неудачи остановили на некоторое время предприимчивых казаков в дальнейших покушениях, но в 1723 году сын боярский Федот Амосов опять обратил внимание на какой-то остров, простирающийся от устья Яны до устья Индигирки и далее. Он вызвался покорить жителей острова и для исполнения такого предприятия отправлен с отрядом. Вместо того, чтобы поиски начать с Яны или Индигирки, поехал он на Колыму. При самом выходе из устья этот реки, июля 13-го[35] 1724 года встретилось такое множество несущегося льда, что не решился он продолжать путь далее.
Между тем промышленник Иван Вилегин подтвердил слух о помянутом острове, рассказывая, что в ноябре 1720 года он ездил вместе с промышленником Григорием Санкиным с устья реки Чукочьей по льду на тот остров или землю, но за беспрерывными ветрами и туманом они не могли ехать вдаль, почему и не знают, твердая ли то была земля или остров и есть ли на нем жители и растет ли лес[36]. Видели старые юрты и места прежде бывших юрт, но не могли узнать, какому народу они принадлежат.
Землю эту при ясной погоде можно усмотреть с реки Чукочьей, и казалось, что она простирается мимо Индигирки и Святого Носа до меридиана реки Яны, с одной стороны, а с другой – мимо устья Колымы и далее, до жилищ шелагов – поколения чукчей. Вилегин заключал так по рассказам какого-то Копая из племени шелагов и полагал, что достигнуть до этой земли водой ни с устья реки Колымы, ни с Чукочьей и Индигирки невозможно по причине множества льда, но против жилищ шелагов море бывает чище, и потому должно искать земли с этой стороны.
Амосов, утвердясь на этом мнении, пошел морем возле берега к жилищу Копая, которого достиг 7-го августа 1723 года, но по множеству льдов не только не мог продолжать путь, но даже с трудом возвратился.
В следующую зиму Амосов решился для открытия острова ехать на нартах, и прислал о своем путешествии в Якутскую воеводскую канцелярию следующее донесение: «Отправившись в намеренный путь из Нижне-Колымского зимовья ноября 3-го 1724 года, нашел я на море остров или землю и оттуда 23-го того же месяца возвратился обратно на Колыму. На той земле видел старые земляные юрты, а какие в них жили люди и куда сошли, неизвестно. Наконец, съестных припасов и корма для собак недостало; для этой причины невозможно было ничего более и проведывать. Путь по льду был весьма труден, потому что море замерзло негладко. Везде стояли высокие льдины, и лед от выступающей морской соли был шероховат»[37].
В бытность свою в Якутске Миллер лично спрашивал Амосова об его путешествии. По словам его, жилище Копая – на 200 верст к востоку от устья Колымы, близ небольшого острова, возле самого берега лежащего. От матерой земли между реками Чукочьей и Алазеей езды до открытого Амосовым острова один день, и вокруг оного столько же; на этом острове горы немалой высоты, которые видимы и с матерой земли; из животных попадались олени; служащий для них пищей мох растет по всему острову.
Обретение Вилегина и Амосова одно и то же. Оба они были на первом Медвежьем острове, на котором прежде их бывали промышленники и, по слухам, давно, уже имели о нем сведение. Вилегин, не зная, что находился на маленьком острове, и услышав, вероятно, об усмотренной против Яны земле (первый Ляховский остров), вообразил, что эти две земли соединяются и составляют берег одной обширной земли. Но можем ли мы полагаться на показание Копая? Его жилище было, без сомнения, возле острова Сабадея (около 200 верст от Колымы, как Амосов Миллеру сказывал), а против этого места к северу на 2 ¼° по широте (около 230 верст) мы в 1821 году ни малейших признаков земли не нашли, да и чукчи, живущие около Шелагского мыса, с которыми в 1822 году мы имели сношения, не знали ни о какой земле в этих странах, хотя и не скрывали от нас, что со скалы Якан (около 200 верст к востоку от Шелагского мыса и в 300 верстах от жилища Копая) иногда видны в море горы.
Может быть, Копаю и Вилегину то было известно, но удивительно, что они, говоря об одном только острове против Колымского устья и о Большой Земле, за ним лежащей, не знали о прочих четырех островах, составляющих одну купу с островом, который усмотрен Вилегиным. Не должно ли заключить, что эти-то четыре острова и приняты за Большую Землю?
Карты наши в то время были сообразны поверхностному обозрению северных берегов Сибири, которые от Карского моря до восточной оконечности Азии в продолжение половины столетия открыты казаками и промышленниками, неутомимыми в трудах, но не имевшими никаких познаний. Все путешественники, бывшие до того времени при упомянутых берегах, также не имели способов и нужных сведений для изображения берега с некоторой верностью, и потому карты наши составлены были, так сказать, наугад, на основании сбивчивых, темных рассказов.
Казацкий полковник Шестаков, приехавший в 1726 году из Северной Сибири в С.-Петербург, сочинил карту, которую напечатали, а потом скопировали в Париже географы Делиль и Бюаш. На этой карте остров Копай назначен на расстоянии двухнедельной езды от матерого берега и по параллели занимает такое же пространство, какое находится между противолежащими сему острову реками Колымой и Алазеей; на карте написано, что остров Копай обитаем непокорными шелагами. За ним к северу проведен берег Большой Земли, и в надписи сказано, что отстоит он от острова Копая на неполный двухдневный переезд (следовательно, остров от матерого берега Сибири далее, нежели от Большой Земли).
Против северо-восточной оконечности Азии на востоке означен большой остров со следующей надписью: «Остров против Анадырского носа; на нем многолюдно и всякого зверя довольно; дани не платят, живут своей властью».
Северный берег Чукотской земля проведен довольно ровной чертой, и губа Чаун и Шелагский мыс неприметны.
Другая карта, попавшаяся историографу Миллеру, сочинена якутским дворянином Иваном Львовом. На этой карте изображены два носа. Крайний к северо-востоку, обыкновенно называемый Чукотским Носом, или Восточным мысом, назван Шелагским и не ограничен. Другой, лежащий прямо на юг от первого, назван Анадырским Носом, и между этими двумя мысами, в обширной губе, положен остров, обитаемый чукчами, а против Анадырского Носа назначены два острова один другого к берегу ближе, со следующей надписью: «До первого острова от берега езды водой полдня. На нем обитают люди, которых чукчи называют ахьюхалят. Они говорят особым языком; платье носят из утиных кож: питаются моржами и китами. За недостатком у них на острове лесу, варят рыбьим жиром.
Другой остров от первого находится в расстоянии двух дней езды водой. Жители оного называются по-чукотски пеекели. Они щеки пронимают и вставляют в них зубы; живут в крепких местах; платья носят из утиных же кож». За этими островами изображена большая земля с надписью: «Чукчами именуются кичинэлят. Эти говорят особливым языком; платье носят соболье; живут в землянках, а бой у них лучной. Звери в них водятся всякие, которых кожи употребляют на платье. Лес там растет ельник, сосняк, лиственник и березняк».
Миллер упоминает еще о карте, в Якутске же сочиненной. На этот карте Шелагский Нос также не ограничен, и против него проведена неограниченная земля, где надписано: «Обитаемая народом кыкыкме, который подобен юкагирам». Над Шелагским Носом надписано: «Жители говорят языком особливым. На бою весьма жестоки, и покорить их не можно. Хотя из них кто и в полон попадет, тот сам себя убивает».
Не только на картах, составленных в Якутске самоучками-географами, но и на сочиненной Берингом в 1728 году, по возвращении его из первого плавания к восточным берегам Чукотской земли, не отличают Шелагского Носа, а чтобы согласить карты с плаванием Дежнёва, присовокупили к последнему мысу, на некоторых картах, название Святого Носа, а на других, полагаясь на вышеупомянутую карту Львова, оставляли Шелагский его мыс на севере неограниченным, и тем изъявляли сомнение о плавании Дежнёва; но должно заметить, что оно не было известно сочинителям тех карт, ибо Миллер первый нашел сведение о нем в якутском архиве 1736 года[38]. В названной на одной карте Большой Земле, за островами против Анадырского Носа, мы узнаем северо-западный берег Америки, и Большая Земля против Шелагского Носа также назначена по неосновательным сведениям о дальнейшем протяжении того берега на север. Предположение наше объясняется следующим обстоятельством.
В 1711 году якутский казак Попов, который из Анадырского острога ездил на Чукотский Нос, между прочим сказывал: «Напротив Носа, по обеим его сторонам, как в Колымском, так и в Анадырском море, виден остров, называемый чукчами Большой Землей, на которой живут народы с продетыми в щеки большими зубами», и пр. Потом говорится о береге, простирающемся южнее и севернее Чукотского Носа (конечно, о берегах Америки), и слова ясно доказывают, что тогда называли Колымским морем часть океана к северу от Чукотского полуострова, а находящуюся по южной стороне его – Анадырским морем. Восточную часть Чукотского полуострова, следовательно, и ту часть берега, где тогда назначили Шелагский мыс, Попов называет Чукотским Носом. Итак, по моему мнению, из этого ясно видно, почему на картах, составленных по сбивчивым рассказам безграмотных людей, назначена против Шелагского Носа Большая Земля.
Выше упомянуто, что известный географ Делиль перенес и на свою карту неверности Шестакова карты. На изданной Делилем в 1728 году карте изображены: остров против Колымского устья, в широте 73°, а за ним, в широте 75°, Большая Земля, будто бы открытая россиянами в 1723 году по указанию шелагского князя Копая; но в означенном году ездил Амосов к Копаю, и не сделано никаких новых открытий.
При обстоятельном рассмотрении бывших в то время известий о Большой Земле в Северном Ледовитом океане не найдено ни одного, которое достойно и малой вероятности. При нынешних сведениях наших об этих странах было возможно несколько пояснить неосновательность географии Северо-Восточной Азии и находить незначащие острова или чистое море там, где в начале XVIII столетия полагали обширные земли.
Следующие путешествия совершены нашими мореплавателями единственно для исправления карт северных берегов Сибири.
В царствование императрицы Анны Иоанновны предпринято опознание берегов Сибири от Белого моря до Берингова пролива, и исследование возможности Ледовитым морем пройти из Архангельска в Камчатку. Адмиралтейств-Коллегия, для лучшего исполнения этого предприятия, положила отправить мореплавателей в Ледовитое море в одно время из трех разных мест: 1) от города Архангельска два судна на восток до устья Оби; 2) из реки Оби на восток, до устья Енисея одно судно; 3) из реки Лены два судна – одно на запад к устью Енисея, другое на восток, мимо устья Колымы до Берингова пролива.
Для первого отряда коллегия сделала все нужные распоряжения, предоставив главному командиру Архангельского порта выбор и снабжение судов. По совету мореходцев того края построили два коча – «Экспедицион» и «Обь», длиной в 52 ½ фута, шириной в 14 футов, глубиной в 8 футов. Экипаж каждого судна состоял из 20 человек; командирами назначены лейтенанты Муравьев и Павлов.
Они отправились от города Архангельска 4 июля 1734 года, достигли Мутного залива (в Карском море) и возвратились зимовать к устью реки Печоры. В июне месяце 1735 года вышли опять в море, прошли не далее, как в прежнее плавание, и зимовали по-прежнему в реке Печоре. Адмиралтейств-Коллегия, уважив представление лейтенанта Муравьева, что он не мог иметь желаемых успехов оттого, что ходил на кочах, приказала построить у города Архангельска два палубных бота, длиной в 60 и 50 футов, и отправить оные под командой лейтенантов Скуратова и Сухотина; на место лейтенанта Муравьева поступил лейтенант Малыгин, который был тогда на реке Печоре. Мая 27-го 1736 года на коче «Экспедицион» он пошел вниз по реке; 29-го против устья коч льдом разбило, и едва могли спасти людей и часть груза. Исправив немедленно другой бывший с ним коч «Обь», Малыгин отправился в путь 17 июля.
Превозмогая чрезвычайные затруднения от льдов, задержанный долгое время под островом Долгим, где 7-го августа присоединились к нему вышеупомянутые боты под начальством лейтенантов Скуратова и Сухотина, Малыгин пересел на первый бот, а на второй определил Скуратова; Сухотина на коче «Обь» отправил в Архангельск и с двумя ботами дошел до реки Кары, где остался зимовать. Сухотин возвратился в Архангельск благополучно.
В этом же году, в июле и августе месяцах, геодезист Селифонтов объехал на оленях западный берег Обской губы и, переехав на карбасе к острову Белому, осмотрел часть его южного берега. В ноябре присоединился он к лейтенанту Малыгину. В следующем году, марта 16-го, Селифонтов отправлен вторично на оленях с самоедами к Ледовитому морю для описи матерого берега и острова Белого. Действия его неизвестны.
В начале июня 1737 года вскрылась река Кара, но так как море освобождается ото льда не прежде половины июля, то Малыгин и Скуратов, с общего совета, положили пробыть на месте до 1-го июля. В половине июня показалась между служителями цинготная болезнь, которую однако успели истребить противоцинготными травами, растущими по окрестным тундрам[39].
3-го июля наши мореплаватели достигли устья реки Кары; в море видно было еще весьма много льда. Направили плавание по возможности к северу; наконец 23-го июля усмотрели остров Белый и 24-го легли на якорь в проливе, отделяющем остров от матерого берега. Широту определили 73°8'. Прилив шел от W только четыре часа, а отлив восемь часов от O. Первый приносил с собой соленую воду, последний – пресную. Течение отлива было многим сильнее течения прилива, которое иногда было едва ощутительно. Прикладный час 3 часа, возвышение воды 1 ½ фута. Пролив усеян мелями, между которыми бывают сильные спорные течения. Противные ветры задержали лейтенанта Малыгина в этом проливе 25 дней. Обогнув (по Миллеру) мыс, называемый самоедами Ялмал, 18-го августа боты вошли наконец в Обскую губу, 11 сентября в реку Обь, 5 октября в реку Сочву, где и зимовали; служителей поместили в Березове по квартирам. Лейтенант Малыгин возвратился берегом в С.-Петербург; Скуратов и подштурман Головин на прежних ботах 11 августа 1739 года пришли в реку Двину, испытав на пути множество опасностей от льдов.
Другие два отряда, которым надлежало осмотреть берега от реки Оби к востоку, поступили в распоряжение командора Беринга. Он приказал построить в Тобольске дубель-шлюпку, названную «Тобол», назначил командиром лейтенанта Овцына и снабдил его наставлениями, данными Адмиралтейств-Коллегией. Дубель-шлюпка была длиной 70, шириной 15, глубиной 8 футов, двухмачтовая, с восемью двухфунтовыми фальконетами; вооружена как шнява; экипаж состоял из 53 человек; сверх того иеромонах, штурман и геодезист[40].
15 мая 1734 года по совершенном изготовлении дубель-шлюпки «Тобол» лейтенант Овцын отправился из Тобольска вниз по Иртышу, и с ним несколько дощеников, нагруженных провиантом и морской провизией. Тобольский губернатор Плещеев, флота капитан Чириков и профессора Академии наук, находившиеся при Камчатской экспедиции, провожали лейтенанта Овцына несколько верст: девять дней он шел вниз по Иртышу, миновал многие русские деревни и остяцкие юрты; 24-го мая остановился на короткое время при устье этой реки, у большой слободы, называемой Самаховский Ям, и, переменив проводника, продолжал путь далее, вниз по реке Оби.
2-го июня пришел он к городу Березову, принял на суда проводников и служителей, назначенных в дополнение к имеющейся у него команде. Через три дня отправился далее, и 12-го в полдень достиг Обдорского острожка, последнего российского селения при реке Оби.
15-го Овцын пришел к устью реки Оби, где она впадает в Обскую губу тремя рукавами, и по восточному, в котором глубина больше, вышел в губу 19-го июля. В это время от сильного и крепкого ветра дощеники так повредились, что плавания на них продолжать было невозможно; один разломали, из леса построили на берегу магазин и выгрузили в него провиант и прочие запасы. При этом месте семь озер, почему и назвали оное Семиозерным. Широта по наблюдениям найдена 65°36'.
Оставив караул при магазинах, 21-го Овцын продолжал путь далее, возле правого берега Обской губы. 26-го послал на лодках унтер-офицера и семь человек служителей вперед к Ледовитому морю для доставления при устье Обской губы знаков и для встречи ожидаемых из города Архангельска судов; по препятствию от противных ветров и мелей, между которыми надлежало искать фарватер, Овцын шел вперед по Обской губе к северу весьма медленно. 6-го августа пришел он в широту 70°4' и, опасаясь пускаться далее по приближавшейся осени и наставшим морозам, решился идти зимовать к Обдорскому острожку и прибыл к нему 4-го сентября.
Во время плавания по Обской губе лейтенант Овцын на берегах ее находил безлесные тундряные места и землю, замерзшую в самое лето глубже полуаршина; имел частые свидания с кочующими самоедами: видел по тундре много оленей и медведей, и один раз приметил в губе плавающих белуг.
Дубель-шлюпку разгрузили и выгрузили все припасы в магазины, люди перебрались в острог. 13-го октября река Обь покрылась льдом.
В ноябре приехали в Обдорск с западной стороны оленные самоеды для взноса в казну ясака и сказывали, что прошедшего лета видели на берегу Ледовитого моря, близ реки Кары, русских людей, посланных из Пустозерска на оленях для поставления маяков[41]. Овцын с теми самоедами отправил в Пустозерск двух казаков к Муравьеву для извещения его о плавании своем по Обской губе и о маяках, поставленных на ее устье.
1735 года, мая 29-го, лейтенант Овцын пошел вниз по Оби, но льдом вынуждаем был беспрестанно останавливаться у берегов. 6 июня пришел он к семиозерным магазинам и взял оставленную прошедшего года провизию. 11-го продолжал путь далее; вскоре вновь задержан льдом, неподвижным по всей Обской губе. 20-го лед взломало, и фарватер начал очищаться, но до 8 июля Овцын шел на дубель-шлюпке вслед за льдом весьма медленно; в то время оказалась у многих из бывших с ним цинга, которая вскоре усилилась до того, что в половине месяца из 53-х человек оставалось здоровых только 17 человек. Овцын был также тяжко болен, и с совета своих подчиненных вынужден 18 мюля пойти в обратный путь. Предполагая зимовать в Тобольске как для лучшего излечения больных и исправления поврежденной дубель-шлюпки, так и для запаса на будущее время провизии, он, при помощи присланных к нему из Обдорска и Березова служителей, сколько возможно поспешал плаванием, но пришел к Тобольску не прежде 6 октября; в это время по Иртышу уже несло лед, и река вскоре стала.
Через два месяца по прибытии в Тобольск Овцын, получив от болезни облегчение, отправился в С.-Петербург для личного донесения Адмиралтейств-Коллегии о своем плавании и предстоявших препятствиях к исполнению возложенного на него дела. Он представлял, что если ему будет повелено на будущее лето идти в Ледовитое море, то, по причине опасного плавания между льдами, нужно дать еще другое судно для взаимного вспомоществования в случае повреждения одного из них, и что он считает полезным послать весной по зимнему пути на оленях или на собаках геодезиста описывать берега Ледовитого моря до устья реки Енисея. Адмиралтейств-Коллегия, находя представление основательным, предписала Овцыну построить в Тобольске к будущему лету палубный бот для совместного плавания с дубель-шлюпкой, назначила на оный командиром флотского мастера Кошелева и положила отправить геодезиста для описи берегов Ледовитого моря.
Овцын поспешил возвратиться в Тобольск, взяв с собой мастера Кошелева, которому поручено было строение нового судна; они прибыли на место 24-го февраля, приступили к заготовлению лесов и марта 11-го заложили палубный бот длиной в 60, шириной в 17, глубиной в 7 ½ футов. Как ни поспешали строением, но не успели приготовить бота к плаванию на следующее лето.
В 1736 году, мая 23-го, лейтенант Овцын на дубель-шлюпке с дощениками, нагруженными провиантом, отправился из Тобольска вниз по рекам Иртышу и Оби. 14-го июня пришел в Березов, где простоял до 23-го для перегружения провианта и для разных исправлений на дубель-шлюпке. 4-го июля миновал Обдорск, 7-го достиг устья реки Оби, оставил дощеники у семиозерных магазинов и на дубель-шлюпке следовал далее к северу по Обской губе. 28-го прошел то место, откуда возвратился в 1734 году; 5-го августа достиг в широту 72°34', где был остановлен льдом, который впереди покрывал всю Обскую губу и стоял еще твердо с прошедшей зимы. Лейтенант Овцын ходил взад и вперед около этого места в ожидании, что лед будет взломан и унесен в море: видя, что он стоит неподвижно, решился, с совета своих подчиненных, для зимовки возвратиться в Обдорск, куда и прибыл 26-го сентября. В начале октября река Обь покрылась льдом. В декабре месяце приехали к Обдорскому оленные самоеды для взноса в казну ясака; с ними отправлен геодезии ученик описывать берег Ледовитого моря.
1737 года, мая 5-го, флотский мастер Кошелев и штурман Минин, на вновь построенном боте, названном «Почталион-Обь», пошли от Тобольска вниз по реке Иртышу и Оби, 5-го прибыли к Обдорску и вступили под начальство лейтенанта Овцына. В то время дубель-шлюпка была готова к походу. Овцын определил на нее командиром мастера Кошелева, а сам перешел на бот.
29-го июня оба судна отправились от Обдорска вниз по реке Оби. 9-го июля пришли к семиозерным магазинам: взяли на суда оставленный в них с прошлого лета провиант и другие припасы. 14-го июля пошли далее к северу по Обской губе, но за противными ветрами и туманами весьма медленно. 6-го августа находились в широте 72°46', у правого берега Обской губы, близ залива, называемого Гыдыям[42], вдавшегося внутрь берега к юго-востоку на 160 верст; в вершине его впадает речка того же названия.
7-го августа лейтенант Овцын, по совету своих подчиненных, положил, по позднему осеннему времени, не осматривать левого берега Обской губы, а поспешить к реке Енисею, на другой день мореплаватели вышли в Ледовитое море; близ устья Обской губы, в широте 72°40', увидели, что направление прилива на SW по 3 ½ мили, отлива на NO с равной скоростью. При попутном ветре, продолжая путь к северу до широты 73°56', встретили густой, высокими буграми стоявший лед, на котором сидели чайки во множестве; глубина в этом месте была 11 сажен: течение моря к западу по ¾ мили в час. Здесь видели кита. Поворотили от льдов к берегу на SOtS, и впереди льдов уже не было.
На другой день усмотрели на ONO землю; глубина была 7, 6 и 5 сажен; грунт серый и крепкий песок. 10-го приблизились к невысокому и ровному берегу, у которого стали на якорь в расстоянии полумили, на глубине 2 ½ сажени, имея северный мыс на NNO, южную оконечность берега на StO. Для обозрения этого берега послан на ялботе штурман Минин, который, возвратившись к вечеру, донес, что берег ровный, невысокий, положение от SW к NO; по заплескам лежит много выброшенного морем леса; далее внутрь берега шесть озер, соединенных одно с другим речкой, впадающей в море, по озерам и речке множество диких гусей, уток и чаек. Земля везде тундряная, и нет никакого растения; вдали видели диких оленей и одного белого медведя. Широта якорного места найдена 73°10'; отклонение компаса ½ румба восточное; течение моря примечено, с 7-го часа утра до полудня, ¾ мили к северу.
Следующие шесть дней мореплаватели наши, при противных ветрах, днем лавировали, а в ночное время стояли на якоре. 16-го находились в широте северной 73°18'; тогда северо-восточный мыс, называемый Мате-Соль[43], был от них на OSO в 3 ½ милях. На этом мысе лейтенант Овцын приказал поставить из выкидного леса знак с надписью, что он в 1737 году, 16 августа, прошел с двумя судами из Обской губы к востоку. В этом месте вода горька и солона, цвета светло-зеленого; прилив и отлив N и S по 3 ½ мили. Идучи далее к О, на глубине 10, 7, 5 сажен, заметили 17-го числа множество леса, несомого от S к N. Глубины оказывались весьма неравные, и обширные мели простирались от берега в море. За мысом Мате-Соль к StO вдался большой залив на 100 верст, шириной до 35-ти. Далее этого залива морской берег до устья реки Енисея простирается к SO на 160 верст.
30-го августа мореплаватели наши подошли к устью реки Енисея и чрезвычайно были обрадованы прибытием на лодке геодезии ученика Прянишникова, который близ устья Енисея ожидал суда, чтобы показать им вход в реку.
1-го сентября оба судна благополучно вошли в устье реки Енисея и остановились у магазинов, которые, по приказанию начальства, нарочно построены для припасов, нужных нашим путешественникам. Широта этого места найдена 71°33', отклонение компаса ¾ румба восточное.
Получив из магазинов провиант и взяв проводника, знающего фарватер реки, лейтенант Овцын пошел 2-го сентября Енисеем; в продолжение месяца поднимался он вверх под парусами, поспешая сколько возможно к городу Туруханску, но 2 октября остановлен льдом и зимовал в Ангутском заливе, не доходя 30 верст до Туруханска. Мастер Кошелев на дубель-шлюпке отстал на несколько верст, не мог идти далее, вынужден был спуститься вниз по Енисею и при устье реки Денешкиной остался для зимовки в ста верстах от Туруханска.
1738 года лейтенант Овцын по доносу подчиненных отдан под суд. Мастер Кошелев потребован в С.-Петербург для отчета по делам. Штурману Минину предписано следующего лета идти в Ледовитое море и стараться обойти Таймурский мыс.
С приходом весны оба судна были освидетельствованы, и оказалось, что дубель-шлюпка к плаванию ненадежна. Штурман Минин приготовил бот, на котором июня 4-го отправился вниз по реке Енисею и 3-го августа пришел к ее устью. По выходе в море продолжал плавание возле берега; 8-го августа миновал утесистого, каменного берега мыс, называемый Ефремов Камень, в широте 72°36'; 9-го в широте 72°53', на глубине 15-и сажен, встретил густой лед, который вынудил его возвратиться к зимовью Волгину; широта его найдена 72°20'. Простояв три дня, Минин пошел опять к северу, вдоль утесистого каменистого берега. 16-го в широте 73°8' стал на якорь за утесистым же каменистым островом, от матерого берега в 4-х милях; далее, за великими льдами, продолжать плавание было невозможно. 22-го послали на ялботе штурмана Стерлегова, возле берега, для осмотра, не найдется ли где возможность пройти. Через три дня посланный возвратился и донес, что он шел возле самого берега между льдов с большой трудностью; в сорока верстах от судна увидел, что берег заворотился к востоку и дальний мыс впереди был тогда на ONO ¼ O в 16-ти милях[44].
Идти к нему штурман Стерлегов не мог по недостатку взятой им провизии и вынужден был возвратиться к судну. Вдоль северного берега того острова, за которым бот был на якоре, глубина 19 и 20 сажен.
Штурман Минин, простояв за островом до 30-го августа, из-за наступивших морозов, отправился в обратный путь. 13-го сентября вошел в реку Енисей и зимовал, не доходя до города Туруханска, у зимовья Исакова Терехино.
1739 года, июня 3-го река вскрылась. Штурман Минин весной занялся описью тех частей Енисея, которые в прошедшие годы не были еще осмотрены; в фарватере нашел он от 2-х до 8-ми сажен глубины. 18-го июня на боте ходил Минин вверх Енисея к Туруханску, чтобы запастись провизией, должен был ожидать ее до 31 июля и потому отправился в предназначенный ему путь весьма поздно, дошел только до устья реки Енисея и возвратился.
В 1740 году из Туруханска на собаках послан штурман Стерлегов к устью Енисея для описи морского берега до реки Таймуры[45]. Он поехал от Волгинского зимовья, при устье Енисея, и 22-го марта был у северо-восточных островов, в широте по наблюдению 73°5'; 23-го начал опись: в тот же день, в широте по наблюдению 73°9', нашел отклонение компаса 10° восточнее; ему казалось, что в 3-х и 4-х верстах от берега носился лед, и, как он говорит: «над водой стоит пар, яко дым». Продолжая опись вдоль берега на север, Стерлегов почти каждый день определял широту по наблюдениям. Берег материка и близ него лежащие острова скалисты, до широты 75°13', в которой находился Стерлегов апреля 12-го. 14-го на высоком каменном мысе, в широте 75°26', поставили маяк. «Компаса отклонение от правого севера (так говорит Стерлегов) весьма много стало показывать, и неравное, и уповаемо, что в здешних северных местах магнитная сила служить не стала». По причине боли в глазах от блестящей белизны снега как у проводников, так и у Стерлегова, он вынужден пойти в обратный путь и остановился в устье реки Пясины, в зимовье двух промышленников, чтобы дать отдохнуть собакам, из каких большая половина так истощала, что не могла далее везти нарт. 29-го мая достигли устья реки Енисея.
Штурман Минин 7-го июня на боте отправился вниз по реке Енисею, 4-го августа вышел в Ледовитое море и следовал вдоль берега к северу. Пройдя острова Северо-Восточные[46], терпел жестокий шторм от SW и NW, потерял ялик, который висел на боканцах, и 14-го августа для укрытия от волнения зашел за риф, где и отстоялся на якоре. Продолжая плавание, 16-го находился близ устья реки Пясины, в которое по причине мелей войти не мог. 17-го осмотрел залив в устье этой реки, чтобы в случае нужды найти надежное убежище. Залив закрыт от NW ветров; глубина 4 ½ сажени, грунт хорош. 20-го в широте по наблюдениям 74°43' усмотрели за двумя островами закрытый небольшой залив. При благополучном ветре, продолжая плавание на N, находили глубину 8 и 10 сажен и вдруг лотом не достали дна[47]. Августа 21-го, в широте 75°15', Минин встретил непроходимый лед, и потому в журнале его сказано: «От незнания впереди положения берега, к прибежищу от всех случаев, к сохранению судна, вынужден был поворотить назад». Время уже настало холодное, и Делилев термометр опускался на 209° (Реомюр 3°). 28-го августа вошли в устье реки Енисея, вверх которой продолжали плавание до широты 69°40', где 16-го сентября при устье реки Дудина остановились зимовать.
В 1741 году штурман Минин описывал реку Енисей до города Енисейска, где, оставив бот «Почталион-Обь», с командой отправился в С.-Петербург.
На дубель-шлюпку «Якутск», подобную «Оби» и построенную в Якутске, назначен командиром лейтенант Прончищев, которому предписано идти Ледовитым морем от устья Лены на запад к Енисею, навстречу боту «Оби» под командой лейтенанта Овцына. В то же время приготовлено было в Якутске другое судно, «Иркутск», под начальством лейтенанта Ласиниуса, которому поручено идти на восток по Ледовитому морю, близ берегов, и стараться пройти Беринговым проливом в Восточный океан, а потом продолжать путь к Камчатке или к реке Анадыру.
Июня 30-го 1735 года оба судна отправились вниз по течению реки Лены, сопровождаемые дощениками, на которых погружен был запасной провиант с другими разными потребностями. Плавание по Лене совершили без всякого затруднения: глубина по реке найдена от 4-х до 9-ти сажен; берега были покрыты лиственным и березовым лесом. Мореплаватели миновали много островов, на которых, как и на берегах реки, видели промышленников, ловивших рыбу; по всем этим обстоятельствам путешествие было довольно приятное.
2-го августа пришли к устью Лены, впадающей в Ледовитое море пятью рукавами, образуя через то четыре острова; 8-го восточным рукавом, называемым Быковский проток, вышли в Ледовитое море; тогда, перегрузив на суда провиант и припасы, отправили дощеники обратно в Якутск.
9-го августа оба мореплавателя расстались, пожелав друг другу достигнуть благополучно назначенной им цели. Ласиниус пошел на восток. Прончищев, за противным ветром не прежде 14-го направил путь к северу, обходя острова Кирылол, Тумиты и Креста, которые лежат в устье реки Лены и ее рукавами отделяются от матерой земли.
16-го августа Прончищев увидел к северу множество льда, и потому, не удаляясь от вышеупомянутых островов, но держась возле них, шел к северу и северо-западу, на глубине 1 ½, 2 и 2 ½ сажени; 24-го пришел к западному устью рукава Лены, повернул на юг, внутрь губы, к устью реки Оленек, к которому приблизившись, 26-го числа стал на якорь и послал промеривать фарватер, ведущий в реку. 30-го вошел в устье и, остановившись у берега против пустых летних промышленнических юрт, расположился зимовать.
20-го сентября крепким северным ветром нанесло с моря в реку множество льда, который бывшим тогда морозом скрепило, и река стала.
5-го октября отделали для жилья землянки, и команда с судна перебралась в них. Широта этого места по наблюдениям найдена 72°54'. 10-го ноября солнце скрылось за горизонт[48].
С наступлением весны 1736 года лейтенант Прончищев начал приготовлять судно к походу, но река Оленек вскрылась до устья не ранее 21-го июня, и тогда в море стоял еще твердый лед.
3-го августа отнесло льды от устья Оленека, и Прончищев направил путь к северо-западу.
5-го, прейдя в устье реки Анабара, посылал геодезиста Чекина вверх по реке промеривать глубину; через шесть дней Чекин возвратился.
12-го Прончищев отправился далее к северу вдоль берега, но, отойдя только 32 мили, встретил льды, между которыми при противном ветре лавировал; 13-го пробрался к устью губы Хатанги, которая при входе шириной до 30 миль, на середине два острова, один низменный, и от него к западу другой, утесистый каменный; глубина в устье от 9-ти до 12-ти сажен. Прончищев, увидев на берегу шалаш, послал проведать, нет ли там жителей; посланные, вскоре возвратившись, объявили, что увиденный шалаш – зимовье промышленников; людей не видали. Нашли только собак и свежий хлеб, из чего заключили, что хозяин вышел на промысел.
По наблюдению высоты солнца августа 14-го находились в широте 74°48'; отклонение компаса было 1 ½ румба восточное, устье губы Хатанги отстояло на SW 2°44' в 30-ти милях.
17-го увидели губу, покрытую сплошным льдом, мимо которого пробирались далее с большим трудом, на глубине от 2-х до 14-ти сажен. Между льдом видели много островов, но за туманом величины их определить не могли. По вычислениям мореплаватели наши полагали, что они в 120-ти милях от устья губы Хатанги, в широте 70°20'.
18-го, держась возле стоячего льда, по препятствиям от льда плавающего, шли вперед очень медленно. Высокие горы, покрытые снегом, видимы были за низменным берегом в отдалении на юго-западе. Море было наполнено буграми плавающего льда, и в губе стоял неподвижный, гладкий лед.
19-го прошли мимо большой губы, которая простиралась на юго-запад до 20-ти миль; впереди увидели два острова и между ними пролив шириной около мили.
Пройдя эти острова, Прончищев держал к северу, чтобы обойти сплошные, неломанные льды, пролегающие из губы в море: суда были подвержены непрестанной опасности быть раздавленными ото льда. В полдень мореплаватели наши полагали, что находятся против устья реки Таймуры, берега которой возвышены. Глубина моря поперек губы Таймурского устья была от 10-ти до 35-ти сажен[49].
Пробиваясь далее к западу, видели между островами много плавающих белуг и летающих чаек. Это еще более удостоверяло, что были точно при устье реки Таймуры[50], но войти в него не имели возможности по причине стоявшего сплошного льда, который, кажется, всегда неподвижен; у берегов не видно было никаких заплесков, но от него простирались в море ледяные закраины, по которым во множестве ходили белые медведи. 20-го августа около полуночи судно льдами сжало со всех сторон, так что не было возможности идти далее, и потому, в широте северной 77°29', Прончищев решился по совету своих подчиненных возвратиться и идти зимовать в реку Хатангу или другое удобное место. В это время настала совершенная тишина, ударил мороз, и море покрылось льдом. Оставалось одно средство – пробираться назад греблей между льдов.
25-го задул крепкий северный ветер, и судно со льдами понесло к югу. Мореплаватели наши отчаивались в своем спасении, но на другой день, к счастью их, сильными порывами ветра разнесло весь лед и открылся свободный путь; тогда воспользовались благополучным ветром, пришли к устью реки Хатанги, но войти в него не могли из-за множества льда и поэтому направили путь к реке Оленеку; 28-го достигли ее устья; за противными ветрами и льдами носимы были шесть дней взад и вперед. Весь экипаж от стужи и трудов был в великом изнеможении и едва управлял парусами, которые от мокроты и стужи обледенели. Прончищев, больной, не мог выходить из каюты; болезнь его еще более усилилась из-за отчаянного положения его судна, и он, к крайней горести всех подчиненных, умер 30 августа. После него вступил в начальствование судном штурман Челюскин.
3-го сентября мореплавателям нашим удалось войти в устье Оленека. На другой день они с надлежащей почестью отдали последний долг бывшему своему начальнику. Несчастная супруга Прончищева, бывшая с ним в его путешествии, лишившись нежно любимого ею мужа, не перенесла такой потери; съедаемая печалью, она вскоре за ним последовала, и похоронена с ним вместе.
18-го сентября Оленек покрылся льдом. Штурман Челюскин зимовал на этой реке; следующего 1737-го года, в исходе июля, вышел он на дубель-шлюпке в Ледовитое море и, предполагая, что после тщетных покушений прошедшего лета и при очевидной невозможности миновать северный Таймурский мыс предпринимать вторичное плавание на запад к устью Енисея напрасно, решился идти назад к устью Лены и по ней вверх возвратиться в Якутск. По прибытии в город не нашел он там командора Беринга, который был тогда в Охотске, послал к нему рапорт о своем возвращении и отправился в С.-Петербург для личного объяснения высшему начальству о плавании лейтенанта Прончищева.
Адмиралтейств-Коллегия, по рассмотрении карты Ледовитого моря, представленной штурманом Челюскиным, не утвердясь на его объяснениях о невозможности пройти к реке Енисею, положила для большего удостоверения испытать еще раз, не удастся ли следующим летом на дубель-шлюпке по Ледовитому морю обойти северный Таймурский мыс; когда же при всех усилиях этого сделать было бы невозможно, тогда осмотреть и описать мыс берегом. Штурман Челюскин отправлен обратно в Якутск; между тем командиром на дубель-шлюпку определен вместо лейтенанта Прончищева лейтенант Харитон Лаптев.
1739-го года лейтенант Лаптев, отремонтировав дубель-шлюпку, и запасшись на два года провиантом, 9-го июня пошел от Якутска вниз по реке Лене; 20-го июля вышел в Ледовитое море через Крестовский рукав, на устье этого рукава построил из высокого леса маяк вышиной в 7 сажен, отпустил обратно в Якутск дощеники, кроме одного, который отправил к устью Оленека, велел там выгрузить провиант и на дубель-шлюпке пошел к западу вдоль берега. Вскоре встретил льды; продолжая путь между ними, миновал реку Оленек, потом губу, покрытую стоячим льдом, по которому бегали во множестве песцы и один белый медведь; губу эту назвал он Нордвиг[51]; наконец, 6-го августа пришел к устью Хатанги.
В этом месте лейтенант Лаптев намерен был выгрузить из дубель-шлюпки часть провианта, но окруженная со всех сторон льдом, который принесло восставшим северным ветром, дубель-шлюпка была совершенно сжата, и ежеминутно нужно ожидать ее крушения. В таком опасном положении мореплаватели находились до 16-го августа; тогда переменившийся ветер отнес льды в море, и они продолжали путь к северу. На льдинах видели множество лежащих моржей.
20-го прошли мимо мыса Св. Фаддея. Льды вновь прижимали дубель-шлюпку к берегу, и наконец стоячие льды совсем заградили ей путь.
21-го, остановившись на якоре возле самого мыса Св. Фаддея, в широте 76°47' по вычислению, лейтенант Лаптев послал геодезиста Чекина по льду узнать, далеко ли на запад простирается матерой берег. В то же время два человека посланы к югу берегом отыскать устье реки Таймуры и шестеро – на мыс для устроения на нем маяка; они нашли на самом мысе мамонтовый рог. «Мыс Св. Фаддея состоит из каменного утеса и простирается в губу к S и к W; местами мелкий камень, белый как алебастр, вязкая глина и изредка мох, негодный для корма оленей».
К NW видели землю и на ней высокие горы, местами покрытые снегом и простирающиеся от N к S около 30-ти верст. Лейтенант Лаптев полагал, что земля эта была та самая, от которой в 1736 году лейтенант Прончищев пошел в обратный путь, а остров, отстоявший от них на NtW близ 10 миль, признан за последний к северу, в прошедшую кампанию описанный, и назван островом Св. Лаврентия. Геодезист Чекин возвратился, не рассмотрев из-за тумана положение берега; штурман Челюскин, посланный на берег для обозрения моря, по возвращении донес, что далее к северу губа и море покрыты гладким, сплошным льдом и что не видно никакого прохода. Тогда лейтенант Лаптев, по совету своих подчиненных, решился, из-за приближающейся осени и уже наступивших морозов, возвратиться.
На обратном пути мореплаватели были подвержены непрестанным опасностям от льдов, между которыми пробирались с большим трудом. Наконец, 27-го августа благополучно вошли в Хатангу, где и остались зимовать в устье реки Блудной. В этом месте нашли оседлых тунгусов, называемых сидячими, потому что не кочуют, а живут на одном месте; у них нет оленей, а вместо них для зимней езды держат собак и запрягают в нарты, точно так, как охотские сидячие тунгусы.
Экипаж с дубель-шлюпки перебрался на берег, в избушки, которые устроил из выкидного леса, но так как поблизости его было недостаточно и для построения жилищ, а к согреванию в зимнее время необходимо иметь очень большое количество дров, то все служители должны были ходить за лесом ежедневно по несколько верст. Это беспрестанное движение много предохранило их от цинготной болезни.
Лейтенант Лаптев, стараясь в точности исполнить порученное ему исследование о положении Таймурского мыса, отправил 1740-го года, 23-го марта, геодезиста Чекина на собаках к реке Таймуре для описи морского берега от ее устья, лежащего к северу, до реки Пясины. Тунгусы взялись везти Чекина на своих семи нартах, запряженных собаками. Двое оленных тунгусов, с 18-тью оленями, согласились сопровождать, но 9-го апреля возвратились и объявили, что у них все олени пали из-за недостатка корма. 17-го мая геодезист Чекин, возвратившись, донес, что он, доехав до реки Таймуры, продолжал путь вниз оной до морского берега, и потом вдоль оного к западу до ста верст. Тогда увидел, что направление берега прямо на юг. От этого места далее возле моря следовать он не мог из-за недостатка корма для собак и должен был возвратиться, чтобы поспешить к зимовью.
Лейтенант Лаптев, зная из опыта, что северный Таймурский мыс обойти морем невозможно по причине простирающегося от него сплошного неподвижного льда, не рассудил предпринимать вторичного плавания и решился идти к устью Лены. Два раза выходил он в море, но льды вынуждали его возвращаться в Хатангскую губу; 30-го июля вышел он в третий раз и с большим трудом стал пробиваться между льдами к востоку.
13-го августа дубель-шлюпку сжало льдами, выломило форштевень и пробило подводную ее часть, от чего оказалась большая течь. Три дня беспрестанно отливали воду, но как она не убывала, то сбросили пушки и прочие тяжести в море и начали выгружать провизию на лед, чтобы облегчить судно и спасти от потопления.
В этом бедственном положении мореплаватели наши, находясь далеко от берегов, носимые между льдов ветрами и течением, совершенно предались отчаянию и ожидали томительной смерти.
19-го наставший сильный мороз покрыл тонким льдом полые места между льдинами; тогда некоторые смелые из служителей дубель-шлюпки пошли пешком по льду к берегу, полагая, что он находится к югу в двадцати верстах; во многих местах встречали полыньи, через которые вынуждены были переплывать на малых льдинах с большой опасностью и наконец достигли берега. Три дня после того продолжавшийся мороз покрыл все море твердым льдом. Лейтенант Лаптев, забрав сколько возможно провизии, перешел со всем экипажем на берег. Сначала обрадовались, достигнув твердой земли, но скоро увидели, что положение было не лучше прежнего, ибо не могли продолжать пути к своему Хатангскому зимовью из-за рек, которые тогда еще не стали, но покрыты были густым несущимся льдом; нужно было оставаться на пустом берегу, где не находили даже дров для согревания себя и приготовления пищи.
Вырыли в земле ямы, в которых укрывались от стужи и ветров; между тем посылали попеременно людей к дубель-шлюпке переносить на берег и прочую провизию, но 30-го восставшим крепким ветром весь лед взломало и унесло в море вместе с дубель-шлюпкой, и мореплаватели наши лишились большей части провизии, оставшейся на льдинах. После этого провели три недели в пустом месте, преодолевая стужу и голод, отчего многие умерли, но при всем том оставшиеся сохранили бодрость и с твердостью, без роптания, переносили свое несчастье.
21-го сентября преграждавшие путь реки покрылись крепким льдом, и лейтенант Лаптев с командой начал пробираться к прежнему своему зимовью. Путь был весьма трудный и продолжительный; малую часть провизии истощенные собаки везли на нартах; прочее несли служители на себе, прокладывая дорогу по неровным и неизвестным местам; наконец, изнуренные 25-дневным странствованием, прибыли к прежнему зимовью на реке Хатанге, потеряв дорогой 12 человек, умерших от стужи, голода и болезней.
Лейтенант Лаптев расположился провести зиму в Хатангском зимовье, и весной, как скоро возможно будет, пробираться со всей командой к устью реки Енисея, где находился приготовленный в магазинах провиант. В данном ему наставлении предписано было осмотреть и описать северный мыс между реками Хатангой и Таймурой, и если этого нельзя будет выполнить морем, то произвести берегом, а поэтому в начале апреля 1741 года он послал на собаках штурмана Челюскина к реке Пясине и велел ему, накормив собак и запасшись кормом у сидячих тунгусов, живущих в этих местах, ехать на северо-восток вдоль морского берега, к устью реки Таймуры.
Лейтенант Лаптев, готовясь отправиться навстречу штурману Челюскину и с восточной стороны кругом мыса Таймурского описать берег, не осмотренный летом, послал апреля 8-го на 19-ти нартах провиант и другие съестные припасы к устью реки Таймуры и на озеро Таймурское, а 10-го отправил на 60-ти оленьих санках команду свою к устью Енисея. 22-го геодезист Чекин поехал на трех нартах для описи морского берега до Таймуры, а 24-го лейтенант Лаптев через тундру к Таймурскому озеру, куда прибыл 30-го, миновав несколько озер и речек, по курсу NW, на расстоянии около 192-х верст.
От этого места до вершины реки Таймуры, вытекающей из озера, полагал он 22 версты, по румбу WNW. Северные берега озера и реки (ширина ее от 2 до 2 ½ верст) состоят из высоких гор, образованных из камня желтоватого цвета. В горах над берегом заметили пещеру, в пять сажен длиной и в три поперек, стены которой состоят из черного аспида, а дно «камень белый как алебастр». Следуя по всем извилинам реки, мая 6-го Лаптев достиг ее устья, где дожидались уже посланные вперед нарты с провизией; по наблюдению широта этого места найдена 75°36', отклонение компаса два румба восточное. Мая 10-го отправились через тундру на восток, чтобы выехать к морскому берегу и описать его, но мучительная глазная боль вынудила Лаптева возвратиться к зимовью на устье Таймурское, куда и прибыл он 17-го. Оставив запасы для геодезиста Чекина, которому надлежало непременно быть к зимовью,
Лаптев отправился 20-го числа к западу, навстречу штурману Челюскину, производившему опись берега от реки Пясины к востоку; в полдень того же дня определил широту 75°33'; 21-го приехал к скалистому мысу, где определил широту 75°49' и отклонение компаса два румба восточное; продолжал описывать берег, следуя вдоль него по льду, который, по-видимому, летом был неподвижен; берег местами крутой, местами отлогий; в полдень 24-го по наблюдению широта места 76°38'.
Проехав три версты к SW и удостоверившись, что направление берега идет к югу, лейтенант Лаптев поставил маяк на приметном месте, от которого в 17-ти верстах проехал к маяку, построенному геодезистом Чекинымв 1740 году. 26-го широта по наблюдению определена 76°23'; в этом месте нашли довольно много плавнику; на восточном берегу его не видно. 29-го по наблюдению широта найдена 75°37', а июня 1-го 75°21'; берег возвышенный и на нем отлогие горы. 2-го июня лейтенант Лаптев встретился с штурманом Челюскиным и с ним продолжал путь вдоль берега до устья реки Пясины, где находится тунгусское жилье. Прибыв к нему 10-го июня, определили широту места 73°39' (на подлинной карте штурмана Минина устье этой реки в широте 73°38'), а отклонение компаса 21°00' восточное. Лаптев на пути видел маяк, поставленный Мининым, и в лабазах оставлял съестные припасы для геодезиста Чекина.
На другой день по прибытии к жилью лейтенант Лаптев отправил штурмана Челюскина берегом к Енисею, а сам за худостью собак остался весновать.
Штурман Челюскин прибыл 29-го июля на устье реки Енисея, продолжал путь вверх реки, 4-го августа соединился с лейтенантом Лаптевым, который от устья реки Пясины приехал прямым путем через тундру. Августа 11-го сошлись со всей командой, которая ожидала начальника в устье реки Дудина, впадающей в Енисей в широте 69°40'. К неудовольствию Лаптева, весьма неожиданно встретил его и геодезист Чекин, который из-за недостатка в разных припасах вынужден был возвратиться к Хатанге, откуда прямым путем приехал к реке Дудина. 29-го августа все прибыли в город Мангазею, где остались зимовать.
Лейтенант Лаптев, желая завершить опись берега, простирающегося к западу от мыса Св. Фаддея, отправил декабря 4-го штурмана Челюскина на пяти нартах и 8-го февраля 1842 года выехал из Мангазеи на пяти нартах для произведения описи.
Лейтенант Лаптев возвратился в Мангазею 16-го июля, не приобщив к прежней описи ничего нового; штурман Челюскин приехал к мысу Св. Фаддея 1-го мая и, занимаясь описью берега, удостоверился, что мыс Св. Фаддея не является самой северной оконечностью Азии; однако, хотя и объехал он часть берега, которая до того времени не была описана, но так как не произведено наблюдений для определения широт и опись была весьма поверхностная, то о положении этого берега знаем только, что он омывается океаном, не соединяясь ни с какой неизвестной, к северу лежащей землей; из журнала Челюскина не видно даже счислимой широты самой северной оконечности этого берега. Мая 15-го, находясь на описанном прежде берегу, Челюскин приехал через тундру к ближним якутам и 20-го июля соединился с лейтенантом Лаптевым в Мангазее.
Лейтенант Лаптев, со всеми состоявшими под его начальством, отправился из Мангазеи вверх по реке, производил опись ее до города Енисейска, куда прибыл 27-го августа, и потом поехал в С.-Петербург для личного донесения Адмиралтейств-Коллегии о своем путешествии.
1735 года, августа 9-го, лейтенант Ласиниус, расставшись при устье реки Лены с лейтенантом Прончищевым, шел к востоку; 13-го числа встретил льды, между которыми с великим трудам подвигался вперед; 18-го августа, видя невозможность продолжать путь далее за множеством льда, вынужден был с совета своих подчиненных зайти в реку Хариулах, от восточного устья Лены, называемого Быковским протоком, в 120-ти верстах, где и расположился зимовать. В этом месте нашли много выкидного леса и построили с разными отделениями избу, в которой поместилась вся команда.
В продолжение зимы от тесноты жилья и малого движения все подверглись цинготной болезни, и она к весне так усилилась, что большая часть и сам Ласиниус умерли; остались в живых из 52-х человек только священник, подштурман и семь матросов. Командор Беринг, узнав о смерти лейтенанта Ласиниуса и его спутников, послал из Якутска к реке Хариулах штурмана Щербина и 14 человек служителей; они приехали к месту зимовки 4-го июня 1736 года, нашли всех оставшихся людей зараженными цингой и к службе неспособными, почему Щербин отправил их в Якутск. Между тем командор Беринг вместо лейтенанта Ласиниуса определил командиром на бот «Иркутск» лейтенанта Дмитрия Лаптева, который со всеми, под его начальство назначенными из Якутска, на дощаниках, нагруженных потребным количеством провианта, отправился вниз рекой Леной. Когда вышел он в Ледовитое море, непроходимые льды не позволили ему продолжать путь далее; он оставил у Быковского устья дощаники, и на легких лодках возле берега пробирался между льдами к реке Хариулах, где находился бот. 18-го июля начали подготавливать его для предназначенного плавания.
30-го лейтенант Лаптев вышел в Ледовитое море и для забрания с оставленных им дощаников провианта направил путь к устью Лены. По морю носило множество льда, между которым с большим трудом пробрался он к Быковскому устью, перегрузил с дощаников на бот провизию и 11-го августа отправился по Ледовитому морю на восток вдоль берега; два дня шел между льдов; на третий день бот был окружен со всех сторон льдами, которые сдвинувшись зажали его так, что невозможно было управлять. В этом положении бот носило по морю до 15-го августа; тогда льды несколько раздвинулись.
Мореплаватели наши, видя невозможность продолжать путь далее, решились, с общего совета, возвратиться к устью Лены. Августа 22-го вошли в устье Быковского протока, по которому с большим трудом продолжали плавание и, отыскивая фарватер, становились на мель. 27-го усмотрели по Полярной звезде отклонение компаса 3°00' восточное «и в тот же день вступили в реку близ так называемого Столба», где глубина была 20, 15, 10 сажен, а далее вверх реки, по фарватеру 5, 3, 2 сажени, 6-го сентября вошли в реку Хуматорки, где остались зимовать. Вскоре после того понесло по реке густой лед, и 8-го числа Лена им покрылась. Во время зимы у многих из служителей оказалась цинга, от которой избавлялись движением и декоктом из коры и шишек кедрового кустарника.
Лейтенант Лаптев послал к командору Берингу, находившемуся в Якутске, донесение о своем плавании и невозможности пройти по Ледовитому морю около мысов Борго[52] и Святого[53], простирающихся между реками Леной и Индигиркой далее прочих к северу; стоявшие около этих мысов сплошные льды препятствовали идти далее. Якуты уверяли, что льды никогда не относит от берегов. Лаптев доносил, что все покушения, которые впредь предприняты будут, почитает он тщетными, потому просил позволения возвратиться с дубель-шлюпкой в Якутск; командор Беринг позволил ему это исполнить.
1737-го года, мая 29-го, пошел лейтенант Лаптев вверх по Лене, на глубине 4, 3 ½ и 3 сажен. По возможности производил он опись реки и 2-го июня прибыл в Якутск. По приказанию Беринга Лаптев отправился в С.-Петербург для личного донесения высшему начальству, представил Адмиралтейств-Коллегии карту своего путешествия и объяснил затруднения и препятствия, которые не позволяли ему пройти по Ледовитому морю к устью реки Колымы. Коллегия донесла о том Правительствующему Сенату. Карты и журнал лейтенанта Лаптева были рассматриваемы в Сенате, и положено еще раз сделать покушение от реки Лены по Ледовитому морю к востоку и, когда невозможно будет пройти морем, тогда произвести опись морского берега сухим путем, на собаках или на оленях. Вследствие этого Лаптев отправлен обратно в Якутск.
1739-го года, весной, послан сухим путем из Якутска матрос Лошкин, описывать берег от устья Лены до Святого Носа. Между тем бот «Иркутск» был исправлен и снабжен провизией, и 7-го июня Лаптев отправился на нем из Якутска вниз по Лене; 21-го июля Быковским рукавом вышел он из устья реки в Ледовитое море. Тогда возвратился на бот матрос, посланный берегом для описи мысов Борго и Святого.
23-го июля бот стоял за Быковским мысом, укрываясь от носившихся в море льдов; широту мыса Лаптев определил по счислению 71°42'. В то время штурман Щербин ездил описывать берег к мысу Борго и нашел простирающуюся от мыса на 2 итал. мили, между N и NNO, отмель, приметную по стоящему на ней льду.
24-го бот вошел в море, пробираясь между мелей, которыми фарватер до острова Быковского весьма стеснен; производя опись губы Борго[54], лейтенант Лаптев 8 августа подошел к мысу Борго, на глубину 12-ти сажен; широта мыса найдена Лаптевым 71°55'. Того же дня обошли отмель, и 11-го августа находились уже против устья Яны, где положили якорь. В этом положении наставшим жестоким северным ветром понесло много льду прямо на бот, но, к счастью, огромнейшие льдины остановились на мели в некотором расстоянии от бота, удерживая за собой мелкий лед. Немногие льдины, однако, прорывались, проплывали мимо бота и доставили команде случай убить несколько белых медведей, на них лежавших.
Лодка, посланная для промера фарватера, нашла в устье реки Яны 6 и 7 футов глубины, а несколько выше по течению глубина увеличилась от 3-х до 10-ти сажен.
13-го с попутным ветром лейтенант Лаптев снялся с якоря и продолжал плавание к Святому Носу. Лот показывал от 2-х до 10-ти сажен.
14-го западный ветер обратился в шторм, почему, опасаясь набежать на мель, положили якорь, а 15-го, по укрощении ветра, вступили опять в путь; того же дня прошли Святой Нос, положенный на карте Лаптева в широте 72°50'. Продолжая плавание к O, имели глубины 18, 17, 13 сажен; по приближении к берегу на ¼ немецкой мили глубина уменьшалась до 2-х сажен. Проплыв 26 миль и 7 от Святого Носа, увидели остров Меркурьев на NO, а в 16-ти итальянских милях далее увидели и остров Св. Диомида, на NNW ¼ W в 3 ½ немецких милях[55].
16-го по причине густого тумана пролежали на якоре; 17-го западным ветром воздух очистился, почему и пошли в путь; 18-го, проплыв около ста пяти миль от Святого Носа вдоль берега, увидели в море остров, по румбу ONO, но вдруг нашедшая пасмурность не позволила обстоятельно рассмотреть этого открытия, поэтому Лаптев приказал положить якорь и дожидаться ясной погоды. На другой день, когда воздух был чист, мореплаватели уверились в обмане; мнимый остров превратился в массу ледяных гор, подобные которым носились по морю во множестве и во всех направлениях. 19-го пошел большой снег при юго-восточном ветре, против которого лавировали, ложась в темные ночи или при пасмурности на якорь. 21-го сильное течение от SO, по одному направлению с ветром, весьма затрудняло лавировку; 22-го, прейдя на пресную воду, остановились на якоре и послали шлюпку проведать, против какой реки находятся.
Между тем раньше возвращения шлюпки 24-го настал шторм от SO с сильным с той же стороны течением, так что с трудом бот отстоялся на якоре; 26-го буря несколько смягчилась. Заметив, что вода получила соленый вкус, подошли ближе к берегу, делая из пушек частые позывные сигналы не возвращавшейся с берега шлюпке. От SO наносило на борт много льда, для избежания которого беспрестанно должны были переменять место, что, конечно, всегда было сопряжено с трудами, тем более тягостными, что мороз увеличивался и снег весьма часто падал. Лучшее убежище находили за огромнейшими льдинами, служившими отводами мелким, однако и то не спасло бот от повреждения форштевня и самого борта, что с большим трудом исправили.
31-го, находясь опять на пресной воде, лейтенант Лаптев послал штурмана на шлюпке к берегу для отыскания удобного места к зимованию. Штурман с большим трудом добрался до берега.
1-го сентября море покрылось льдом при восточном ветре, который дул уже несколько дней сряду. В этом положении делали беспрерывные, но тщетные сигналы посланным на берег шлюпкам. Положение команды и бота стало еще затруднительнее, когда 4-го числа настал жестокий ветер от WSW, действием которого вода стала прибывать, лед изломало и бот понесло к NO, с 10-ти футов глубины на 5 сажен, по 2 ½ версты в час. К счастью, ветер переменился через сутки и, установившись в NW четверти, приблизил бот к берегу. Наконец на 7-ое число настало безветрие, а 9-го судно на 12-ти футах совершенно замерзло, находясь в 2 ½ верстах к югу от образовавшегося из льдов высокого вала.
Мореплаватели, не зная, как далеко от берега судно их замерзло и напротив какого места находилось, не осмеливались идти к берегу по нетвердому еще льду и оставались в бездействии до 20-го сентября; тогда посланный на берег в шлюпке 31-го августа штурман возвратился на бот пешком по льду и привел с собой якутов с устья реки Индигирки; они объявили, что устье ближнего рукава этой реки находится от бота в 50-ти верстах, и что недалеко от бота есть русское зимовье. Этим известием мореплаватели были чрезвычайно обрадованы; в то же время некоторые отправились пешком на берег, а 24-го числа и вся остальная команда перебралась с бота в русское зимовье; якуты перевезли на собаках часть провизии.
Лейтенант Лаптев проводил здесь зиму не без пользы; он послал геодезиста Киндякова на нартах описывать берег до Колымского устья, а сам ездил для описей на реку Хрому, которую нашел столь мелкой, что одним лодкам входить можно. Говоря вообще о морском береге к востоку от Святого Носа, Лаптев замечает, что обширные отмели простираются от него в море на такое расстояние, что низменный берег в редких местах с моря усматривается. При устьях Индигирки, в 30-ти верстах и более от моря, лежит в изобилии наносный лес, между тем как у самого моря его нет.
По наступлении весны 1740-го года Лаптев предпринял спасти бот. Для того со всей своей командой разбивал он лед с чрезвычайным трудом; в июле месяце привел судно в безопасное место, стал исправлять его починкой и в исходе июля приготовился к походу.
Июня 15-го определили по полуденной высоте солнца широту в устье реки Индигирки 70°58', отклонение компаса 7°00' восточное.
31-го июля Лаптев вышел в Ледовитое море, направив путь к востоку вдоль берега. 2-го августа миновал устье реки Алазеи, коего широту нашел по счислению 70°58'.
3-го августа усмотрели остров, ныне именуемый Первым Медвежьим, к которому подошли вплоть, имея 3 ½ сажени глубины. Лейтенант Лаптев назвал его именем Св. Антония и нашел по счислению широту средины 71°00'. Спеша воспользоваться безледностью моря, продолжал он плыть к востоку, а 4-го числа, находясь против устья Средней Колымы, остановился на якоре, послав шлюпку промерить фарватер реки. Дав о себе знать в ближнее селение, Лаптев пошел 8-го числа далее; вскоре показались льды, между которыми плыл он к востоку с большим трудом; 9-го находились у Малого Баранова Камня; 10-го, 11-го и 12-го при западном ветре шло течение на OSO по два узла в час, от чего огромные льдины наносимы были на бот, не находивший надежного прикрытия у приглубого и ровного берега.
14-го числа, будучи у Большого Баранова Камня, остановлены ледяным полем, примкнувшим вплоть к берегу. Лейтенант Лаптев направил путь обратно в Колыму. Этого числа было сильное течение от W; 15-го бот вошел благополучно в Средне-Колымское устье, где имели глубины от 9-ти до 14-ти футов, а пройдя Каменное (холм на Мерхояновом острове), глубину нашли от 2-х до 7-ми сажен.
24-го находились против Нижне-Колымского острога, где тогда было 10 жилых домов; здесь Лаптев расположил свою команду для зимовки.
28-го Лаптев по обсервации нашел широту острога 68°31', а 31-го числа наблюдение показало 68°34' широты; отклонение компаса 8°30' восточное.
Чтобы получить понятие о точности наблюдений лейтенанта Лаптева, сравним широты главных пунктов, выведенных этим мореплавателем, с наблюдениями новейших обсерваторов[56]:
В течение зимы лейтенант Лаптев построил две лодки, на которых с большей удобностью полагал предпринять плавание в будущем лете.
1741-го года, по вскрытии реки Колымы, 8-го июля вышел он на боте в Ледовитое море и плыл на восток; лодкам велел идти вперед и промеривать глубину; посланный на них штурман должен был давать знать сигналами, где найдет проход между льдами для безопасного плавания. Таким образом лейтенант Лаптев при противных большей частью ветрах подвигался медленно вперед; 5-го августа навалила на бот льдина, возвышавшаяся около 15-ти сажен над водой и угрожавшая боту гибелью, но, однако, счастливо избегли опасности. Того же числа, находясь в 30-ти милях итальянских от Лаптевского маяка на Колыме, у высокого каменного утеса, встретили непроходимые льды, остановившие дальнейшее плавание, поэтому 7-го предприняли обратный путь в Нижне-Колымск, куда 10-го прибыли благополучно, войдя в реку восточным ее устьем.
Итак, мы видим, что лейтенант Лаптев как в прошлом году, так и теперь, не мог обойти Большого Баранова Камня, бывшего крайним пунктом к востоку, до которого доведена опись берега, осмотренного этим усердным офицером от реки Лены на 37° разности долготы.
Лейтенант Лаптев, желая выполнить порученную ему опись реки Анадыра[57] и уверившись в невозможности достигнуть этой реки морем, решился на трудный и опасный поход со всей командой через горы и страну, обитаемую враждебными нам чукчами.
1741-го года, октября 27-го, выступил он из Нижне-Колымского, сопровождаемый 45-тью нартами. Находясь на границе Чукотских кочевьев, близ Лабазного, на Большом Анюе, ноября 5-го Лаптев отданным по команде приказом установил воинский порядок, который надлежало соблюдать со строгостью в походе через неприятельскую землю.
Следуя вверх реки Большого Анюя, потом перевалив через хребет гор на реку Яблон, впадающую в реку Анадыр, путешественники 17-го ноября достигли благополучно Анадырского острога, не увидав на своем пути ни одного инородца. В остроге провели они остальную часть зимы и встретили здесь 1742 год.
В журнале Лаптева под февралем месяцем сказано: «От 26-го до 28-го числа по ночам видима была чрезобычайная звезда, или комета, которая являлась около полуночи; хвост от нее долгой, острой, лежащий к югу, а иногда к концу хвоста разделяется на двое острыми же концами; светлостью наподобие звезд, а к заре хвостом поворачивается к W и отемневает и остается одна звезда».
Марта 13-го Лаптев по полуденной высоте солнца определил широту Анадырского острога 64′°54′; отклонение компаса 20°00' восточное.
Июня 9-го пошел он на двух новопостроенных лодках вниз Анадыра, но из-за разлития реки не мог делать ей описи, которую начал июля 11-го, находясь близ ее устья. К осени, возвратившись в острог, Лаптев, октября 19-го поехал в Нижне-Колымск, оттуда в Якутск; в этот город прибыл он марта 8-го 1743-го года после семилетнего отсутствия. От капитана Чирикова получил он здесь предписание отправиться немедленно в С.-Петербург для донесения о своем путешествии высшему начальству.
Описание этих путешествий представляет читателю ряд опасностей, трудов и неудач, против которых плаватели наши должны были вооружаться твердостью духа, неутомимым рвением в исполнении своих обязанностей и мужественным терпением, этими отличительными свойствами мореходцев всех веков и народов. Не ослепляясь пристрастием, мы невольно должны признаться, что подвиги лейтенантов Прончищева, Ласиниуса, Харитона и особенно Дмитрия Лаптевых заслуживают удивления потомства. Журналы этих деятельных офицеров, конечно, во многом недостаточны; мало, или почти вовсе не знакомят они нас с обитателями Сибири, не касаются предметов физических и естественной истории, и самое производство описи оставляет желать еще многого. Но это не умаляет достоинства офицеров в глазах справедливого потомства, видящего в недостатках одно – несовершенство средств того времени.
Относительно гидрографических операций заметим вкратце: от Белого моря к востоку описан матерой берег Сибири с моря на судах, плававших вдоль берегов, не всегда в таком от них расстоянии, чтобы опись могла быть точной, тем менее, что мореплаватели, стараясь пользоваться ветрами, погодой и другими благоприятными обстоятельствами для плавания к востоку, не могли терять времени в подробной описи берегов, бухт, гаваней, определении приметных мысов и в промерах глубин, везде, где для безопасности мореплавания то было бы нужно.
Однако опись и не вовсе лишена астрономических наблюдений широт и промеров глубин, как в близких расстояниях от берегов, так и в фарватерах главнейших рек Сибири, и карты Овцына, Минина, Челюскина, Прончищева и обоих Лаптевых представляют немало гидрографических подробностей в изображении берегов и прилежащих к ним островов, от Обской губы до устья реки Таймуры, и от реки Оленек до Баранова Камня. Но как опись большей частью основана на счислении, подверженном неизбежным погрешностям от течений и беспрерывных поворотов во льдах. и поелику наблюдения для широт не всегда были надежны, а для долгот и вовсе их не делано, то она могла служить только приготовительным началом другой вернейшей описи.
От устья Таймуры до мыса Св. Фаддея берег не мог быть обойден на судах и весьма поверхностно осмотрен зимой по льду на собаках штурманом Челюскиным, так что положение северо-восточного, иначе Таймурского, т. е. самого северного мыса Азии, остается неопределенным[58].
Затруднения и опасности, в этих путешествиях испытанные и не вознаградившиеся желанными успехами, после 20-летнего бездействия, казалось, усугубили дух предприимчивости.
В 1760 году якутский купец Шалауров построил при реке Лене на собственное иждивение галиот (по Коксу, шитик), на котором намеревался совершить плавание вокруг Северо-Восточной Азии в Великий океан или в Камчатку. Берх (Хронологическая история[59]) говорит, что Шалауров побуждался к такому предприятию находкой мамонтовых рогов на острове, открытом до его отправления якутом Эгериканом, и исключительным правом, данным купцу Ляхову промышлять их, – мнение, которое частью подтверждается и в «Сибирском Вестнике» на 1822 год, с прибавлением, что Шалаурова путешествие имело целью и открытие земли, полагавшейся против устья Колымы.
Однако Шалауров не пытался простирать своего плавания от устья Колымы далеко на север; также из дошедших до нас сведений не видно, чтобы он искал мамонтовые клыки. Напротив, Шалауров старался единственно обойти Шелагский мыс и плыть далее на восток, стремясь за славой разрешения вопроса о северо-восточном проходе из Атлантического в Великий океан, – этот славе принес он в жертву и имение свое и самую жизнь[60].
Сокращенное известие о плавании несчастного Шалаурова взято мной из известного сочинения Кокса и Сауерова описания путешествий Биллингса. Иные достовернейшие и полнейшие источники мне неизвестны[61].
В 1760 году Шалауров с Баховым поплыли на галиоте вниз по Лене. По причине ледовитости моря прошли они не далее реки Яны, при которой и зимовали.
В июле 1761 года вышли они из реки Яны в море. Для избежания льдов, Шалауров держался близ берегов и, обойдя 6-го сентября Святой Нос, открыл на севере, в малом расстоянии, гористую землю. Он продолжал плавание к востоку, но, встречая препятствия от ветра и льдов, прошел не ранее 15-го числа через пролив, находящийся между Сибирским берегом и островом Диомида. 16-го числа, получив попутный SW ветер, поплыли беспрепятственно по чистому ото льдов морю, и в 24 часа прошли устье Индигирки; 18-го миновали Алазею.
Вскоре за этим галиот, находясь между Медвежьими островами и матерым берегом, был совершенно окружен льдами, от которых освободившись, Шалауров позже вошел в реку Колыму на зимовку. Команда тотчас построила на берегу избу, окружив ее снежным валом и батареей из бывших на судне пушек. Дикие олени табунами подходили к этому месту и были убиваемы из завала. Перед наступлением зимы пошла вверх по реке рыба – нельмы, муксуны и омули, – которая, доставляя мореплавателям в изобилии свежую пищу, предохраняла их от цинги; однако в начале следующего года умер от этот болезни Иван Бахов, оставив Шалаурова без помощника.
В 1762 году устье Колымы очистилось от льдов не ранее 21-го июля. Тогда Шалауров вышел из реки в море и до 28-го плыл на NO и NO ¼ O. Выйдя на берег, сыскал он отклонение компаса 11°15' восточное. Противный ветер и последовавшее за тем безветрие понудили его положить якорь и держали галиот на месте до 10 августа; тогда с подувшим попутным ветром вступил он под паруса и старался держать не севернее NOtO; но галиот был увлекаем огромными массами льда, несомого сильным течением, которое, казалось, направлено было к западу, по одной версте в час. 18-го при пасмурной погоде плаватели, против ожидания, увидели себя близ берега, возле «яру серого песку», названного Песчаный мыс.
Впереди плавало немалое число ледяных островов, которые 19-го числа галиот окружили и совершенно затерли[62]. В таком положении и всегдашнем тумане оставался Шалауров до 23-го числа; тогда удалось ему высвободиться из окружавших его льдин и, держась NO, войти в довольно чистое оот льдов пространство моря: но противные ветры склоняли его к SO и к О среди больших масс плавучего льда; пройдя через них, он опять направил плавание к NO, чтобы обойти Шелагский мыс, но, не дойдя до него, встретил противные ветры, вынудившие его позже искать места для зимовки. В таком намерении поплыл Шалауров на StO, к отверстой губе, находящейся по западной стороне Шелагского мыса и никем прежде не описанной. Он вошел в нее 25-го числа проливом между материком и островами Араутан[63], а 26-го попал на мель у низменной оконечности против устья реки Пахля.
С большим трудом стащив свое судно на вольную воду, поплыл Шалауров на берег искать удобного места для зимовки. Он нашел две реки, но как тут не было ни растущего, ни наносного леса, то, в поисках другого места, плыл он по южной стороне губы в виду и в близком расстоянии от берега, до острова Сабадея[64].
5-го сентября, находясь против узкого пролива, между островом Сабадеем и материком, увидели чукотские шалаши, которых жители убежали, когда Шалауров к ним приблизился.
8-го числа, в полдень он находился у SO оконечности острова Сабадея; 10-го, находясь в 10-ти милях к NW от Песчаного мыса, за безветрием, «положили дрехт на льдину и плыли по течению 5 верст» к WSW; около этого времени увидели к NOtN в дальнем расстоянии гору[65].
12-го числа Шалауров вошел в Колыму и занял прежнее место для зимовки. У Кокса упомянуто, что Шалауров заметил две примечательные скалы близ того места, где берег заворачивается к NO и проливу между островом Сабадеем и материком; что одна скала названа Заячьим Камнем и подобна согнутому рогу, а другая – Бараний Камень, в виде груши, т. е. верх шире низа, и возвышается над горизонтом воды на 29 ярдов. Таких названий на карте Шалаурова нет, да и трудно определить: какие скалы или горы Шалауров понимает. Гора, известная ныне под названием Баранова Камня, ни малейшего сходства с грушей не имеет, а по всему берегу Ледовитого моря до Шелагского мыса я не заметил ни одной согнутой наподобие рога горы или скалы.
На карте Шалаурова берег Ледовитого моря от реки Яны до Шелагского мыса изображен с геодезической верностью, делающей немалую честь сочинителю. Губа Чаун прежде него никем не осмотрена, да и потом морской описи с промером тут не было. Широты около 1 ⅓° избыточно неверны, и, вероятно, обсервованных не было, что не касается берега между Колымой и Леной, который, кажется, снят с описи Дмитрия Лаптева, о которой говорено было выше.
Острова Араутан назначены на Шалаурова карте в губе Чаун точно на своих местах, и не видать на ней третьего островка, нарисованного у Кокса близ Шелагского мыса, где в самом деле он вовсе не существует. Относительно усмотренной Шалауровым горы по румбу NOtN, я должен заметить, что в 1822 году находились мы на этой линии в 75-ти итальянских милях от пункта, с которого Шалауров думал видеть землю, но хотя погода и горизонт довольно были ясны, однако мы ничего похожего на землю не заметили, почему полагаю, что ледяная гора ввела Шалаурова в заблуждение.
Отклонение компаса у Баранова Камня показано Шалауровым 11°15' восточное, Биллингсом в 1787 году 17°12' восточное, а мною в 1822 году 12°35' восточное. Течение моря, испытанное им, подтверждает то, что и другими мореплавателями замечено в этом море, где летом воды стремятся от востока на запад.
Путь Шалаурова в 1761 году показывает, что остров Диомида, к востоку от Святого Носа, еще существовал в то время и точно на том месте, где Дмитрий Лаптев в 1739 году его видел. Но при описях, учиненных Геденштромом в 1810 году и лейтенантом Анжу в 1823 году, остров этот не найден, и прежнего существования его не осталось даже и в преданиях промышленников, которые весьма часто в этих местах разъезжают. Лаптев и Шалауров изображают берег от Святого Носа к реке Хроме с изгибами и не такой прямой чертой, как по последней описи он оказался, а остров Диомида положен на обеих картах от Святого Носа в 45-ти милях на NO, 78° по правому компасу и в 18-ти итальянских милях от ближайшего берега. Сравнивая эти карты с картой лейтенанта Анжу, мы с первого взгляда удостоверяемся, что остров Диомида не присоединялся к берегу[66], а, вероятно, смыт или сдвинут от сильного напора льдов; та же причина могла сравнить и низменный берег к востоку от Святого Носа.
Увиденная Шалауровым гористая земля к северу от Святого Носа есть, без сомнения, первый Ляховский гористый остров.
Неудача, испытанная Шалауровым, не лишила его надежды на лучший успех в следующем году; он решился испытать еще раз обход Шелагского мыса, но команда взбунтовалась, разбежалась и привела его к необходимости возвратиться на Лену. Оттуда ездил Шалауров в Москву и, получив помощь от правительства, предпринял вторичное путешествие к Шелагскому мысу в 1764 году, но более уже не возвращался.
Различные были слухи и мнения о жребии, постигшем этого предприимчивого мореплавателя. В 1823 году найдено нами место, куда Шалауров спасся с погибшего во льдах судна; место это находится на матером берегу, в 70-ти итальянских милях от Шелагского мыса. Там, в необитаемой пустыне, кончил Шалауров жизнь, передав потомству имя свое в воспоминание редкого примера предприимчивости и самоотвержения.
Острова, лежащие против рек Яны и Колымы, не могли оставаться долго в сомнительной неизвестности. Найденное якутским купцом Ляховым около 1750 года богатство в недрах земли тундрового полуострова, между реками Хатангой и Анабаром[67], мамонтовые рога подстрекали к новым обретениям. У приморских жителей существовали давние предания об острове против Святого Носа; Шалауров видел горы на нем, и наставало время поверить известия и распространить промышленность.
В 1759 или 1760 году[68] усть-янский якут Этерикан решился на это предприятие, увенчавшееся открытием против Святого Носа острова, сохранившего и поднесь название Этерикан, или Первый Ляховский остров; последнее название дано ему по повелению императрицы Екатерины II в честь Ляхова, ездившего туда и открывшего новые острова.
Купец Ляхов, которому, вероятно, открытие Этерикана было уже известно, находясь в марте месяце 1770 года у Святого Носа, увидел многочисленное стадо оленей, шедших к югу, следы которых простирались от севера через море. Решившись изведать, откуда шли эти звери, Ляхов пустился рано утром в начале апреля на нартах по следу и, проехав около 70-ти верст от мыса прямо на север, прибыл к острову, где остался ночевать. Следующего дня, не оставляя оленьих следов, достиг он на 20-й версте другого острова. След, простираясь еще далее на север, скоро завлек Ляхова в торосы, по которым ему невозможно было пробираться далее, почему возвратился он назад и с трудом выехал на материк.
По получении известий об его поездке правительство представило Ляхову исключительное право промышлять мамонтовую кость и песцов как на этих островах, так и на тех, которые он впредь откроет.
1773-го года Ляхов, сопутствуемый якутским купцом Протодьяконовым, поплыл в лодке с пятью гребцами на первый остров; в проливе морская вода казалась им весьма солена, течение было от востока. Со второго острова увидел Ляхов в ясную погоду еще землю на север и скоро приехал на нее, назвав ее Третьим островом. Берег покрыт был наносным лесом. Земля, гористая, казалась обширной. Путешественники нашли клыки мамонтов и увидели следы зверей. Возвратившись на первый остров, Ляхов выстроил из наносного леса зимовье, где и провел зиму. Здесь нужно заметить еще, что один из его товарищей оставил на Третьем острове котел медный – обстоятельство, доставившее ему название Котельного острова.
Протодьяконов рассказывал Сауеру, в бытность Биллингса в Якутске, что земля на первом острове состоит из песка со льдом. Мамонтовых костей находили на нем такое множество, что казалось, будто остров весь состоял из них. Между мамонтовыми костями видели головы и рога, похожие на буйволовые. На третьем острове нашли несколько рек; в устьях лежало множество наносного леса, и в реки вплывали с моря рыбы, между которыми и краснотелая нерка, которая водится в Охотске и Камчатке, но ни в Колыме, ни в Индигирке не бывает. В море видели китов и белуг, а на земле – белых медведей, волков и оленей. Неизвестность пространства этого острова возобновила старую молву о продолжении американского берега.
По возвращении Ляхова на Яне распространился слух о вновь открытой Большой Земле, для исследования которой отправлен из Якутска землемер Хвойнов с поручением сопутствовать Ляхову на ту землю и сделать ей верную опись.
В конце марта 1775 года Хвойнов прибыл в Усть-Янск и по льду переехал к Святому Носу. 16-го мая прибыл он к первому острову, имеющему по его счету 350 верст в длину, поперек – 80 в самом широком месте и 20 в самом узком. Посередине нашел он озеро значительной величины, но весьма мелкое, хотя берега его были круты. Делая опись, Хвойнов объехал кругом всего острова и насчитал 367 верст во всей окружности. Дурные погоды и недостаток в корме собак удержали землемера без всякого дела в Ляховском зимовье на этом острове до 6-го июня: тогда выступил он в обратный путь и благополучно приехал в Усть-Янск.
В 1776 году Хвойнову необходимо было завершить опись Ляховских островов, но дурные погоды и недостаток в съестных припасах остановили его. В 1777 году имел он тот же неуспех от тех же причин. Однако он собрал от промышленных людей столько известий, что на карте начертил и второй остров со слов других, а первый – по собственной описи, которая в главных измерениях острова неверна, а в частных подробностях довольно хороша. Замечательно, что от юго-восточного мыса, в 10-ти верстах на восток, усмотрел Хвойнов отпрядыш во льдах, который на его карте, ниже на новейшей карте лейтенанта Анжу не означен, и, может быть, действительно более не существует[69].
О Медвежьих островах существовали в то время одни темные, на преданиях основанные известия. Надлежало их привести в ясность и испытать на деле степень вероятия молвы о продолжении Америки мимо Колымы, в недальнем от сибирского берега расстоянии.
Дело поручено было геодезии сержанту Андрееву[70], посланному в 1762 году от сибирского генерал-губернатора Чичерина на Колыму.
Марта 4-го дня 1763 года отправился Андреев из Нижне-Колымского острога на собаках к реке Крестовой и оттуда на реку Индигирку с казаком Шкулевым, который должен был указывать путь. Возвратившись к Крестовой и откормив собак, апреля 22-го при благополучной погоде отправились они по льду на собаках в море и, переехав 90 верст, прибыли к первому видимому острову, который протянулся по морскому берегу, от востока к западу, на 50 верст: ширина острова около 40 верст, окружность до 100 верст. Андреев, описывая подобным образом и прочие острова этот группы, находил на каждом признаки бывшей обитаемости – развалившиеся землянки или вкопанные в землю юрты.
Особенно примечательна юрта, найденная им на скале у третьего острова, который, по описанию Андреева, превышает величиной первый остров, имея 120 верст вокруг и 60 верст в длину. Вот слова его: «С северной стороны острова имеется у берега называемый отпрядыш, расстоянием от берега 11 сажен печатных, и на прибыли промежутками бывает вода, а ныне сухо, одна мелкая дресва[71], а оный камень отпрядыш весьма мягок, дресвян, вышиной от земли в пять сажен печатных; на нем же имеется самый тесный залавок (уступ), вышины от земли три сажени печатных, на котором сделана крепость, на подставных десяти лесинах матерых (крупных), лиственных; а установлены лесины вверх кореньями, к земле же вершинами; так прилеплено, как птица на дереве гнездо вьет, а сделано подобно, как быть надобно лабазу.
Первый пол настлан из наносного лиственного матерого ж лесу; поверх пола настлан песок с мелкой дресвой, толщиной на четверть, а по тому полу обставлено вокруг, наподобие юрты, дощечками и пластинами шестичетвертными, столь высоко, человеку в пояс; вокруг юрты осыпано той же дресвой с дерном, а на верх накидан мелкий, наносный, лиственный, еловый и осиновый лес, на котором была насыпана ж дресва с песком, только обвалилась. Для связей рублены проухи и связаны уши ремнями: оные проухи рублены и доски тесаны топором не железным, а каменным, или каким костяным, подобно как зубами грызено.
Поперек ее четыре сажени, в длину 4 ½ сажени, а когда она цела была, вдоль и поперек по шесть сажен; вниз к берегу из юрты спуск на землю; другой спуск в камень на северную сторону, только много же развалилось. А признается, сделанная эта крепость с пребольшим трудом, по высоте и по тесноте того залавка, только построена не русскими людьми, а другими, но какими – о том знать не можно».
Объехав и четвертый остров, он, наконец, прибыл на пятый, по его словам расстоянием от четвертого 100 верст, в длину 70, вокруг 140, а поперек 50 верст, «и много ошибся против устья реки Чауна, или, можно сказать, к Чукотскому Носу». Описав найденные две развалившиеся юрты и «два камня, стоящие, с приезда от западной стороны, в полугоре, называемые кекуры, издали видимые наподобие людей», Андреев продолжает: «Да на этом же острове всходили на верх горы и смотрели во все стороны. В полуденную сторону виден голоменит камень, который, по рассуждению нашему, тот Колымский Камень, а влево, в восточной стороне, едва чуть видеть, синь синеет, или назвать какая чернь: что такое, земля или полое море, о том в подлиннике обстоятельно донести не умею».
От этого острова возвратившись к Крестовой реке, ночевали на третьем острове. Мая 1-го, готовясь ехать, встали поутру рано и «увидели, что два медведя побежали в море, за которыми отпустили собак и расшибли их порознь, а разделив надвое команду, догнали медведей и убили».
Выехав благополучно на Крестовую реку, Андреев, в заключение журнала своего, говорит: «Хотя по сказке, данной от казака Федора Татаринова, с товарищами, и показано от речки Крестовой до первого, а от первого до второго, даже и до пятого островов, в длину, поперек и вокруг, расстоянием верст, но только этого весьма явилось много; а что касается по моей описи, то разве единая в малом числе верст ошибка быть может».
Вопреки столь скромному уверению, Андреев в описи погрешил на 440 верст избыточно, протягивая пять островов от речки Крестовой к востоку на 550 верст. Также взаимное положение и измерения островов весьма ошибочны.
Укрепленная на скале юрта и скала тем более примечательны, что в 1820 году они бывшей там экспедицией не найдены, поэтому нужно думать, что льдом стерты и скрыты ныне под водой. Разрушенные жилища, остатки которых найдены и нами на некоторых из этих островов, конечно, замечательны, но не более как свидетельства прежней (вероятно, на короткое время) обитаемости островов, опустевших подобно приморским берегам к востоку от Шелагского мыса, по которым мы также видели немалое количество развалившихся землянок. Берх находит причины этого опустения в перемене климата[72].
Что касается до увиденной Андреевым с пятого острова синевы, замечу, что, став лицом к Колымскому Камню на полдень, синева замечена на левой руке «к восточной стороне», т. е. в той стороне моря, которая исследована нами в 1821 и 1822 годах на 250 верст, – доказательство, что синева не могла быть неизвестная земля, которая должна бы нам непременно открыться.
Вероятно, в следующем году сержант Андреев был опять на пятом острове, потому что в дополнительном наставлении, данном Биллингсу, сказано[73]: «В 1764 году сержант Андреев с последнего из Медвежьих островов усмотрел в великой отдаленности полагаемый им величайшим остров, куда и отправились льдом на собаках, но, не доезжая до того верст за 20, наехали на свежие следы превосходного числа, на оленях и в санях, неизвестных народов и, будучи малолюдны, возвратились на Колыму. Больше об этой земле, или великом острове, нет никаких сведений».
Какое доверие заслуживает Андреев, показывает нам его опись Медвежьих островов и вышеизложенная мной невозможность видеть землю с пятого острова в восточном направлении. Если же Андреев ехал в ту сторону, в которой увидел он синеву, т. е. на восток, и действительно видел высокую землю и оленьи следы, то его открытие должно быть отнесено к матерому берегу Азии, к которому неприметным образом мог он склониться, едучи на восток. Иначе показание Андреева должно называться басней, которая впоследствии еще более распространена и раскрашена.
Например, в «Сибирском Вестнике» на 1823 год, в замечании к журналу сержанта Андреева, мы находим: «Другие известия доказывают, что эта земля имеет жителей, которые называют ее Тикеген, а сами известны под именем хрохаев и состоят из двух племен. Некоторые из них бородатые и похожи на россиян, другие же чукотской породы. Бывшие при экспедиции Биллингса сотник Кобелев и толмач Дауркин, подтвердив описание Андреева, представили даже абрис виденной им земли, составленный некоторым американским тоеном».
Здесь, вероятно, говорится о северо-западном береге Америки, которого главнейшие мысы и бухты могли быть известны американскому тоену, а название народа хрохаи взято из рассказов чукчей Северного мыса, как означено в моем журнале.
Известие, доставленное Андреевым по обширной на севере земле, дало повод к отправлению секретной экспедиции из Тобольска на Колыму. Берх нашел в тобольском архиве журнал этой экспедиции, которая иначе осталась бы для нас поднесь секретной.
В 1767 году ездили геодезии прапорщики Леонтьев, Лысов и Пушкарев из Якутска в Охотск и оттуда в Нижне-Колымск. В этот острог прибыли они в 1768 году и в следующем году предприняли путешествие по Ледовитому морю.
1769 год, марта 1-го, поехали они на собаках из Нижне-Колымска, а 17-го числа отправились от устья реки Крестовой на первый Медвежий остров и, объезжая все другие острова, делали им подробную геодезическую опись, столь верную в отношении к взаимному их положению и расстоянию, что в 1821 году мы не нашли значительных погрешностей. Геодезисты видели те же развалившиеся юрты, о которых говорил Андреев.
23-го марта, находясь на самом восточном острове, в бухте по северному его берегу, Леонтьев, по обсервации, нашел широту 71°58', почти на том месте, где в 1821 году мной найдена широта 70°37'.
24-го числа отправились они в море на NO 18° и, проехав 37 верст по торосам и рассолу, остановились на ночлег, где крепким от W ветром начало ломать лед, так что едва успели перейти на другое, безопаснейшее место.
25-го числа стояли за погодой и пургой.
26-го числа, проехав на NW 5° три версты через трудные торосы, нашли, что лед тонок, почему не решились следовать далее, «ибо до большой Американской земли расстояние неизвестно»[74]. Притом не стало у них пищи и корма собакам, подбившим себе ноги, так что они с трудом бежали. Повернув назад, приехали тем же путем апреля 7-го в Нижне-Колымск, проехав, по их расчету, вперед и обратно 839 верст и 200 сажен.
1770-го года, февраля 28-го, пустились вторично из Нижне-Колымска, а марта 7-го – из устья Чукотской протоки и направили путь к Медвежьим островам, на самый восточный из которых прибыли марта 10-го; за погодой оставались на этом острове пять дней.
16-го числа поехали на NO 5°, к «большой Американской земле», и на 28-й версте остановились на ночь.
17-го на NO 8° проехали 25 верст 300 сажен торосами.
18-го на NO 5° проехали 18 верст 150 сажен торосами.
19-го на NO 5° проехали 25 верст 150 сажен торосами.
20-го на NO 5° проехали 22 версты 150 сажен торосами.
21-го на NO 5° проехали 18 верст 150 сажен весьма частыми торосами.
22-го на NO 10° проехали 18 верст 150 сажен весьма частыми торосами.
23-го на NO 15° проехали 40 верст 400 сажен весьма частыми торосами.
24-го на NO 15° проехали 40 верст 400 сажен весьма частыми торосами.
25-го чинили нарты, совершенно изломавшиеся в торосах.
26-го стояли за погодой.
27-го «по видимости, что впереди торосы еще чаще», поехали Лысов и Пушкарев в числе десяти человек на отобранных собаках, с кормом и пищей на три дня, «для осмотрения не увидится ли где какая земля. На пятой версте доехали к великим торосам в 4 сажени вышиной; по оным проехали около 30-ти верст; осмотрели зрительной трубой горизонт, и видели одни частые торосы, через которые, не предвидя возможности ехать далее, поворотили 28-го числа назад».
На пути к острову переехали они пять расселин на льду шириной по одному аршину, и 1-го апреля прибыли на пятый остров, где остались три дня для осушки платья и обуви; убили четырех медведей.
5-го апреля поехали на Колыму и 9-го числа прибыли в Нижне-Колымский острог, сделав вперед и обратно 950 верст 150 сажен.
Полагая отклонение компаса 15° восточное, приводят курсы их в широту 72°00' – то место, где остановлены были свежими торосами.
1771-го года, февраля 27-го числа, геодезисты в третий раз отправились из Нижне-Колымска, и от устья Средней Колымы направили путь к последнему Медвежьему острову, куда прибыли 9-го марта. Будучи удержаны погодой, поехали от острова 15-го числа, держа на NO 77° к Чаунской стороне. Проехав в три дня 78 верст почти на истинный восток и не заметив ничего примечательного, повернули на SW 10°, к Большому Баранову Камню, куда приехали на 50-й версте 18-го числа.
19-го дневали и убили белого медведя в берлоге.
От 20-го до 24-го числа включительно шли к востоку вдоль берегов; 25-го дневали; 26-го поехали далее до губы Шелагинской; 28-го повернули назад, за неимением корма, а 6-го апреля прибыли в Нижне-Колымск, сделав вперед и обратно 432 версты 450 сажен.
На карте, составленной геодезистом Леонтьевым, изображен берег от Колымы к губе Чаун с великим небрежением и как будто в доказательство, что геодезисты не только вовсе не помышляли об описи, но даже не пользовались картой Шалаурова, на которой эта часть берега проведена с довольной точностью. Такая неосновательность геодезистов удивляет тем более, что пройденные ими расстояния при описи Медвежьих островов и даже суточные переходы в эту последнюю поездку показываются в саженях, почему должно думать, что расстояния измеряемы были цепью; но в торосах такой способ вовсе не удобен и, вероятно, употребляется только на ровных местах[75].
Ноября 6-го отправились геодезисты из Нижне-Колымска, по ордеру от полковника Плениснера, в Тобольск, откуда сибирский губернатор Чичерин 1773-го года в августе послал донесения и карты с прапорщиком Леонтьевым в С.-Петербург. Экспедиция, продолжавшаяся пять лет и сделавшая три поездки в Ледовитое море, хотя и не достигла предположенной ей правительством цели, но не была и вовсе безуспешна. Медвежьи острова с великой верностью геодезически описаны и море исследовано к северу и к востоку от них, сколько обстоятельства позволяли; показание сержанта Андреева о северной земле, обитаемой оленными народами, приняло вид басни, равно и преувеличенное известие о дальнем протяжении Медвежьих островов и их измерении достаточно опровергнуто.
1778-го года, августа 11-го (23-го), появился Кук в Беринговом проливе с известной целью: отыскать проход в Атлантический океан мимо северных берегов Америки или Азии. Ледяные поля, примкнувшие к Ледовитому мысу, остановили Кука на восток, а противные ветры и позднее время года вынудили знаменитого мореплавателя возвратиться, достигнув на западе мыса, названного им Северным[76], который определен в широте 68°56', долготе 179°11' W от Гринвича; отклонение компаса найдено здесь 26° восточное. Капитану Куку казалось, что от этого мыса берег принимает почти западное направление и что за ним находится озеро или залив.
Учиненная в 1823 году опись показывает, что догадки Кука в этом случае были неверны, а определение широты мыса Северного довольно согласно с моими наблюдениями, на самом почти мысе учиненными; по оным широта 68°55'16'', долгота 179°54' W; отклонение компаса 21°40' восточное.
Азиатский берег до мыса Северного не мог быть осмотрен Куком иначе, как весьма поверхностно. На обратном плавании усмотрен остров, «имеющий от четырех до пяти миль в окружности, средней вышины, с отвесными скалистыми берегами, в расстоянии трех миль от материка». На карте положен этот остров, названный Burney’s island, в широте 66°45', долготе 185°5' восточной.
Поелику около этого места не находится другого острова, кроме Кулючина[77], то, без сомнения, Burney’s island есть тот самый, до которого в 1823 году наша экспедиция доехала; описание наружного вида его совершенно оправдывает догадку, хотя в определении географического положения находим значительное несогласие, ибо по обсервациям, учиненным мной на южной оконечности острова, широта места 67°26'46'', долгота по счислению 184°28' восточная.
Далее к востоку в широте 67°3', долготе 188°11', капитан Кук увидел довольно значительной высоты мыс, отвесно стоящий над морем. «К востоку от него берег идет высокий и приглубый, но к западу он низмен и направляется к NNW и NWtW почти до самого мыса Северного. Глубины, в одинаковых расстояниях от берега, везде почти одинаковы как у азиатских, так и у противолежащих берегов Америки. Самая большая глубина, плывя вдоль них, была 23 сажени, и ночью или в туманную погоду лот может служить небесполезным вождем в плавании вдоль обоих этих берегов».
Насчет этих замечаний капитана Кука можно сказать, что весь берег к востоку от Шелагского мыса до мыса Северного, и от этого последнего до острова Кулючина, нельзя назвать ни низменным, ни высоким; он переменяется и именно около мысов Оньман (к западу от острова Кулючина), Кивера и Казьмина представляет довольно высокие, несколько отлогие горы и отвесные скалы.
В плавании между берегами Азии и Америки, к северу от Берингова пролива, капитан Кук и астроном Бялей неоднократно думали видеть приметы близости земли на севере. Почти неприметное увеличение глубины моря с удалением от берегов обоих материков, стада гусей и уток, летевшие от севера на юг в августе месяце, в такое время, когда эти птицы действительно в полуденные страны отлетают, самое образование льдов, – все, по мнению Бурнея, согласно указывало на неизвестную землю к северу от пролива. Течения никакого не замечено, хотя льды приметно на юг подавались.
Кому неизвестны описания экспедиции, отправленной в Северо-Восточную Азию и к северо-западным берегам Америки для географических исследований, под начальством капитана Биллингса, с 1785 года по 1794 год? На русском языке описаны ее действия капитаном Сарычевым[78], который был деятельнейшим в ней сотрудником, а на английском – секретарем экспедиции Сауером[79].
В числе многих предметов, составлявших цель этого предприятия, было и испытание возможности мореходного сообщения из Ледовитого моря через Берингов пролив в Восточный океан. Для того (на реке Ясашне, близ Верхне-Колымского острога) построили два мореходных судна – «Паллас»[80] и «Ясашну»[81]. На первом находился начальник экспедиции капитан Биллингс, второе поручено в командование капитану Сарычеву.
1787 года, мая 25-го, поплыли оба судна вниз по Ясашне и Колыме и 18 июня находились против Нижне-Колымского острога, где нашли широту 68°17'14'', долготу 163°17'30'' восточную; отклонение компаса 14°14' восточное.
19-го числа «Паллас» поплыл далее, а 21-го последовала за ним и «Ясашна». 22-го соединились оба в восточном устье Колымы, близ Шалауровских казарм и Лаптева маяка. Капитан Сарычев замечает: «Кажется вероятно, что прежде фарватер реки был возле правого берега, что доказывают построенные на нем Лаптевым для людей казармы, близ которых вытащен был и бот его, но теперь не только большое судно приблизиться к сему берегу не может, но и шлюпка подходит с трудом, и то в водополье, а во время убыли воды отмель бывает версты за три».
23-го числа юго-западным ветром развело волнение, и в «Ясашне» оказалась уже течь, которую, однако, скоро остановили.
24-го начальник экспедиции объявил себе чин капитана 2-го ранга, и того же дня оба судна снялись с якоря, и через 6 миль вышли из устья Колымы в Ледовитое море. «Глубина реки по фарватеру, который здесь до 200 сажен шириной, была от трех до пяти сажен; на дне жидкий ил. Берег продолжается каменным утесом вышиной до восьми сажен; под ним видно много наносного леса».
Укрываясь от льдов, носившихся близ берегов, суда входили в небольшие заливы за мысами и останавливались на якорях, когда не находили возможности плыть далее. 28-го, находясь в заливе между Большим и Малым Барановыми камнями, против ручья, Биллингс устроил свою обсерваторию на берегу, нашел широту того места 69°27'26'', долготу по хронометру 167°50'30''. Капитан Сарычев в своем сочинении показывает обсервованную широту того же места 69°29', прибавляя: «Из этого видно, что на всех прежде изданных картах берег Ледовитого моря положен далее к северу почти на два градуса». Отклонение компаса было здесь 16°00' восточное.
1-го июля оба судна снялись с якоря и старались пробираться на север, где льды, казалось, уменьшались, но самый густой туман, препятствовавший видеть далее двух сажен, вынуждал их ложиться часто на якорь. Самое большое отдаление от берега к северо-западу простиралось не более 20-ти миль; отсюда вынуждены были повернуть назад, «ибо высокие и большие льды, которым не видно было конца, покрывали впереди все море, и ударяющиеся об них волны производили ужасный шум». «Паллас» 2-го числа положил якорь в заливе за мыском западнее того, у которого вчера стояли; «Ясашна» скоро с ним соединилась.
5-го и в следующие числа, пытаясь проплыть далее на восток и встречая всегда препятствия от льдов при частых густых туманах, миновали 19-го июля Большой Баранов Камень, но, пройдя на северо-восток около 11-ти миль, ледяные громады, из которых многие на 16-ти саженях глубины доставали дно, вынудили их укрыться по западной стороне этого мыса и положить якорь.
Здесь капитан Биллингс составил совет из офицеров, в котором положено: «за невозможностью пройти далее к востоку и за поздним осенним временем возвратиться на Колыму». Лишь только кончился совет, то снялись и на завозах пошли на запад. 26-го июля вошли в устье Колымы, которой течение было столь тихо, что через пять дней дошли до Нижне-Колымска «и тем кончили сколь трудное, столь и опасное плавание по Ледовитому морю».
По окончании плавания Биллингс вторично собрал совет, в котором рассуждаемо было: «как бы удобнее и безопаснее обойти водой или берегом мысы Шелагский и Чукотский». Опыт показал, что водой этого исполнить было не можно; оставалось еще средство объехать мысы зимой на собаках, «но оно отвергнуто в совете, так как неудобное, потому что нельзя взять с собой для собак корма более как на 200 верст пути».
Наконец, положено сделать еще покушение с восточной стороны, от Берингова пролива, на судах, приготовлявшихся в Охотске[82].
На пути в Берингов пролив в 1791 году капитан Биллингс на судне «Слава России» зашел в губу Св. Лаврентия, где его навестили чукчи. Они рассказывали начальнику экспедиции, что Ледовитое море почти всегда покрыто бывает множеством льда, и что нет возможности плавать по сему морю не только на больших судах, но и на байдарах. Поверив таким рассказам более, нежели собственному опыту[83], капитан Биллингс отменил намерение обойти морем Шелагский Нос и, как будто из благодарности к чукчам за избавление его от предстоявших ему в плавании опасностей, решился на труднейший, но менее славный подвиг: проехать через чукотскую землю и ввериться дикому и коварному ее народу, пренебрегая даже мерами осторожности, вопреки убедительным представлениям своих подчиненных и особенно капитана Сарычева.
11-го августа капитан Биллингс отправил геодезии сержанта Гилева морем на чукотской байдаре описывать берег вокруг восточного Чукотского мыса до острова Кулючина, откуда стараться выехать ему навстречу, при путешествии Биллингса берегом.
Сержант Гилев, отправившись, ехал на байдаре возле берегов до Восточного мыса[84], перешел пешком через перешеек его к Ледовитому морю, откуда следовал возле берегов к NW то на байдарах, то пешком, смотря по тому, как носящиеся по морю льды позволяли или препятствовали; наконец, не доходя до острова Кулючина 90 миль, сидячие чукчи отказались провожать далее и отдали его случившимся тут оленным чукчам, которые на своих оленях через горы привезли его в стан к Биллингсу, находившемуся тогда близ вершины реки Югней, впадающей в Кулючинскую губу.
На пути сюда, на первой версте от озера Югней, осмотрел штурман Батаков ключи теплых вод, которые описывает таким образом: «Они находятся на невысокой каменной горе, и составляют четыре овального вида водоема, которые возвышены от поверхности горы на 1 ½ фута тонкими закраинами, сверху загнувшимися на внешнюю сторону так ровно, что эти водоемы походят совершенно на котлы, врытые в землю. Они все наполнены, с краями наровень, теплой, густоватой, белесоватого цвета водой. Посередине их видны бьющие снизу ключи наподобие кипящей воды, где до дна не могли достать палкой, а по краям находится вязкий известковый ил, от осадки которого, как думать должно, произошли закраины котлов. Величина этих водоемов от шести до трех сажен в окружности; другие два находятся в 50 саженях от первых». Штурман Батаков по наружным признакам полагает, что эта гора некогда была огнедышащей сопкой.
Капитан Биллингс с сержантом Гилевым ездил по Кулючинской губе, до ее устья, которое, по описанию, «лежит в 120-ти милях от Берингова пролива и вдалось внутрь Чукотской земли к югу на 60 миль. Ширина ее не более семи миль. В нее впадает много речек и две реки: Югней и Килью; первая течет из озера, вторая из горных хребтов. Устье Кулючинской губы имеет ширины четыре мили; посередине его лежит остров Пессоне величиной до трех миль. Чукчи сказывали, что по западную его сторону мелководно, а по восточную глубоко, так что этим проливом входят в губу киты. Остров Кулючин лежит в море, от устья губы к N в десяти милях». По карте капитана Биллингса середина острова Кулючина находится в широте 67°30', долготе 185°26' W от Гринвича.
На всем пути капитана Биллингса до первого русского селения на Большом Анюе, при устье Индигирки, куда он прибыл 17-го февраля 1792 года, чукчи, державшие путешественников, так сказать у себя в неволе, нисколько не изменили обыкновенного своего тракта и медленного на оленях кочевания, идя всегда долинами и не приближаясь к морскому берегу ближе 50-ти миль. Биллингс скучал продолжительностью, трудностями пути и обращением чукчей, от которых должен был переносить обиды.
Штурман Батаков с большим трудом замечал направления пути и измерял пройденные расстояния, означая в журнале своем имена рек, положение гор и все, что мог расспросами узнать от чукчей, для положения всего на карте.
Говоря о Чукотской стране вообще, капитан Биллингс в своих записках замечает: «Она вся состоит из гор и бесплодных долин; на горах никакой травы не приметно, выключая моха, который служит пищей оленям; везде виден голый камень. В некоторых долинах торчат палочки тальниковые, очень нетолстые; климат самый несносный: до 20-го июля не приметно лета, а около 20 августа приближение зимы во всем уже является».
«Чукотская земля возвышена, и часто попадались нам горы удивительной вышины. По горам и в долинах во многих местах снежные кучи покрывают землю весь год. По долинам, направленным к северу, протекает множество мелководных рек и речек, имеющих каменистое дно. Самые долины большей частью болотисты и наполнены множеством малых озер. Ягоды родятся только голубика, брусника и водяница, называемая шикшей. При берегах северо-восточной, восточной и отчасти южной сторон ловятся сивучи, моржи и тюлени. Северный олень, горный баран, бачоватый волк, медведь, лисицы и песцы составляют все царство четвероногих. Во время кратчайшего лета видны орлы, соколы, куропатки и разных родов водяные птицы, а во время зимы, когда жители путешествуют, то везде летают за ними вороны».
Об обитателях этот дикой страны Биллингс в своих записках нам ничего не сообщает, кроме описания некоторых суеверных обрядов, и нам остается сожалеть, что необычайные труды, путешественниками перенесенные в проезде через всю чукотскую землю, не познакомили нас короче с ее обитателями.
По смерти купца Ляхова купец Сыроватский вступил, по частной передаче указа Якутской воеводской канцелярии, во владение островами, открытыми Ляховым. Желая распространить промыслы, передовщик (начальник артели) Сыроватского, мещанин Санников открыл от второго острова на запад новый остров, который по высоким каменным горам и по малому объему своему назван Столбовой. Тот же Санников, после смерти Сыроватского, быв послан сыном его, мещанином Сыроватским, открыл в 1805 году на восток от третьего Ляховского, или Котельного острова, другую землю, которая названа Фаддеевским островом, потому что первое на нем зимовье построил промышленник Фаддеев.
В 1806 году промышленниками Сыроватского открыта от этой земли в близком расстоянии другая, названная впоследствии времени Новой Сибирью.
В то же время купец Протодьяконов, не имевший сначала успеха в обретении от устья Лены какого-либо нового острова, решился просить государя императора о дозволении ему с товарищем его мещанином Бельковым производить промыслы на Котельном острове и тем уничтожить исключительное право Сыроватских.
Это обстоятельство подало повод государственному канцлеру, графу Николаю Петровичу Румянцеву, отправить Геденштрома на эти острова с поручением обозреть их со всей подробностью.
Между тем, еще до отъезда Геденштрома, в 1808 году найден мещанином Бельковым островок, отделяющийся от западного берега Котельного острова узким проливом и называемый поныне Бельковским островом.
1808-го года в августе отправился Геденштром из Иркутска в Якутск вместе с землемером Кожевиным, откомандированным ему в помощь. Окончив все нужные к предстоящему путешествию приготовления, Геденштром отправился из Якутска 18-го ноября и 5-го февраля 1809 года прибыл в Усть-Янск. Здесь представились ему величайшие затруднения в исполнении первоначального плана, состоящего в том, чтобы учредить на Котельном острове главную складку запасов и начать от него опись берегов к востоку. Хотя это намерение и рушилось, но благоразумием и деятельностью своей Геденштром привел себя в состояние употребить наступившую весну с пользой для географии.
Средства его, конечно, были весьма ограничены, но он старался вознаградить недостатки усердием. Он имел октан, одну старую астролябию, «которая для верного назначения широты места не годилась», и довольно хороший «морской, или пель-компас». Для успешнейшего действия Геденштром поручил землемеру Кожевину с астролябией описать первую от Котельного острова к востоку лежащую землю, т. е. Фаддеевский остров, и на обратном пути объехать первый и запеленговать второй Ляховский острова. Мещанину Савинкову, который находился при экспедиции в числе добровольно сопутствующих, поручено узнать пространство пролива, отделяющего Котельный остров от Фаддеевского. Себе предоставил Геденштром, разделясь с Кожевиным на Фаддеевском острове, описать открытую, по объявлению Сыроватских, на 300 верст к востоку от этого последнего острова землю, называемую ныне Новой Сибирью.
Отправившись 7-го марта из Усть-Янска, приехали к первому Ляховскому острову (число в журнале Геденштрома не показано), где шесть дней сильные вьюги держали на месте. По прибытии наконец на Фаддеевский остров землемер Кожевин и Санников с Геденштромом разделились. Он сам направил путь на Новую Сибирь, взяв вожатым усть-янского крестьянина Портнягина.
Землемер Кожевин описал западный, южный и восточный берега Фаддеевского острова, объехал также первый, запеленговал второй Ляховский острова и возвратился в Усть-Янск благополучно.
Мещанин Санников переезжал во многих местах пролив между Котельным и Фаддеевским островами и нашел, что ширина его примерно от семи до тридцати верст.
Геденштром описал южный берег Новой Сибири на 220 верст, нашел, что промышленники Сыроватского, вместо трехсот верст, как объявляли, проехали по новой земле только 65 верст, и возвратился благополучно в Усть-Янск три дня после Кожевина.
Геденштром, намереваясь в будущем году провести лето на Новой Сибири, завезти туда оленей и лошадей, построить заблаговременно зимовье на этом острове и увериться в способах продовольствия на нем, отправил мещанина Санникова с пятью промышленниками на Новую Сибирь, на летовку, так сказать, для испытания, а сам ездил в Верхоянск для разных хозяйственных распоряжений.
Возвратившись к осени 1809 года в Усть-Янск, чтобы не остаться праздным, делал Геденштром опись приморского берега к Индигирке. Тут узнал он о возвращении в начале ноября Санникова с артелью от Новой Сибири. По объявлению их, лето было столь холодное, что даже во многих местах не сходил снег и травы никакой на было. Рыбы в реках не видно другой, кроме рогатки (рыбка в четыре вершка длины); впрочем, рыба и не могла входить с моря, потому что берегового льда в то лето не разносило. Бывший при артели плотник построил на Новой Сибири два зимовья и три стана. Мещанин Санников также вывез с собой некоторые вещи, найденные на Фаддеевском острове и на Новой Сибири.
На первом найдены юкагирские сани и обделанная кость с выемкой, в которую вкладывалось каменное острие для сбития с оленьих кож шерсти, а на Новой Сибири – обделанный кусок мамонтовой кости, наподобие чукотских топоров. «Все доказывает, – говорит Геденштром в своем занимательном журнале, – что были на тех островах юкагиры, с давних лет туда зашедшие, ибо ежели предполагать, что вещи эти принадлежат нынешним юкагирам матерого берега, то для чего им употреблять кость и камень вместо железа, которого у них довольно привозного?»
Зиму провел Геденштром со своими людьми в так называемом Посадном зимовье (на морском берегу, около ста верст к востоку от Святого Носа, и в 180-ти верстах от ближайшего селения на Индигирке), куда все нужные запасы завезены были заблаговременно. «Время, – говорит Геденштром, – протекало у нас скорее, нежели у иного при всех городских забавах. Но цинга, которая в здешних местах обыкновенно случается зимой, посетила и нас. Более двух месяцев продолжающаяся здесь ночь делает воздух чрезвычайно густым и нездоровым: без частых ветров и вьюг, которые посылает тогда благотворная природа для приведения в движение этого тяжелого воздуха, места эти были бы действительно для человека зимой необитаемы.
Я предвидел нашу опасную болезнь и принял для спутников моих все предосторожности, состоявшие в свежей пище, беспрестанном движении и пр. Зато и показалась она только у меня и у одного казака, потому что мы менее всех других предохранялись движением. Но повторяемые приемы селитры, отвар кедрового сланца и принужденное сильное движение при самом появлении болезни избавили нас скоро от нее».
1810-го года, января 29-го, Геденштром поехал из Посадного стана в Усть-Янск, где присутствие его для различных распоряжений было необходимо. Руководствуясь опытом Санникова, летовавшего в прошедшем году на Новой Сибири, Геденштром отменил лошадей и распорядился, чтобы одни олени были переведены туда, но не прежде, как уверившись, что Новая Сибирь не есть остров, а действительно обширная земля.
Преодолев многие препятствия и затруднения, Геденштром наконец 2-го марта отправился из Русского устья (на Индигирке) на 29-ти нартах в море, держа путь к поставленному им в 1809 году кресту близ Песцового мыса. 13-го числа приехали к Новой Сибири, в десяти верстах западнее этого места. «Столь малой ошибкой, – говорит он, – обязан я Деревянным горам, которые увидели мы еще за 120 верст до Новой Сибири». Дорога была по частым торосам весьма трудна, тем более, что индигирские собаки и проводники не имеют довольного навыка в разъездах такого рода. Отправив с Креста 22 нарты обратно на Индигирку, продолжал Геденштром на семи лучших нартах описывать берег к востоку. У Песцового мыса определили по наблюдению отклонение стрелки 15° восточное, а широту 74°45', которая от определения лейтенанта Анжу разнствует только 5′ недостаточно.
Мещанин Санников отправлен на одной нарте через остров к северному берегу Новой Сибири.
16-го марта Геденштром находился уже у Каменного мыса, с которого берег Новой Сибири склоняется к западу. С высоты этого мыса виднелась на NO синева, совершенно похожая на отдаленную землю.
Наутро приехал и Санников. Проехав землей 70 верст на север, выехал он к морскому берегу, откуда поворотил к востоку и ночевал в пяти верстах от Геденштрома. Он также принял синеву к NO за отдаленную землю.
Уверившись в небольшом протяжении Новой Сибири на восток, Геденштром отменил намерение летовать на ней и, отпустив Санникова в Усть-Янск, пустился к NO за новым открытием.
«Дорога была из труднейших, но все труды были забыты, когда прежде виденная синева представилась через зрительную трубку белым яром, изрытым, как казалось, множеством ручьев. Вскоре яр этот показался простирающимся полуциркулем, почти соединяющимся с Новой Сибирью. Но, к крайнему прискорбию всех, на другой день узнали мы, что обманулись. Мнимая земля преобразилась в гряду высочайших ледяных громад, 15-ти и более сажен вышины, отстоящих одна от другой в двух и трех верстах».
Желая запастись дровами на дальний путь, возвратился Геденштром отсюда на Новую Сибирь и нагрузил ими нарты на 14 суток, отправился вторично 24-го марта на восток, но торос был столь густ, что в четре дня проехали не более 70-ти верст. «Здесь увидели мы, к крайнему удивлению, в пяти верстах воду и носящийся по морю лед. Эта вода была, как я после уверился, морская полынья, простирающаяся почти от Новой Сибири до Медвежьих островов, что составит до пятисот верст».
Намереваясь ехать прямо к Лаптевскому маяку на устье Колымы, три раза приближался Геденштром к полынье и, наконец, уверившись в непроходимости этой препоны, поворотил на юг и выехал на азиатский берег около устья реки Курджагиной, пробыв 43 дня в пути (считая от Индигирки) вместо предположенных 28-ми дней, отчего он весьма нуждался бы в запасах, если бы 11 убитых им белых медведей не отвратили недостатка в корме собак. 13-го апреля приехали к Лаптевскому маяку.
Еще до отправления своего на Новую Сибирь Геденштром послал на Колыму нарочного с предписанием изготовить под экспедицию пять отборных нарт, но как вместо таких встретили их четыре весьма дурные нарты, то он принужденным нашелся ехать в Нижне-Колымск и немедленно принять нужные меры. Вместе с тем вновь присланного к нему в Усть-Янск землемера Пшеницына (на место заболевшего Кожевина) отправил он для летовки на Котельный остров. Наконец 18-го апреля Геденштром отправился из Нижне-Колымска на пяти нартах, имея корма на 20 дней. У Баранова Камня продержала его жестокая буря от востока семь дней; потом пустился он в море, держа на NO 20°. На расстоянии 150-ти верст стали попадаться земляные глыбы на льдинах.
«Мая 1-го видели мы стадо гусей, летевших на NNW, и белого филина; на N подымались облака; глубина морская уменьшалась. Все доказывало близость земли. В 245-ти верстах от Баранова Камня переехали мы щель в один аршин ширины, но в 5 верстах доехали до щели в 15 сажен. Здесь заметил я быстрое морское течение на OSO и заключил, что щель эта сделалась от бывшей с востока бури. В пяти верстах этих глубина морская от 11 ½ сажен уменьшилась до одиннадцати сажен».
Сравним эти обстоятельства с теми, которые испытаны мной десять лет после Геденштрома.
Курс NO 20° по компасу, исправив отклонением компаса (15° восточное), проходит по самым тем местам, по которым в 1821 и 1822 годах мы проезжали. 150 верст от Баранова Камня, где Геденштром нашел земляные глыбы на льдинах, есть почти тот самый пункт, откуда в 1821 году, следуя к юго-востоку, поворотили мы назад, а встреча щелей в 245-ти верстах воспоследовала там, где в 1822 году нашли мы попеременные полыньи и чрезвычайные торосы, в которых вырыли вторую яму для хранения припасов, чтобы облегчить езду в торосах. Нами измеренная глубина здесь 14 ½ сажен, грунт ил, а на 30 миль севернее нашли мы 14 ½ сажен, грунт дресва или камень. Эти глубины не согласны с показанием Геденштрома, и как он не выходил из пределов нашей езды, во время которой многократно измеряема была глубина моря, возрастающая с удалением на восток и умаляющаяся к западной стороне, не уменьшаясь к северу, то я имею достаточные причины полагать в измерениях его ошибки, тем более вероятные, что, как мне известно, настоящего, на футы измеренного лот-линя при нем не находилось, а пройденные расстояния полагались по примерному соображению бега собак без поверки обсервованными широтами.
Что полагаемые таким образом расстояния весьма не надежны и у Геденштрома всегда были слишком велики, в том свидетельствует его опись Новой Сибири, впоследствии поверенная лейтенантом Анжу. Явление гусей и филина в значительном отдалении от материка не должно также нас удивлять и отнюдь не может служить доказательством близости другой земли на севере, ибо гуси, пролетая к морскому берегу от юга и не находя воды, обыкновенно пускаются вдаль к полыньям, пока вскрытие рек не позовет их обратно, а филин есть плотоядная птица, ищущая пищи в объедках белых медведей. Если бы в исходе лета мы видели стада гусей, от севера через море к югу летящих, то, конечно, можно бы думать с некоторой основательностью, что они оставили северную землю и возвращаются в полуденные страны.
Не видя возможности ехать далее на север, Геденштром желал выехать к Шелагскому мысу, но тонкий лед ему и в том покушении воспрепятствовал, так что с трудом нашел он свой старый след, по которому приехал 8-го мая к Баранову Камню, где вторично сильная буря два дня его продержала.
Проведя лето в Нижне-Колымске, Геденштром отправился 18-го сентября на нартах к Индигирке, делая всему берегу опись. На Индигирке застал он геодезиста Пшеницына, который оставался все лето на Яне и Индигирке, не находя возможности перебраться для летовки на Котельный остров.
В половине октября отправился в Усть-Янск, прямым путем через тундру. «На этом пути, – говорит Геденштром, – примечательно озеро Хастах длиной 14, а шириной 6 верст. Оно в каждую осень выбрасывает на берег великое множество известного по естественной истории смолистого дерева (bituminosis Holz) в виде щеп. Берега завалены им в иных местах на аршин вышиною; между этими щепами попадается мелкими кусками вещество, очень похожее на камедь. Оно горит как янтарь, но имеет смолистый запах, и судя по тому, есть, вероятно, не что иное как затверделая смола лиственницы. Ближнее расстояние этого озера от моря 115 верст, от леса 20 верст».
Он сообщает нам и другое, не менее примечательное явление природы. «На тундре также находят леса, в ярах над озерами и реками целые березы с корнями и корой. Они истлели, но жители употребляют их на топку в случае недостатка в дровах. Они не дают пламени. Жители называют эти березы адамовщина».
В Усть-Янске осведомился Геденштром о возвращении Санникова от Котельникова острова. Вот краткий отчет его:
«Мещанин Бельков (компаньон купца Протодьяконова) вместе с мещанином Санниковым летовали этого 1810 года на Котельном острове для промысла мамонтовой кости и песцов. Они избрали для летования западную сторону острова, на которой предполагали иметь изобильнейшие промыслы, потому что до этого времени никто на этой стороне не бывал.
Мещанин Санников, проходя по западному берегу Котельного острова, в 150-ти верстах от тех мест, до которых доходили прежние промышленники, нашел:
1. На берегу выкопанную могилу: тело было вырыто медведем. Возле могилы стояла долгая, узкая и высокая нарта, строение которой от всех известных отлично и доказывало, что тащили ее люди лямками. В одном конце могилы сделан деревянный крест, обложенный свинцом с обыкновенною церковной русской надписью. Возле креста лежали железный ботас (род узкого однолезвийного копья) и две железные стрелы.
2. В недальнем от этого места расстоянии было четырехугольное рубленое зимовье, в котором найдено несколько вещей из оленьего рога, тесанных топором.
3. На речках, где линяют гуси, находил Санников гусиные кости в доказательство, что были здесь люди, а на морском берегу видел китовые позвонки. Также замечено им, что дикие олени этого места гораздо боязливее и осторожнее находящихся на матерой земле Сибири.
4. Берег в том месте, до коего Санников доходил, оборачивается на восток, а на северо-западе, в примерном расстоянии 70 верст, видны высокие каменные горы».
Как Санникову и всем устьянским и индигирским промышленникам было известно, что на западном берегу острова никто прежде не бывал, то виденные признаки бытия здесь русских людей приписывает Геденштром крушению какого-либо коча мореходцев XVII столетия.
Замечание Санникова касательно высоких гор на NW от Котельного острова побудило к намерению весной следующего года подробнее все исследовать. Окончательную опись Новой Сибири и Фаддеевского острова поручили геодезисту Пшеницыну, а казачьему сотнику Татаринову, которого обучили употреблению компаса, приказано попытаться объехать с северной стороны полынью, протянувшуюся от Новой Сибири к Колыме.
Занимаясь распоряжениями к приведению изложенных намерений для будущего года в исполнение, ездил Геденштром в Верхоянск, где получил повеление от иркутского гражданского губернатора возвратиться немедленно в Иркутск для личного обо всем отчета, с тем, чтобы ко времени отправления на острова быть опять в Усть-Янске.
По прибытии Геденштрома 4-го января 1811 года в Иркутск объявлено ему, что гражданский губернатор, видя отягощение, которое малочисленные жители берегов Ледовитого моря несут от экспедиции, представлял уже высшему начальству об ее уничтожении. По рассмотрении всех действий Геденштрома предположено было окончить опись островов Котельного, Фаддеевского и Новой Сибири, однако с тем, чтобы все выполнено было без Геденштрома, которого губернатор оставил при себе.
Вследствие этого даны нужные предложения геодезисту Пшеницыну, которому назначены в помощь мещанин Санников, сотник Татаринов и унтер-офицер Решетников, находившийся с Геденштромом во всех его разъездах.
Геодезист Пшеницын[85], выехав в начале марта 1811 года из Русского Устья (деревня на Индигирке) на Новую Сибирь в нартах, объехал ее, описал и представил карту. Земля эта оказалась островом, имеющим в окружности 470 верст; с северной стороны Каменного мыса сотник Татаринов пускался в море, но, проехав не более 25-ти верст, доехал до тонкого льда, за которым видно было открытое без льдов море. Северные берега этот земли состоят из крутых, почти неприступных яров. Наносного леса на южной стороне довольно, а на северной, кроме двух губ, нигде его не находили.
Мещанин Санников также в начале марта 1811 года пустился из Усть-Янска в трех нартах на Фаддеевский остров, оставив товарища своего унтер-офицера Решетникова для приготовления всего нужного к летованью на Котельном острове. Прибыв на Фаддеевский остров и дав нужный собакам отдых, 27-го отправился он в путь для объезда всего острова. В западной стороне его, с которой начал путь свой, море, почитаемое прежде проливом, оказалось заливом. Верхний конец этого залива оканчивается до самого моря низменным песком, которым Фаддеевский остров соединяется с Котельным. Северо-западная оконечность Фаддеевского острова состоит из каменного, высокого, узкого, далеко в море простирающегося мыса, от которого земля, оборачиваясь круто на юго-восток, составляет губу; в восточной части острова берег, склоняясь к юго-востоку, простирается до Благовещенского мыса, составляющего восточную оконечность острова, до которого Геденштром доезжал в 1809 году и с которого он пустился на Новую Сибирь.
С северного берега видел Санников на севере землю с высокими горами; пустившись туда, проехал не более 25-ти верст, когда был удержан полыньей, простиравшейся во все стороны; земля ясно была видна, и он полагал, что она от него не более 20-ти верст отстояла. С Благовещенского мыса также пускался он на север в море, но, проехав не более 30-ти верст, доехал до открытого моря.
12-го апреля Санников возвратился в Усть-Янск и тотчас приступил к отправке оленей и прочего на Котельный остров для летовки. 2-го мая обоз его выступил из Усть-Янска, а 17-го прибыл благополучно на Котельный остров. Олени по долгом ожидании наконец пригнаны на остров 9-го июня, числом 23, тогда как лед во многих местах уже был изрезан щелями и сообщение делалось крайне опасным. Назначенные для Пшеницына на Фаддеевский остров олени по причине позднего времени не были приведены, почему предвиделись для него величайшие недостатки и затруднения провести лето в таком беспомощном состоянии.
Олени, невзирая на то, что от трудного и дальнего пути к Котельному острову были весьма изнурены, скоро поправились, так что 25-го июня могли отправиться в путь. Следуя на оленях, не могли всегда держаться берега, где редко бывают довольно хорошие для оленей кормовища; зная также западную и восточную стороны острова на дальнее расстояние, приняли намерение пройти внутрь земли как можно далее и тогда оборотиться к берегу и придерживаться его сколь возможно ближе, пока опять дойдут до известных уже мест.
Таким образом пустились вверх по Царевой реке, с которой своротили вправо, на восточную сторону острова, к Санниковой реке, от которой все, уже держась берега, обошли весь остров вокруг. Этот путь совершили в 54 дня, и возвратились в зимовье 17-го августа. На пути питались более дикими гусями и оленями; первых стреляли из ружей, а оленей убивал юкагирский князек посредством приученного к такому промыслу домашнего оленя, который неприметным образом приближался к табуну диких оленей и закрывал собой своего хозяина.
В этом путешествии встретились следующие замечания достойные предметы:
«1-е. В значительном расстоянии от берега на возвышенных местах лошадиные, буйволочные, бычачьи и овечьи головы и кости в великом множестве, ведущие к заключению, что эти животные водились здесь в древние времена целыми стадами. Но чем могли они питаться в такой бесплодной и суровой стране? Иначе пояснить невозможно, как предположив, что тогда климат был здесь гораздо умереннее и эти стада рогатого скота, вероятно, были современники мамонтам, кости которых во множестве там находятся, и тогда же произрастал и лес, окаменелые остатки которого встречаются целыми слоями в Новой Сибири.
2-е. Многие признаки юкагирских жилищ. В Усть-Янске и на Индигирке есть предание, что лет за 150 множество юкагиров удалились на острова, избегая от свирепствовавшей тогда оспы; вероятно, что этот народ перешел потом на другие острова или земли Ледовитого моря.
3-е. Из окаменелостей, кроме окаменелого и смолистого дерева, найдено в Санниковой речке на восточной стороне острова множество аммонитов в больших шарах затверделого ила. На западной стороне острова находимы были на берегу китовые кости, и они доказывают, что от Котельного острова к северу простирается беспрепятственно обширный океан, не покрывающийся льдом, подобно Ледовитому морю при материке Сибири, где никогда китов и костей их не видывано[86].
4-е. Из описания путешествия Санникова в 1810 году по западной стороне Котельного острова известно, что Санников тогда нашел на самом берегу старое русское зимовье и могилу с крестом и пр. Ныне Санников и Решетников, прибыв на то место, решились открыть могилу; они нашли в ней деревянный сруб, а в нем нижние челюсти человека и следующие вещи: 17 железных стрел, топор, колыб для литья пуль, пилу, две уды, огниво, кремень обитый, костяной гребень и истлевшие песцовые, оленьи и овчинные лоскутья, и юфтевые переды чарков (сибирских котов). Неподалеку от могилы нашли желтой меди кастрюлю, топор и перерубленные лыжи. Могила была вытаяна огнем, что доказывали найденные в ней обгорелые головни и опаленная дресва. Откуда человек русский зашел на этот остров? Кто его похоронил по обрядам русским и азиатским? Когда он здесь был и куда девались его товарищи? Вот вопросы, на которые ответить невозможно.
5-е. Близ устья Царевой реки нашли также ветхое судовое дно. Доски были из соснового, а кокоры – из кедрового леса. Конопать была засмоленные мочала».
4-го октября Санников отправился для обозрения низменного песчаного места, простирающегося вдоль восточной стороны острова, и для проезда оттуда на Фаддеевский остров, для наведания, как о том приказано ему было от Геденштрома, о геодезисте Пшеницыне.
Геодезист Пшеницын в исходе апреля выехал из русского Усть-Янского селения с сотником Татариновым на Фаддеевский остров, полагая провести на нем лето. Он расположился в зимовье в ожидании оленей, которых должен был туда привести князек юкагирский, но как князек не прибыл, то старался Пшеницын пешком, сколько возможно, следовать берегом.
Перенеся величайшие трудности, он не мог пройти и 50-ти верст; возвратился в зимовье и ожидал осени, чтобы выехать на матерую землю или на Котельный остров. К несчастью, не было в то лето мышей на острове (мыши островные часто кочуют с острова на остров и даже на матерую землю), и собаки совершенно изнурились, потому что вся надежда их прокормления полагалась на мышей, которых они летом сами ловят. Завезенный корм хранился только на обратный путь.
6-го октября прибыл Санников на Фаддеевский остров и застал геодезиста Пшеницына с товарищами в самой крайности. Большая половина собак у них перемерла, а остальные по недостатку в корме столь были худы, что никак ехать было невозможно, а также и в съестных припасах терпели они крайний недостаток.
10-го октября все с Санниковым и Решетниковым отправились с Фаддеевского и 13-го прибыли на Котельный остров, где геодезист Пшеницын из записок Санникова и словесных рассказов составил журнал и сочинил Котельному острову карту.
27-го октября отправились с Котельного острова в путь. На море подвержены были по причине тонкого льда и многих полыней великой опасности, но опытностью Санникова благополучно всего избавились.
12 ноября с оленями прибыли благополучно в Усть-Янск. Отсюда Санников и Решетников 27-го числа выехали в Иркутск, куда прибыли 15-го января 1812 года.
Пшеницын оставался для распродажи вещей, припасов, оленей экспедиции и удовлетворения жителей за корм, нарты и прочее. Окончив все, возвратился он в Иркутск в сентябре 1812 года.
Тем кончилась экспедиция Геденштрома, столь занимательная по многим отношениям. Особенно любопытны замечания этого достойного исполнителя опасного и трудного поручения о предметах естествознания льдистой страны, так что не излишним считаю выписать их вкратце из его журнала:
«По всему берегу Ледовитого моря лес не растет. Он оканчивается постепенно; близ пределов своих покрыт мхом, низок и искривлен. На некоторое пространство от конца лесов растет еще низкий тальник и ерник (betula nana), которые с приближением к морю становятся приметно реже и ниже и наконец вовсе теряются. Из дерева одна лиственница растет в крайних к северу лесах.
Все пространство от лесов до берега Ледовитого моря состоит из тундры, т. е. покрыто мхом, крайне болотисто и усеяно озерами. В редких местах произрастает трава. Берег Ледовитого моря во многих местах весьма низок, почти равен с морем, так что зимой трудно было бы его отличать без наносного леса. Все доказывает, что этот увал в древние годы был берегом и что Ледовитое море удаляется от берегов Сибири. От низменных берегов простираются в море на дальнее расстояние мели, которые зимой, а часто и во весь год, покрыты густым и высоким торосом.
Многие яры на берегах Ледовитого моря, рек и озер удивления достойны тем, что состоят из правильных слоев льда и земли. В некоторых видны ледяные жилы, перерезывающие земляные слои».
На Ледовитом море в ясный весенний день, особенно в апреле месяце, видимы отдаленнейшие предметы. От устьев Индигирки часто видят Деревянные горы[87] на Новой Сибири. Расстояние их от Индигирки не менее 312-ти верст. Быковский мыс на правом устье Лены имеет низменный берег, но также часто ясно виден бывает с мыса Борхая, влево от Яны, на расстоянии 115-ти верст[88].
О северных островах Геденштром замечает, что берега их большей частью состоят из синеватой глины. Из произрастаний находится мох, и в редких местах низкая трава из рода солянок. Напротив, повсюду довольно так называемой куропаточьей травы: растение это низкое, стелящееся, гнездообразное; им питаются белые куропатки. Наносного с моря леса довольно на берегах, кроме северных берегов Фаддеевского острова и Новой Сибири.
Четвероногие: олени, выше станом оленей материка Сибири; песцы, белые и голубые; белые медведи; мыши, бурые с желтыми струйками, изредка белые; также замечены следы росомахи. Все эти звери туземные, вероятно, кроме росомахи. Птицы: белые куропатки; белые филины, какие бывают в Лапландии и по всему северу; турпаны, гагары и род черных гусей, величиной менее казарки, у которых крылья черные, хвост и спина бурые, брюхо и зоб светло-бурые. Жители приморские называют их немками. Мясо их весьма вкусно и жирно. Рыбы: на Котельном острове, в Царевой реке, ловится красная рыба зубатка, а на Новой Сибири довольно рогатки. Она величиной до четырех вершков, походит на налима видом и вкусом, только брюхастее, и хвост у нее тонее; на голове четыре твердые конической фигуры возвышенности, от которых рыба эта и имя свое получила.
Из ископаемых находится на Новой Сибири смолистое дерево; тут же поблизости есть превосходной доброты точильный камень. Упомянутые выше Деревянные горы названы этим именем оттого, что образуют утесы, состоящие из горизонтальных, равной толщины слоев песчаника и смолистого дерева в виде бревен. В утесах бревна эти имеют горизонтальное положение, а на самой вершине горы стоят вертикально одно возле другого. Вышина концов на поверхности земли от двух до четырех вершков. Вид их весьма походит на заваленную плотину, из которой выказываются одни концы. По всей поверхности горы разбросаны довольно большие куски каменного угля. Вид этого угля чрезвычайно обманчив, потому что он совершенно походит на потухший только что уголь, подернутый в некоторых местах пеплом. Геденштром не мог узнать, из чего состоит нежная, беловатая плева его, крепко, впрочем, соединенная с углем[89].
На Котельном острове попадаются аммониты. На всех островах находят изредка темно-красные сердолики. Мамонтовые клыки, или, как некоторые называют, рога мамонта, не попадались тяжеле шести пудов, а напротив, на матером берегу, в некоторой отдаленности от моря, находили рога в 12 пудов. Взамен того островная кость свежее и белее. На первом Ляховском острове примечательно, что если отмель на западной стороне острова от продолжительных ветров обнажается, то находят на ней множество вновь нанесенных из моря рогов.
Астрономические наблюдения Геденштрома для определения географического положения мест не заслуживают большого внимания. Широта Святого Носа, полагаемая им 71°50', разнствует ровно одним градусом недостаточно с определением лейтенанта Лаптева и около 1°5', также недостаточно, против вернейшей обсервации лейтенанта Анжу. В других местах берег более полуградуса положен южнее новейших определений. Северные острова слишком по долготе растянуты; от самого западного мыса Котельного острова до самого восточного Новой Сибири по карте Геденштрома 285 миль расстояния, но лейтенантом Анжу найдено оно не более 25-ти миль итальянских. Подобные неверности делают опись Геденштрома ненадежной.
Читатель легко усмотрит из предшествовавшего, что хотя северные берега Сибири и прилежащие к ним острова были неоднократно осмотрены и частью описаны, однако, за исключением капитанов Кука и Биллингса, ни одна географическая экспедиция, занимавшаяся в этот части света, не могла соответствовать требованиям географов и мореходцев, и морские карты берега разнствовали в широте некоторых пунктов на 1 ½°. Так, например, на генеральной меркаторской карте, изданной капитаном Сарычевым при путешествии экспедиции капитана Биллингса, положены Святой Нос 70°53', а северный пункт берега между Алазеей и Колымой 70°07', у Геденштрома первый 71°50', второй 70°27', а на оригинальной карте Дмитрия Лаптева первый 72°50', а второй 71°05'.
Сверх того, от Шелагского мыса до мыса Северного оставался берег вовсе еще неосмотренным, а известия о плавании казака Дежнёва из Колымы в Берингов пролив были столь неопределенны, что Бурней находил в них доказательства в подтверждение гипотезы своей о соединении Америки с Азией перешейком близ Шелагского мыса[90].
Наконец, неопровергнутые предания, возобновленные в позднейшее время мещанином Санниковым, о существовании земель на север от Котельного острова, и Новой Сибири и против реки Колымы делали географию этот части земли еще более неизвестной, в то время, когда северные берега нового материка приводились в точнейшие пределы трудами Росса, Парри и Франклина.
Таковы были причины, побудившие императора Александра I повелеть отправить к устьям реки Яны и Колымы двух морских офицеров с помощниками, снабдив их нужными инструментами и доставив все возможные способы к открытию предполагаемых в Ледовитом море земель и точнейшему описанию берегов Сибири между означенными реками и за Шелагский мыс. Морское начальство назначило два отряда, в каждом морского лейтенанта, двух помощников, врача, сведущего по части естествознания, и двух человек нижних чинов, знающих слесарное и плотничное ремесла. Один отряд, под начальством лейтенанта Анжу, должен был отправиться на реку Яну; другой, назначенный действовать с реки Колымы, поручен мне, и по собственному моему желанию определены к сему отряду:
мичман Матюшкин
штурман Козьмин,
доктор медицины Кибер,
слесарь Иванинков,
матрос Нехорошков.
Из числа инструментов для астрономических и физических наблюдений находилось при этом отряде:
Секстантов – 3
Артифициальных горизонтов со ртутью – 3
Карманный секстант – 1
Азимут-компас – 1
Ручных пель-компасов – 3
Термометров:
ртутных – 3
спиртовых – 4
Барометров походных – 2
Инклинатор – 1
Искусственных магнитов – 2.
Государственный Адмиралтейский департамент в составленной для руководства инструкции изложил средства и цель отряда следующими словами:
«Из журналов прежних плавателей по Ледовитому морю видно, что в летнее время, за множеством носимого по оному морю льда, невозможно производить описи на мореходном судне. А как сержант Андреев в 1763 году и титулярный советник Геденштром и геодезист Пшеницын в 1809, 1810 и 1811 годах в весеннее время с удобностью по льду на собаках объезжали и описывали первые Медвежьи острова, а двое последних – Ляховские острова и Новую Сибирь, то и ныне полагается таковыми же способами исполнить высочайшую волю Его Императорского Величества, и первый отряд отправляемой экспедиции назначается для описи берегов от устья реки Колымы к востоку до Шелагского мыса и от оного на север, к открытию обитаемой земли, находящейся, по сказанию чукчей, в недальнем расстоянии».
Экспедиция поступила в полное распоряжение сибирского генерал-губернатора, действительного тайного советника Михаила Михайловича Сперанского.
Глава вторая
Отъезд экспедиции из С.-Петербурга. – Прибытие в Иркутск. – Плавание по реке Лене. Город Якутск.
Оба отряда нашей экспедиции отправились из С.-Петербурга 23-го марта 1820 года и прибыли в Москву 3-го апреля. Здесь отделился я от начальника второго отряда лейтенанта Анжу. Он решился пробыть в Москве со всеми нашими инструментами до установления летнего пути, а я, поручив оставшемуся при нем штурману Козьмину частный присмотр за инструментами, принадлежавшими моему отряду, поспешил с мичманом Матюшкиным в Иркутск, чтобы там немедленно заняться нужными приготовлениями к дальнейшему пути. Для ускорения езды нашей мы взяли с собой только два небольших чемодана с необходимым платьем и бельем и отправились на обыкновенных перекладных.
Разлитие многих рек по эту и по ту сторону Уральских гор крайне замедляло путешествие наше, но вместе с тем, однако, и разнообразило его окружавшими нас видами. Все удолья[91] превратились в огромные вместилища вод и в озера; из них торчали вершины уже зеленевших дерев, представляя взору чудное явление плавучих садов, между которыми, несясь через холмы и горные хребты по хорошим и дурным дорогам, достигли мы, наконец, неизмеримой Сибири.
От Москвы до Иркутска на пространстве 5 317 верст, составляющем едва треть всего протяжения России от запада к востоку, встречали мы несколько раз весну и несколько раз зиму; повернув в сторону на незначительное по сибирскому размеру расстояние, мы могли бы найти столь же легко совершенное лето. В Казани зеленели уже деревья и луга украшались прекраснейшими цветами, а на высотах и в долинах Уральских гор лежал еще глубокий снег.
В окрестностях Тобольска едва пробивалась светло-зеленая трава по отлогим местам, между тем как в романическом Красноярске улыбалась нам роскошнейшая весна, а в Иркутске стояли сады уже в полном цвету. К сожалению, спеша на место нашего назначения, мы только мимолетом удивлялись беспрестанно сменявшимся красотам природы и резким противоположностям всякого рода, которые делались еще более резкими от быстрой езды нашей и от того, что, не в состоянии будучи следовать за постепенным изменением предметов, переносились мы из великолепных чертогов столицы белокаменной Москвы в юрты кочующих тунгусов, из необозримых дубовых и липовых лесов Казани на голые, снегом и льдом покрытые тундры по берегам Алазеи и Колымы. Какая разность в климате, произведениях, населении, физиономии, стран! Какое расстояние между степенью умственного образования жителей столицы и народов кочующих!
Коль скоро перешагнете за Уральский хребет, или, по-тамошнему, Каменный Пояс, следовательно, вступите в Сибирь собственно, вас поражают самым неожиданным образом редкое добродушие и приветливость обитателей этот страны, которую все еще представляют себе столь многие, особенно иностранцы, ужасной холодной пустыней, наполненной злодеями и преступниками. Вместо того путешественник встречает здесь, именно в южной части, роскошную растительность, хорошо возделанные поля, отличные почтовые дороги, большие, хорошо устроенные деревни и совершенную безопасность, какую едва ли можно найти в образованнейших государствах Европы. Везде принимали нас с радушным гостеприимством и бескорыстием и без малейшей задержки тотчас отправляли далее. При перемене лошадей, случалось ли то днем или ночью, вещи наши лежали на большой дороге без всякого присмотра, и часто, при малейшем изъявлении насчет того опасения, нам отвечали простосердечно: «Небось! Тут ничего не украдут».
Мая 18-го приехали мы в Иркутск, и остановились в доме начальника адмиралтейства, лейтенанта М. И. Кутыгина, у которого в продолжение целого месяца, проведенного мной здесь, пользовался я самым радушным гостеприимством. Немедленно явился я к бывшему тогда сибирским генерал-губернатором Сперанскому. Удостоив меня самого лестного приема, он с предупредительной готовностью доставил мне всевозможные пособия к снаряжению и приготовлению всего нужного для нашего дальнейшего путешествия, так что в короткое время успел я запастись всем, что только здесь и отсюда получить было возможно.
Между прочим M. M. Сперанский сообщил мне, по своей благосклонности, всю переписку, веденную им по предмету нашей экспедиции со всеми местными начальствами тех областей, через которые проезжать ей надлежало, как равно и донесения Геденштрома, посещавшего в 1811 году берега и острова Ледовитого моря, приказав мне представить собственное мнение мое обо всем, что казалось бы еще нужным и полезным для лучшего успеха в предприятии нашем. Письменные сведения и личное мое знакомство с Геденштромом, вызванным в Иркутск по распоряжению генерал-губернатора, были для меня весьма важны, ибо я узнал уже здесь, что предстоит мне в Нижне-Колымске и на берегах Ледовитого моря.
Картина стран, покрытых вечным саваном, сотканным из снега и льдов, стран, где, кроме сурового климата, полагал нам непреодолимые препятствия еще недостаток в жизненных потребностях всякого рода, – такая картина была, признаюсь, по крайней мере непривлекательна; впрочем, она не имела никакого особенного влияния на веселую бодрость нашу, с какой, приступив к данному нам поручению, мы взяли для того надлежащие меры.
По прибытии в Иркутск (в первых числах июня) лейтенанта Анжу с прочими к экспедиции принадлежащими чинами и с инструментами, оставили мы 25-го июня столицу Сибири, исполненные признательности и благодарности за участие, дружбу и все приятности, которыми пользовались в ней и которые были для нас тем драгоценнее, что здесь некоторым образом расставались мы с образованным светом, отправляясь года на четыре в льдистые пустыни, где надлежало отказаться от всех приятностей и наслаждений общественной жизни, которыми с избытком пользовались в гостеприимном Иркутске, и особенно в радушном семейном кругу тамошнего губернатора И. Б. Цейдлера.
Июня 27-го прибыли мы все в местечко Качуг, находящееся в 236-ти верстах от Иркутска, на левом берегу Лены, которая отсюда становится судоходной. Тут нашли мы устроенный для нас павозок, большое плоскодонное судно с палубой, и, нагрузив его припасами, заготовленными для нас в Иркутске адмиралтейством, пустились 28-го июня вечером вниз по течению величественной Лены.
Урочище Качуг являет собой нечто похожее на пристань, ибо отсюда сплавляются все купеческие товары и казенные тяжести к разным городам и местам, лежащим по Лене.
Для этого используют суда двоякого рода: павозки и ангарки. Первые суть большие, широкие барки, которые нагружаются вескими тяжестями, отправляемыми до самого Якутска, но из-за своей величины они не могут подниматься вверх по реке, и потому, прибыв к месту своего назначения, разбираются и используются, как в Петербурге барки, на строение и дрова. Ангарки, напротив того, суда меньше, поднимающие не более 80 пудов груза, возвращаются назад греблей и бечевой. Есть еще род довольно больших, покрытых палубой судов с парусами: их используют для перевозки разных товаров по реке вниз и вверх. Путешественники налегке пользуются небольшими скороходными лодками и для безопасности держатся наветренного берега; со станций, расположенных здесь в известном расстоянии одна от другой, они имеют право требовать столько гребцов, сколько лошадей значится в их подорожной, так что могут продолжать плавание свое довольно скоро и безостановочно, особенно вниз по реке.
Но вот все, что по это время сделано здесь в пользу внутреннего сообщения по рекам, а оно по своей великой важности заслуживает особого внимания в столь малолюдной земле, какова большая часть Сибири, где поселения отдалены одно от другого нередко на несколько сот верст, и преимущественно потому, что поселения, лежащие далее к северу, не могут существовать, если не подвезут им необходимых для содержания запасов из более южных и более обработанных областей. Величественные, исполинские реки пересекают Сибирь с юга на север и, кажется, самой природой предназначены нести избытки из южных стран ее в отдаленные северные, обитатели которых терпят недостаток во всем: главные реки соединяются между собой множеством побочных, больших или меньших, но вообще судоходных, так что едва ли найдется какое-либо средоточное место, до которого нельзя было бы достигнуть водой.
Таким благодеянием природы хотя и пользуются, отправляя с Якутской ярмарки[92] в Жиганск и в прочие вниз по Лене лежащие селения на больших или меньших судах некоторые необходимые жизненные потребности и предметы роскоши, как то: муку, соль, чай, сахар, горячее вино, табак и незначительное количество материй, однако, при несовершенстве судов и недостатке работников для приведения их в движение, плавание не только бывает весьма ненадежно, но и производится обыкновенно столь медленно, что транспорты часто зазимовывают, не достигнув места своего назначения, и вынуждены бывают останавливаться до следующей весны, где придется.
Конечно, в таком случае доставляется иногда сухим путем некоторая часть самых необходимых вещей, но этого рода доставление сопряжено со столь великими затруднениями и обходится столь дорого, что привозимые таким образом в незначительном количестве товары продаются по чрезвычайно высоким ценам и большая часть бедных жителей не в состоянии ими запасаться. Потому беспрестанно находятся они в мучительнейшей неизвестности насчет столь важных для них подвозов, тем более, что остановка их влечет за собой, кроме недостатка в той или другой жизненной потребности, вредные следствия для здоровья вообще. Наконец, и самое сохранение грузов, остановившихся на зимовку, в продолжение которой часть товаров подвергается порче, крайне обременяет прибрежных жителей, обязанных ставить нужное число сторожей для надзора за казенным имуществом.
Все эти неудобства можно устранить, по моему мнению, постройкой одного парохода, с помощью которого суда успевали бы проплывать в месяц от Качужской пристани до отдаленнейших мест нижней Лены. Совершая таким образом плавание, можно удобно делать два оборота в одно лето, и через то достаточно снабжать северную Сибирь всем нужным. От подобного ускорения судоходства по Лене все пространство тысячи на четыре верст, между Иркутском и берегами Ледовитого моря, получило бы новую жизнь, промышленность возросла бы в тех странах, жители их имели бы необходимые потребности надежнее и по гораздо дешевым ценам, и сибирское лето, поныне слишком короткое, показалось бы более продолжительным от благоразумного употребления времени. При большом количестве неизмеримых лесов, растущих по обоим берегам верхней Лены, снабжение парохода дровами уже нарубленными, будучи сопряжено с незначительными издержками, представляет мало затруднений, а жителям открывает новую отрасль промышленности.
Обратимся, однако, к моему речному плаванию. Судно наше, скользя на поверхности величественной Лены, между высоких, романических берегов, неслось или по течению струй или под распущенным парусом, когда ветер благоприятствовал, или, в противном случае, на веслах.
Лена принадлежит, как известно, к числу величайших рек на земном шаре. От Качужской пристани до станка Риги (на расстоянии 400 верст) протекает она через страну гористую, покрытую дремучими лесами, между берегами живописными (особенно в верхней, южнейшей половине), в своих видах до бесконечности разнообразными. По скатам гор видишь обработанные поля, луга, огороды и между ними хижины поселян, живущих здесь отчасти отдельными дворами, а отчасти небольшими деревнями[93]. Сама река усеяна множеством низменных островков, поросших лесом. Горы постепенно возвышаются и становятся более утесистыми; у станка Риги вдруг поворачивает Лена круто на восток, и с первого взгляда кажется, что сближающиеся внизу оба стремнистые берега как будто стесняют течение реки. С этого места принимают многие отрасли горных хребтов направление к югу, и Лена, освободившись от стеснявших ее доселе гор и отвесных скал, величественно и великолепно продолжает свое течение между низменными берегами.
Из рек, вливающихся в Лену на означенном пространстве, упомяну только об Орленге, впадающей в нее с правой стороны; она замечательна по мелкозернистому песчаному камню, добываемому в горах, образующих берега реки, и используемому жителями на бруски, которыми запаслись и мы; впоследствии они были для нас весьма полезны.
Между Ригой и станком Усть-Кутским попадается кое-где несколько отмелей, затрудняющих плавание во время мелководья; далее, однако, ходят используемые здесь плоскодонные суда везде беспрепятственно. При устье реки Куты, впадающей в Лену с левой стороны, построено русскими в 1631 году первое постоянное зимовье на берегах Лены, которую открыли в первый раз в 1607 году мангазейские или туруханские, а потом в 1628 году – енисейские казаки. Последние спустились с верховья Идирмы в Куту, а первые поднялись по реке Нижней Тунгуске, из которой, преследуя непокорившиеся еще якутские племена через узкий волок, вошли в Вилюй, а по нему в Лену.
От станка Заборья до города Киренска считается по сухопутному пути только 35 верст, а по Лене 105. Она течет большими извилинами по сему пространству, которое от того и названо Великими луками, и при глубине в семь сажен не имеет почти ни малейшего стремления. От станка Риги горы опять начинают показываться с правой и с левой сторон. У Киренска вся левая береговая покатость состоит из черного шифера с настилками слюды. Несколько верст вниз, на той же стороне, находятся слои зеленого шифера в красной глине; далее верст за 100 весь берег состоит из обыкновенной глины и ненастоящего шифера. Около так называемых Щек, в 250-ти верстах ниже Киренска, левый берег образуют известковые скалы, содержащие в себе жилы кремнистой породы и кристаллы известкового шпата. Эти скалы беспрестанно увеличиваются на расстоянии 350-ти верст выше города Олекмы[94], у которого берега опять понижаются и делаются низменными. В них лежат во множестве обломки зеленого порфира, простого кварца с глиммерными блестками и глиммерным шифером в величайшем количестве.
Около 150-ти верст до Олекмы крутой берег состоит из слоев разноцветного шифера, светло-зеленых, а в промежутках светло-серых, очень тонких; попадается также шифер зеленого цвета, жесткий и неудобораскалываемый песчаник, а между шиферными настилками кое-где несколько гипса. Наконец, весь левый берег у Олекмы составляет глина, в которой сероватый шифер стелется довольно толстыми пластами, и нередко показывается прекрасный гипс ослепительной белизны.
Около 180-ти верст выше Якутска и станка Батомоя[95] правый берег Лены образован из отвесно стоящих скал, которые по своему виду называются Столбами; в них, говорят, находятся различные породы мрамора. Далее, верстах в 60-ти ниже Столбов, видны в высоком отвесном берегу из чисто известкового камня пещеры, подземные ходы и тому подобное. Это, кажется, остатки от бывших поисков серебряной руды, которую по известным признакам надеялись здесь открыть; но как найдено только незначительное количество свинца, а серебра вовсе не оказалось, то работы вскоре прекратились. В одной из этих пещер, в 120-ти верстах от Якутска, доктор Кибер нашел странное явление природы: посреди пещеры в несколько сажен глубины на утесистой почве растет, по-видимому, довольно успешно лиственница, несмотря на мрак, ее окружающий.
В заключение моих кратких, неполных замечаний о качестве Ленского берега, сообщу еще нечто о двух примечательных, совершенно противоположных ключах, находящихся верст за 150 ниже Столбов. Один из них, вытекающий из крутого известкового утеса на левом берегу, издает серный запах при высокой температуре; другой, вьющийся на правом берегу, содержит холодную, весьма прозрачную, но вкусом присоленную воду.
Город Киренск есть не иное что, как довольно жалкая деревня, и не представляет ничего примечательного, кроме того, что жители его, занимаясь огородничеством, снабжают Якутск между прочим отличнейшей капустой, картофелем, репой и другой зеленью, даже огурцами, которые, однако, в иные годы, при наступлении ранних морозов, не слишком удаются. Огороды располагаются всегда так, чтобы с северной и восточной стороны были защищены горами, утесами или лесом. Неподалеку от станка Частые Острова, около 250-ти верст ниже Киренска, Лена, при глубине в 12 сажен, с великим напором протесняется между скал, отвесно поднимающихся на 80 сажен.
Это место, называемое Щеки, знаменито по необыкновенно сильному и продолжительному эху, повторяющему ружейный и пистолетный выстрел раз сто или более, и притом стол усиливающему отголосок, что, кажется, слышишь продолжительный беглый огонь, даже пушечную пальбу целого парка. На этом месте, рассказывали нам, случилось за несколько лет перед этим весьма печальное происшествие: тунгус, преследуя на лыжах лося, заметил в своем охотничьем пылу так же мало, как и перепуганный зверь, что находился на краю отвесной скалы, и оба низринулись в 80-саженную бездну, на неровный лед реки, где нашли их совершенно разбитыми.
Поблизости Щек торчит из речного русла довольно высокий утесистый столб, который прибрежные жители, в знак признательности, называли Пьяным Бычком, потому что за несколько лет, к немалой их радости, разбилось об него по неосторожности кормчего судно с хлебным вином, причем они, разумеется, поживились частью дорогого груза. Этот памятник столь занимательного кораблекрушения объехали мы благополучно и при заметно уменьшившейся быстроте течения проплыли мимо устья Витима, реки, знаменитой по добываемой на ее берегах слюде, а еще более по превосходным соболям, которые после олекминских почитаются лучшими в целой Сибири.
Вообще леса на правом берегу Лены изобилуют различными пушными зверями отличной породы, между тем как на левом берегу они попадаются реже и меха их ценятся не столь высоко. Естественной причины сказанному должно искать в том, что правый берег покрыт дремучими лесами, соединяющимися непосредственно с лесами Яблонного Станового хребта[96], в которые не проникали самые отважные промышленники; напротив того, левый берег не столь лесист, более заселен и, следовательно, для них доступнее[97].
Июля 9-го находились мы напротив города Олекмы[98], тут же при сильном дожде поднялась с низу реки столь жестокая буря, что совершенно остановила течение реки с нашим павозком и заставила нас прибегнуть к средству, которое употребляется здесь в таких обстоятельствах не без успеха: связав веревками четыре лиственницы в ряд, прикрепили их веревками к передней части нашего судна и, привесив к ним камни, погрузили их вершины в реку с небольшим на сажень от поверхности воды; при такой глубине нижнее течение в реке, не будучи подвержено влиянию ветра, понесло нас вперед посредством нашего подводного паруса вопреки ветру и сильному волнению, причем нашего павозка не метало поперек реки, как прежде.
Несмотря на продолжительный дождь во время плавания, несколько раз видели мы горящие леса на великих пространствах вдоль берегов. Мелкий кустарник и сухой валежник были большею частью уже сожжены, но исполинские сосны и лиственницы, совершенно объятые пламенем, стояли густыми рядами, подобно огромным огненным столбам, и отражавшимся от них в реке заревом, при ужасном треске смолистого хвойника, представляли, особенно ночью, великолепное зрелище.
Подобные лесные пожары, простирающиеся нередко верст на сто, случаются здесь довольно часто, и почти всегда от беспечности промышленников или проезжих: они не гасят огня, разводимого ими для приготовления пищи или для того, чтобы посредством дыма избавиться ночью от комаров, омрачающих здесь воздух своими, подобно облакам, густыми роями и причиняющих нестерпимое мучение. Такие лесные пожары, уже сами по себе вредные, делаются несравненно вреднее потому, что тревожат и разгоняют дичь и пушных зверей всякого рода в отдаленные страны. Хотя вред на самых промышленников падает, но все-таки не может их образумить и сделать осторожными.
Чем далее на север подавались мы, тем пустыннее во всяком отношении становились берега Лены; у Олекмы приметны еще последние следы садовничества и земледельчества, но далее исчезают совершенно; жители достают себе пропитание исключительно одним скотоводством и рыбной ловлей. Кроме станков, весьма редко где попадаются небольшие селения, да и те с их обывателями находятся в бедственном состоянии. Приезжавшие к нам со станков гребцы были покрыты рубищами жалкого вида, удручены недостатком и нуждой, что заметно особенно на русских крестьянах, которые встречаются до станка Улаханы, находящегося верстах в 50-ти от Якутска; оттуда далее на север все народонаселение состоит из одних только якутов, которые как природные туземцы свыклись с суровым климатом, проистекающими от него недостатками и средствами пособить себе гораздо более, нежели чужеземные переселенцы, а оттого и подвержены нужде менее русских.
Проведя целую ночь на мели, наконец достигли мы Якутска 25-го июля, по 27-дневном плавании от Качуга до этого города (около 2500 верст). Весной, когда река течет гораздо быстрее и противные ветры не задерживают, можно проплывать от 190 до 200 верст в сутки и совершить плавание в 13 или 14 дней.
По прибытии в Якутск немедленно явились мы к тамошнему главному начальнику, статскому советнику Миницкому, известному своей прежней, отличной службой во флоте. Он принял нас весьма ласково и дружелюбно и во все время нахождения экспедиции нашей во вверенной его управлению области всегда с предупредительной готовностью старался оказывать нам пособие и помощь во всех потребностях, что в лишенном всего пустынном крае имело самое существенное влияние на успешный ход нашего предприятия. Нас обоих, Анжу и меня, поместил он в собственном своем доме; мы в продолжение нашего пребывания в Якутске имели много случаев почерпнуть из его поучительной беседы весьма важные уроки и на опыте основанные советы, касающиеся странствования нашего по такой земле, которую изучил и узнал он после долговременного в ней пребывания и многократных путешествий по большей части Сибири.
Якутск носит на себе совершенный отпечаток хладного, мрачного севера. Город расположен на голой равнине, примыкающей к левому берегу Лены. В его широких улицах видны только незначительные дома и хижины, окруженные высокими деревянными заборами. Между серыми, мертвыми бревнами и досками тщетно будете искать дерева или хотя одного зеленого кустика; ничто не изобличает здесь существования кратковременного лета, разве только отсутствие снега, который своей белизной, быть может, несколько оживляет печальное серое единообразие.
В городе считается всего 4000 жителей, около 500 домов, пять церквей (из которых три каменные и две деревянные), один монастырь; при нас строился каменный гостиный двор. Единственную достопримечательность Якутска составляет старинная деревянная крепость, или острог, с угрожающими падением угловыми башнями, которую в 1647 году построили завоеватели Сибири – казаки. Сколь ни ветх этот памятник первого основания Якутска, однако жители взирают на него с благоговением и охотно рассказывают о богатырских подвигах своих предков, начале и приращении своего любезного города, который, к счастью, большая часть из них любит и находит довольно красивым. Впрочем в последние тридцать лет он действительно улучшился приметным образом; уже исчезли все якутские юрты, виденные в нем в 1793 году капитаном Биллингсом между обывательскими домами; тогдашние льдины[99] и даже слюда, заменены стеклами, по крайней мере, у более зажиточных горожан, а в некоторых домах мерцает уже заря комнатной роскоши, как то: большие окна, высокие комнаты, створчатые двери и тому подобное.
Якутск, как известно, есть средоточие немалой части северной сибирской торговли. От Анабары до Берингова пролива, от берегов Ледовитого моря до находящегося у Олекмы горного хребта Алдана, из Удского острога, даже из Охотска и Камчатки, с пространства, составляющего несколько тысяч верст в окружности, свозятся в этот город драгоценнейшие и простые пушные товары всякого рода; сверх того моржовые зубы и загадочные мамонтовые кости, остатки допотопные, для промена или продажи в течение лета. В оборот приводится всего более нежели на два с половиной миллиона рублей, и одних пушных товаров бывает миллиона на полтора[100].
Со вскрытием Лены купцы приезжают из Иркутска в Якутск, привозя с собой в обмен всевозможные товары, какие только нужны здесь в житейском быту. Кроме крепкого черкасского табаку в папушах, играющего важную роль, главнейшие предметы торговли суть: хлеб в зерне и мука, чай и сахар, горячие напитки разных сортов, особенно водка, китайские бумажные и шелковые материи, низшей доброты сукна, медные и железные вещи, стекло и т. д. Жители Якутска не упускают случая запастись в продолжение ярмарки всем нужным, ибо с окончанием расторжки мелкие торгаши возвышают цены на товары до чрезвычайности, а некоторых нельзя достать и за деньги.
Времени главной расторжки нельзя назвать собственно ярмаркой, по крайней мере в том смысле, какой она имеет в России: здесь не видишь ни тени того, что происходит на всех других наших ярмарках: товары нигде не выставляются. Особенно ярмарка не сопровождается никакими народными увеселениями: на улицах даже не заметно увеличившейся деятельности или суетливости. Купцы как будто прячутся со всеми своими товарами в домах или дворах; там решают они свои дела, стараясь как можно более содержать друг от друга в тайне цены товаров и имена тех лиц, с которыми намерены торговать; одни мещане и казаки занимаются почти исключительно торговлей пушным товаром с окрестными якутами; беднейшие из них употребляют капитал свой, сколь ни был бы он малозначащ, на то, чтобы в продолжение зимы мало-помалу накупить некоторое количество шкур и потом с значительным барышом продать их иркутским гуртовым купцам или променять им на различные житейские и другие потребности. Как говорили мне, между русскими не найдется ни одного ремесленника.
Напротив того, здешние якуты, занимавшиеся некогда только звериной ловлей и скотоводством, принялись ныне за разные ремесла и доставляют своим бывшим учителям, русским, все нужное, получая от того значительную прибыль. Между ними находятся искусные плотники, столяры, резчики, даже живописцы[101] и они отличаются понятливостью, любовью к труду и порядку.
О воспитании детей заботятся здесь мало: ребенка с малолетства отдают обыкновенно какой-либо якутке, которая, вскормив посильно и по крайнему своему разумению, года через два или три возвращает воспитанника, конечно, уже несколько объякученного, родителям; дома он дорастает и, научившись несколько грамоте у священника или причетника, посвящается постепенно в таинства сибирской торговли пушным товаром или определяется в писцы какого-либо присутственного места для достижения чинов, на которые и в Якутске бывают крайне падки. Таким первоначальным воспитанием здешнего юношества объясняется с первого взгляда странным кажущееся явление, что даже в несколько высшем кругу общества якутский язык играет почти столь же главную роль, какую французский в обеих наших столицах. Это обстоятельство крайне поразило меня на одном блестящем праздничном обеде, который давал богатейший из здешних торговцев мехами в именины своей жены. Общество состояло из областного начальника, почетнейшего духовенства, чиновников и некоторого числа купцов, но большая часть разговоров была так испещрена фразами из якутского языка, что я, по незнанию его, принимал в беседе весьма слабое участие.
Хлебосольство жителей Якутска славится повсюду и вошло почти в пословицу, но как здесь бывает обыкновенно мало приезжих или путешественников, в отношении которых они могли бы исполнять эту добродетель, то якутчане ограничиваются почти исключительно своим собственным кругом и, имея много свободного, праздного времени, проводят его в довольно шумных собраниях, где кушанья и напитки составляют, разумеется, главные предметы их наслаждения. После пышного стола, приправленного наливками в изобилии, старики проводят остальное время за стаканчиком пунша и карточным столом, а дамы за кипящим самоваром и тарелками с калеными кедровыми орехами, которые пощелкивают беспрестанно; молодежь между тем танцует сибирскую восьмерку под гусли или скрипку.
Так проходит день за днем, единообразно, без малейшей перемены, исключая разве тот случай, что нечаянным образом попадется в Якутск какой-нибудь новый, в остальном мире уже преданный забвению дамский наряд: он возбуждает всеобщее внимание, зависть и соревнование, ибо, несмотря на уединенность здешнего края, наряд составляет и здесь для дам самую существенную принадлежность и наслаждение жизни. Каково в Якутске живали прежде, «во дни оны», не знаю; слышал, однако, от многих старожилов горькие жалобы, что настоящее поколение крайне уклонилось от прежних, скромных и простых нравов, страсть к картежной игре, нарядам, мотовству чрезвычайно в нем усилилась и разорила уже не одно семейство вконец. По кратковременному пребыванию моему в Якутске я не в состоянии сказать ничего решительного на счет основательности таких жалоб; не следует ли, однако, приписать их отчасти также стариковщине, которая здесь, как и везде, почитая свой век блаженным, осуждает настоящий?
После моего маленького отступления обращаюсь опять к нашей экспедиции.
Неутомимыми, деятельными распоряжениями Миницкого были мы приведены в состояние предпринять путешествие к Ледовитому морю еще до истечения лета. Лейтенант Анжу поплыл с своим отрядом вниз по Лене в первых числах августа. Около того же времени отрядил я вперед мичмана Матюшкина в Нижне-Колымск для приведения в порядок и устроения всего нужного к принятию и пребыванию там экспедиции. Вскоре после того, едва покрылись льдом болота и реки, поручил я штурману Козьмину присмотр за всеми из Якутска назначенными припасами, следовавшими равномерно в Колымск как главный пункт наших действий, но сам не мог отправиться прежде 12-го сентября.
Глава третья
Путь от Якутская до Нижне-Колымска. – Вьючные лошади. – Первый ночлег. – Якуты. – Якутское селение Мюре. – Юрты, одежды, обряды, песни, пища якутов. – Якутские деревни. – Черта якутского характера. – Река Алдан. – Река Тукулан. – Ночлег в лесу. – Верхоянский хребет. – Бродячие тунгусы. – Станки Баралас и Таболх. – Городок Зашиверск. – Окрестные жители. – Река Алазея. – Станок Сардах. – Средне-Колымск. – Зимнее дорожное платье. – Река Омолон. – Езда на собаках. – Приезд в Нижне-Колымск.
С Якутска прекращается тележная и санная езда; отсюда до Колымска и по всей огромной льдистой пустыне Северной Сибири нет ни одной проложенной дороги, только изредка встречаются узкие, кочковатые тропинки, проложенные через болота, сквозь обширные леса, густо сросшиеся кустарники, по холмам и крутым горам, так что не иначе как верхом на лошади можно достигать до мест более ровных, где начинается санная езда на оленях и собаках.
По так называемой Якутской дороге, от правого берега Лены наискось до Алдана, устроены для перемены лошадей станции на расстояниях 15, 18 и 40 верст. 12-го сентября, в полдень, при ясной погоде, отправился я в путь и с поклажей своей переехал в лодке через реку на противоположный берег, где на станции должны были дожидаться нас лошади. В этом месте Лена сужена множеством островов, так что главный средний проток ее не шире четырех верст. Моими спутниками были матрос, прибывший со мной из Петербурга, и отставной унтер-офицер из Якутска, прежде ездивший уже с Геденштромом по берегам Ледовитого моря.
В сношениях моих с якутами и другими сибирскими племенами он служил мне толмачом; сверх того, опытностью своей, ловкостью и истинно русской сметливостью был впоследствии весьма полезен для экспедиции. Мы заказали вообще тринадцать лошадей, из которых три были назначены для меня и моих спутников, а остальные – под инструменты, путевые припасы, зимнее платье и разные другие, в дороге необходимые потребности.
По прибытии моем на станцию я нашел ее совершенно пустой: не видно было ни людей, ни лошадей. «Худое начало!» – подумал я, но унтер-офицер утешил меня уверением, что так случается часто и что станционные якуты со своими лошадьми, вероятно, откочевали версты за три в долину, где находятся лучшие пастбища. Тотчас отправили мы двух лодочников отыскать их, а сами между тем развели на берегу огонь, чтобы обогреться от довольно сурового осеннего ветра и подкрепить себя горячими щами к предстоящему пути.
Наконец, спустя часа три, показались наши проводники с лошадьми, и мы тотчас принялись укладывать на них свои вьюки, перевешивая на каждую лошадь по пяти с половиной пудов, или 220 фунтов, именно по два с половиной пуда на каждую побочню, и по полпуду промеж побочень. Для укрепления и привязки вещей употребляются веревки, витые из конских волос. Навьючив таким образом лошадей, привязывают заднюю поводами к хвосту передней так, что они на ходу тянутся одна за другой гусем. При нашем караване в девять лошадей находились только два проводника; один из них сидел на передовой, управляя поездом, а другой на самой задней, присматривая за всем и пособляя первому, где нужно было.
Должность проводников претрудная: она требует особенной сноровки и уменья, потому что в гористых местах лошади часто сбрасывают с себя ношу и отвязываются, а в болотах вязнут. В таких случаях передний проводник должен быть в готовности пособить и привести все в надлежащий порядок, причем, разумеется, задний проводник, неусыпно надсматривающий за целым караваном, работает и хлопочет не менее своего товарища. От долговременного навыка проводники якуты приобретают проворство и сметливость в столь высокой степени, что одного опытного из них достаточно бывает для управления вьючным караваном в 20 лошадей и содержания его в совершенном порядке, несмотря на то, что в таком случае он вынужден бывает идти большей частью пешком. Караван следует шагом и, смотря по более или менее затруднительной дороге, проходит в сутки от двадцати до пятидесяти верст.
Приведение в порядок и увязка наших вещей занимали нас довольно долго, и мы тронулись уже под вечер, довольно поздно. Вскоре оставил я тянувшийся медленным шагом караван и с одним из моих спутников отправился вперед. Мы ехали по узкой тропинке, извивавшейся частью между ивовыми кустами, частью по равнинам, усеянным небольшими озерами, на которых и между которыми водится множество диких уток и куропаток. В весьма короткое время мы настреляли их себе на ужин довольно много, и при захождении солнца приехали к стоявшей уединенно якутской юрте: она величается почтовой станцией и находится от первой в 13-ти верстах. Начало уже смеркаться, и я решился было в ней переночевать, но вскоре оставил свое намерение, когда, заглянув в нее, нашел ее наполненной людьми, животными и отвратительнейшей нечистотой. Итак, расположился я в ближнем лиственном лесу, где довольно приятно провел ночь на разостланной медвежьей шкуре, под толстым меховым одеялом возле ярко пылавшего костра.
При восхождении солнца я пробудился от сильно трещавшего хвороста, который набросали прибывшие с вьючными лошадьми якуты в потухавший уже огонь. Воздух был чистый и свежий; термометр показывал 2° ниже точки замерзания, что показалось мне при одевании довольно несносным: с содроганием, в буквальном смысле этого слова, подумал я о предстоявшей сибирской зиме, в продолжение которой несколько градусов мороза называется теплой погодой, и не понимал, как можно будет сносить беспрестанную жестокую стужу! Но человек создан для всех климатов, для всех поясов земли. Нужда, твердая воля и свычка приучают его ко всем неудобствам, даже к самым ужаснейшим телесным страданиям. Спустя несколько недель мне, наравне с колымцами, казался мороз в 18 и 20 градусов мягкой температурой.
Вскоре все пришло в движение; на огонь поставили для меня чайник, а для моих провожатых котел со щами. В продолжение нашего завтрака пригнали лошадей с ближнего луга, навьючили их, и мы пустились далее, поднимаясь на возвышение, поросшее лиственницей и сосной. У тропинки, по которой тянулся наш поезд, стояло несколько устарелых дерев: их сучья были увешаны конскими волосами, а корни утыканы множеством шестов и прутьев, изукрашенных также подобным образом. Наш якут-проводник остановил караван, слез с лошади, выдернул из ее гривы несколько волос и с благоговением прицепил их к сучку одного дерева; затем объявил он нам, что, умилостивив горного духа такой, по туземному обычаю принесенной жертвой, можно уже надеяться на его защиту в предстоящем пути. Странствующие пешком посвящают здесь сибирскому лешему прутья, втыкая их в землю.
Такое простое изъявление благоговения перед невидимым существом заменяет здесь длинные молитвы, которые совершают в Монголии у обо, или священных холмов, находящихся почти на каждом, несколько значительном возвышении. Здесь, равно как и там, цель одинакова, и обычай проистекает из одного источника, но только шаманского горного духа умилостивить, кажется, легче, нежели ламайского. Якуты, впрочем, строго придерживаются этого обряда, и даже те из них, которые исповедуют христианскую веру, не гнушаются еще оказывать своему отставному горному духу знаки почтения.
Сегодня якуты мои пели во всю дорогу без умолку: напев их, единообразный и заунывный, есть отголосок их скрытного, угрюмого, суеверного характера. Но более разнообразия и поэзии представляют самые слова якутских песен: в них воспеваются красоты природы, стройно и роскошно растущие дерева, шум быстрых рек, высота гор и т. п. Певцы большей частью импровизаторы и усматривают во всем одни очаровательные красоты: в пустыне прелестную страну, в полуобгоревшем сосновом стволе прекрасное могучее дерево, в первой встретившейся грязной луже чистое, словно кристалл, прозрачное озеро. Сначала приписывал я такие преувеличения их выспренному воображению, но вскоре узнал от своего чичероне – унтер-офицера, – что они столь высокопарно превозносят область горного духа только из страха, чтобы его не рассердить и задобрить.
Проехав 13-го августа 63 версты и переменив лошадей только раз на половине этого пространства, под вечер прибыли мы к станционной юрте. Во всю дорогу выхваляли мне ее простор и особенно отличную опрятность; я было наперед уже радовался хорошему, теплому ночлегу, но, к сожалению моему, удостоверился, что надобно быть непременно природным якутом, чтобы найти хоть несколько сносными господствовавшую в нем, как и в других юртах, спершуюся атмосферу и все, ее сопровождавшее. Только частый холодный дождь принудил меня укрыться в хваленой юрте, но удушливый воздух, бесчисленное множество всякой гадины, крик детей и рев скотины, помещаемой в жилье от холода, не дали сомкнуть глаз, и я очень обрадовался рассвету и возможности отправиться в путь.
От продолжительных дождей дорога, и без того уже негодная, еще более испортилась, а в иных местах сделалась почти непроходимой и потому крайне затрудняла нашу сегодняшнюю езду; зато пройденное нами пространство представляло великое разнообразие видов. Веселый вид придает этой стороне множество небольших озер, которыми здесь усеяна вся поверхность и которые заставляли нас употреблять в объезд более двадцати верст лишних. Все эти небольшие озера, имея правильно-овальный очерк, заключают в своем образовании нечто отменно привлекательное: крутые, лиственницей поросшие берега, защищая водную поверхность, уподобляют ее огромному гладкому зеркалу: вечно царствуют здесь тишина и безмолвие, и нарушаются только изредка испуганной птицей или вертлявой белкой, прыгающей по деревьям.
Проехав около сорока верст от ночлега, мы спустились в ложбину, или долину, Миоре – по многим отношениям примечательнейшее из всех мест, какие мне встречались на пути: она продолговато-круглого правильного очертания, имеет в поперечнике 8 верст и окружена земляным возвышением, похожим на вал, в иных местах в 10 сажен вышины, без сомнения, берегом бывшего некогда значительного, но уже иссякшего озера; еще и ныне находится на самом дне долины много соединенных между собой озер, небольших, но чрезвычайно рыбных. Это обстоятельство и притом защищенное положение долины и весьма обильные пастбища побудили некогда одного богатого тунгусского старшину Миоре, по имени коего она называется, в ней поселиться; но подававшиеся беспрестанно с юга якуты вытеснили его отсюда далее, на лежащие к северу тундры, и основали здесь значительнейшее и многолюднейшее из всех поселений, встречающихся на пути до самого Алдана.
Множество больших и малых юрт, из которых иные уже несколько походят на русские крестьянские избы своим размером, две порядочные церкви с колокольнями, живость в движении народонаселения, большие стада и табуны – все вместе представляет разительную противоположность этой отменно веселой долины, этого оазиса, с пустыней, его окружающей. Цветущим своим состоянием обязано здешнее селение преимущественно одному якутскому голове, который собственным иждивением построил и украсил упомянутые две церкви. Говорят, что его наличный капитал простирается до полумиллиона рублей; несмотря на то, придерживаясь своих прародительских обычаев, он еще не изменил нравам отцов: живет в юрте, греется, как истинный якут, у чувала (камина), пьет кумыс[102] и ест на здоровье конину.
Главнейшую отрасль промышленности этого поселения составляют скотоводство, звериная ловля, торговля мехами и извозничество, по поводу коего держат здесь значительное количество лошадей.
О происхождении якутов, их обычаях и образе жизни вообще писано уже столь много и столь подробно, что после всего мне кажется почти излишним умножать прежние известия моими замечаниями, схваченными налету, во время скорой езды: ограничиваюсь только сообщением некоторых этнографических главных очерков, нужных для уразумения моего рассказа, чтобы тем избавить читателя от труда рыться в других, полнейших описаниях.
Оклад лица и язык якутов совершенно подтверждает предание об их татарском происхождении[103]. Они народ в полном смысле пастушеский: главное богатство их заключается в многочисленных табунах и стадах рогатого скота, доставляющих им почти все нужное для пропитания и содержания. Изобилие пушных зверей, обитающих по бесконечным лесам, и прибыль, получаемая от продажи их русским, заохотили и пристрастили якутов к звероловству, которым занимаются они с неутомимым рвением и удивительным искусством. С самого младенчества приученные к лишениям всякого рода и в них закаленные, якуты с величайшим терпением противостоят всем житейским нуждам, неразлучным с суровым климатом их земли.
Между прочим, они кажутся почти совершенно нечувствительными к стуже и почти до невероятной степени могут переносить голод.
Пища их состоит из кобыльего и коровьего молока, из конины и говядины, но только вареной; о жарении и печении, также о хлебе, якуты не имеют никакого понятия. Жир почитается у них величайшим лакомством, а самое неумеренное пресыщение оным – высочайшим блаженством; они употребляют его в разных видах: сырой и топленый, свежий и испортившийся, полагая все достоинство только в количестве, а не в качестве какой бы то ни было пищи.
Чтобы умножить объем и придать несколько вкуса пище, берут они внутреннюю часть коры сосновой, предпочтительнее лиственной, оскабливают ее, толкут мелко, мешают с рыбой, частицей муки, молоком, особенно с жиром, варят из такой смеси нечто похожее на размазню и пожирают в ужасном количестве. Из коровьего молока приготовляется у них так называемое якутское масло, по-настоящему – род сыра или творогу, на вкус кисловатого, не очень жирного и составляющего, даже без хлеба, довольно изрядную пищу.
Мужчины и женщины страстно любят курить табак, и притом самый крепкий, какой только достать могут, преимущественно черкасский. Глотая весь табачный дым, они приходят от того в какое-то опьянение, которое иногда, ежели якут разъярится, производит пагубные следствия. Не зная искусства делать кумыс хмельным, почему потребно его великое количество к произведению желаемого действия, они предпочитают ему горячее вино[104], хотя им оно и весьма дорого обходится по причине привоза из отдаленных мест. Русские закупщики мягкой рухляди, пользуясь страстью якутов, ставят горячее вино и табак важнейшими предложениями в торговых с ними сношениях.
У якутов бывают жилища двоякого рода: летом уросы[105] – род легких конических шатров, составленных из жердей и обтянутых берестой; в них кочуют они по обильным травой лугам, на которых пасутся их стада, между тем как хозяева стад беспрестанно запасаются на зиму нужным количеством сена; с наступлением зимы переходят якуты в свои теплые юрты. Они суть род хижин, строимых поверх земли из тонких бревен в виде отрезанной пирамиды, покрываемой снаружи толстым слоем травы, глины, дерна и имеющей размер сообразно с потребностями в ней помещающихся. В таких жильях окна заменяются много что двумя, тускло освещающими внутренность их, небольшими квадратными отверстиями, в которые зимой вставляются льдины, летом вклеивают рыбьи пузыри, а иногда порядочно напитанную жиром бумагу.
У бедных пол опускается вниз, обыкновенно на два или на три фута, и плотно убивается из глины, а у богатых поднимается и выстилается досками. Вдоль стен устраиваются из лежачих шестов широкие залавки, похожие на низкие полати, которые вместе служат и кроватями, и по числу жильцов, или по крайней мере женатых, разгораживаются слегка на несколько отделений. Посередине юрты, ближе к дверям, ставится чувал – род очага, или открытого камина, с трубой, проведенной в кровлю; в нем горит беспрестанно огонь для тепла в юрте и для варки пищи. По стенам развешиваются платье, белье и другая домашняя рухлядь, но во всем господствует поэтический беспорядок и величайшая неопрятность. Вне юрты ставят кругом еще несколько подобным образом построенных сараев для коров, которые пользуются здесь тем преимуществом, что стоят под крышей и кормятся сеном, а иногда в жестокие морозы их помещают даже в юрте, в переднем темном пространстве по обеим сторонам дверей; лошади, напротив того, остаются всегда под открытым небом и должны скудно питаться иссохшей осенней травой, выгребая ее копытами из-под снега.
Только в случае дальних поездок кормят их за несколько дней сеном для подкрепления. Хотя зодчество и устройство якутских жилищ крайне несовершенны, однако они в полной мере соответствуют здешнему климату, местности и потребностям жильцов, а в некотором отношении даже предпочтительнее появляющихся уже здесь кое-где русских крестьянских изб, в особенности потому, что на постройку юрты употребляются не настоящие бревна, а только одни тонкие древесные стволы; равномерно и чувал, с вечно пылающим огнем его, имеет то преимущество, что, вытягивая беспрестанно воздух, некоторым образом очищает в юрте атмосферу, напитанную всякого рода испарениями. Словом, как бы то ни было, юрта удовлетворяет всем нуждам якута в рассуждении удобства жизни, так что он спокойно проводит продолжительную, ужасную зиму без страданий от холода.
Днем мужчины ходят на охоту; женщины сидят вокруг чувала, обделывают звериные кожи, шьют платье, вьют веревки, вяжут сети и т. д., а вечером, когда вся семья собирается вместе, курят табак, пьют кумыс и в ужасном количестве едят, со свежим или прогорклым жиром, хорошо уваренную сосновую размазню. Случается, что в это время князец, или старшина, разбирает небольшие споры между своими; дела поважнее поступают к голове целой волости, или улуса[106]. День заключает нередко какой-нибудь шаман, который в полночь у тлеющих на чувале угольев совершает свои заклинания для отыскания заблудившейся скотины, для излечения от какой-либо болезни или испрошения помощи у духа в предстоящем пути и других предприятиях – иногда даже для прекращения долговременной тяжбы, не оконченной обыкновенным порядком.
Хотя почти все якуты крещены и уже переведены на их язык заповеди, часть нового завета и главнейшие молитвы, но только весьма немногие из них, и то долго жившие между русскими, имеют некоторые основные понятия о христианской вере; потому они все еще крепко придерживаются шаманов и множества суеверных обрядов языческих.
Селиться обществами у них не в обыкновении; только между Якутском и Алданом, на пространстве более многолюдном, встречаются кое-где наслеги (ночлеги), состоящие из нескольких юрт; напротив того, за Верхоянским хребтом отстоит одна юрта от другой часто верст на двести, так что ближайшие соседи не видятся иногда по целым годам. К такому необыкновенно великому удалению побуждается якут не столько нуждой в пастбищах, сколько своим характером: имея уже однажды сильную наклонность к уединению и отчуждению, он всячески старается уклоняться, где только можно, от взаимных связей с другими. Несмотря на то, путешественник, проезжающий по якутским пустыням, найдет в каждом из разбросанных на великом расстоянии жильев радушное гостеприимство и готовность поделиться с ним чем только богаты хозяева.
Вскоре по прибытии моем в Миope явился ко мне голова улуса с одним князцом и двумя писарями, чтобы поздравить меня с приездом и пожелать счастья на дорогу. Я угостил их чаем, водкой, табаком, а взамен того я должен был выслушать предлинную иеремиаду жалоб на разные мнимые притеснения, претерпеваемые ими от якутских казаков, которые, по их уверению, будто бы без всякой нужды беспрестанно проезжают через их наслег и причиняют обывателям разные обиды. Я старался успокоить своих гостей уверением, что все это, вероятно, теперь прекратится, потому что сибирские казаки, получив новое устройство, будут заниматься возделыванием отведенных им земель, достаточных для прокормления их с избытком: следовательно, тем самым лишатся они повода приниматься за непозволительные средства к приобретениям.
Отдохнув недолго в Миоре и закупив достаточное количество съестных припасов, мы отправились 15-го сентября далее. Дороги были крайне худы, и не раз попадались мы в болота, где лошади вязли по шею; однако при чрезвычайном проворстве и расторопности наших караванных проводников нам удалось без особенной беды проехать девяносто верст через самые опасные места. С наступлением ночи прибыли мы на станцию Алданскую, или Железинскую, лежащую в полуверсте от Алдана, который за девяносто верст отсюда впадает в Лену. У этой станции прекращаются соединенные якутские селения и встречаются опять не ближе как за 400 верст отсюда, за Верхоянским хребтом, у Бараласа.
Все пространство отсюда – пустыня, усеянная горами и скопившимися между ними болотами, которые весьма затрудняют езду; по этой причине караваны никак не упускают случая останавливаться у Алданского жилья для надлежащего приготовления к предстоящему пути, выбирают по нескольку самых дюжих, надежных заводных лошадей, не навьючивая их ничем, для замены усталых в случае нужды, запасаются съестными припасами и т. д., выжидая между тем, иногда по несколько дней, сухой погоды или мороза, чтобы удобнее проехать через болота. Нам погода благоприятствовала: за несколько времени наступившие морозы скрепили болота так, что мы, употребив только один день для приготовлений, могли уже продолжать наше путешествие.
Между Леной и Алданом простирается холмистая страна, примечательная по своему особенному образованию: ее возвышения тянутся валоподобными грядами от востока к западу, теряясь далее в болотистых покатостях и низменных местах по берегам Алдана и Лены. Между холмов находится бесчисленное множество больших и малых котловин, которые на северном спуске горного хребта образуют болотистые удолья, более или менее между собой соединяющиеся; на южной стороне эти углубления, будучи отделены одно от другого и наполнены водой, составляют множество больших и малых озер. Почти на середине этого холмистого пространства лежит круглая долина, верст восемь в поперечнике, усеянная озерками, которые все между собой соединяются. Горный хребет здешний состоит из глинистой почвы, перемешанной с супеском и поросшей преимущественно лиственником; северный склон его показался мне гораздо круче южного.
В этом месте Алдан будет шириной версты полторы и с большим течением течет в западном направлении между земляными берегами. На север за этой рекой показывается вдали гряда остроконечных гор со снежными вершинами и тянется, как мне казалось, в западно-северо-западном направлении.
Сентября 17-го переправлялись мы с своими вещами и лошадьми через реку. Почти на половине переправы открылась значительная течь в нашем плоскодонном судне; все наши совокупные усилия вычерпать нахлынувшую воду оставались тщетными; судно тонуло все глубже и глубже и без сомнения пошло бы ко дну, если бы поблизости на середине реки не случилось, к счастью нашему, небольшого острова; нам удалось посадить судно на отмель, законопатить его сухой травой и мохом и в непродолжительном времени привести по возможности в такое состояние, что без дальнейших приключений доплыли мы до противоположного берега. Тут, на скате, под огромной развесистой березой, раскинули мы свой большой полог[107], или дорожную палатку, занялись стряпаньем себе обеда, а лошадей пустили на отаву, пастись на блекнувшей уже траве.
На рассвете (18 сентября) потянулись мы далее. Узкая, едва приметная тропинка вела по пустым болотным местам, на которых не видно было ни одного дерева; только изредка попадались кое-где возвышенные, скудно поросшие травой луговины. Спутники мои говорили, что далее и они совершенно исчезнут; по этот причине мы решились сделать привал на первом большом лугу такого рода, чтобы дать отдых лошадям и подкрепить их силы к предстоявшим трудам хоть и осенним, но все еще довольно изрядным кормом. До того времени погода благоприятствовала нам беспрерывно, но тут вдруг переменилась; небо заволокло мрачными, свинцового цвета облаками, пошел снег с градом, а в полдень стоял термометр уже на 2 градусах мороза. Лошади наши между тем дружно принялись выгребать из-под молодого снега остатки скудной травы; мы сами укрылись под пологом вокруг огонька, на котором кипел чайник – наша единственная отрада. Вдали слышался глухой рев и шум Тукулана, который между узкими угодьями гор Верхоянских с адской яростью пролагает себе путь к Алдану.
На следующий день езда была крайне обременительна. Выбравшись с большим трудом из окружающего нас отовсюду болота, мы вступили в мрачный лес, состоявший из лиственниц, ив, осин, и должны были продираться сквозь густо сросшиеся ветви и упавшие деревья, чтобы достигнуть единственного брода через реку. Лишь под вечер добрались мы до пустынных берегов Тукулана и остановились ночевать на лугу. Перед нами на севере белела длинная гряда снежных гор, увиденных мною уже с Алдана; за нами чернелся бесконечный густой лес, вокруг царствовала мертвая тишина, прерываемая грозным ревом буйного Тукулана.
С утра (20 сентября) переправлялись мы через реку вброд: лошади шли в воде по седло; стремление было ужасное, но дно твердо и ровно, так что мы без всякого вреда, только изрядно промокнув, достигли до противоположного берега. Кроме этой переправы нам пришлось переходить вброд еще через несколько других рек, менее широких, но столь же быстрых, как и Тукулан; значительнейшие из них были Торо-Тукулан (поперечный Тукулан) и Анти-Мердях (железные ворота). За сильными проливными дождями и внезапным таянием снегов последняя наводняется столь быстро, что уносит с собой и ниспровергает все встречающееся ей на пути. По всему логу этих рек рассеяны вырванные с корнями деревья и громады камней, отторгнутые с высот и брошенные сюда течением вод во время весенних наводнений, что затрудняло нас на каждом шагу и уморило лошадей до такой степени, что мы вынуждены были сделать привал гораздо раньше обыкновенного.
Зима, казалось, начала теперь совершенно устанавливаться; термометр стоял на 5° мороза; обильно выпавший снег не таял и покрывал всю окрестность. При скучном единообразии наших переездов мы радовались такой, хотя и не слишком приветливой перемене, предвкушая уже здешнюю зимнюю кочевую жизнь. Итак, выбрав ровное, чистое место между высокими деревьями, доставлявшими некоторую защиту от ветра и вьюги, и очистив его несколько от снега, мы притащили огромное сухое дерево, которое послужило средоточием нашему становищу и вместе основой порядочному огню, освещавшему всю окрестность. Вслед за тем проводники наши с удивительным проворством разложили на сырой земле мелко нарубленного хвороста и покрыли довольно толстый настил его зелеными ветвями растущего здесь во множестве низменного кедровника, или сланца.
На таком душистом ковре поставлены были три полога таким образом, что они составляли три стороны квадрата; четвертую заняли проводники, но как, по их мнению, было еще довольно тепло, то удовольствовались единственно тем, что на покрытой снегом земле раскинули потники с лошадей, а в изголовья вместо подушек положили по седлу. Пока мы занимались установкой своих палаток, они уже успели развьючить лошадей, обтереть их немного сухой травой и привязать к стоявшим тут деревьям мордами повыше, чтобы они не хватали холодной мокрой травы или снегу, пока не простынут.
Устроившись таким образом, мы поспешили наполнить чайники и котлы речной водой или молодым снегом и подвесить на огонь. В ожидании отрадного чая и сытной похлебки мы запалили свои ганзы – коротенькие якутские трубки, с величайшим усердием помешивая дрова, чтобы скорее поспел нетерпеливо ожидаемый ужин. Вскоре исполнилось общее желание, и все подкрепили свои истощенные силы простой, но здоровой пищей. Потом проводники наши принялись, как водится, рассказывать о приключениях своих или своих коротких знакомых на звериной ловле и в дальних странствованиях. Этот любимый предмет, скажу более – страсть якутов и сибирских русаков; на рассказы они неистощимы и, чтобы возбудить внимание своих слушателей, стараются перещеголять друг друга смелым преувеличением бесконечных похождений, истинных и вымышленных.
Так, сегодня вечером занимали нас два краснобая повестями о том, как один казак, почти вдруг, убил трех на него напавших медведей – одного ножом, другого топором, третьего дубиной, да еще о неслыханных примерах неимоверной силы сохатого (сибирского лося), который на всем скаку будто бы может рогами своими вывернуть и повалить на землю большое дерево с корнем. После такой назидательной беседы, сократившей наш вечер, мы вползли в свои пологи и на разостланных медвежьих шкурах, под плотными меховыми одеялами, проспали целую ночь довольно хорошо и тепло. Проводники наши, пустив лошадей[108] на занесенную снегом отаву, также взвалились на потники и после дневных трудов спали под открытым небом, вероятно, не хуже нашего.
Не всегда, однако, пользуются здесь путешественники ненарушимым спокойствием, нашему подобным: весной и летом случается часто, что от внезапного таяния снегов или сильных проливных дождей текущие из горных ущелий ручьи и речки сильно наводняются и в одну ночь совершенно заливают долину. Оттого-то опытные и осторожные сибиряки останавливаются всегда под двумя-тремя близко смежными большими деревьями, чтобы в случае опасности можно было спастись на их вершины. Тут с величайшей поспешностью сплетают они из ветвей род моста от одного дерева до другого, и со всеми своими пожитками, вися на нем между небом и землей, спокойно выжидают скорого стока воды, хотя и лишаются средств защищать себя в таком воздушном жилище от холода и непогоды.
По мере приближения к истокам Тукулана ложбина его суживается более и более; крутые скалы по обеим сторонам сходятся ближе и ближе; леса, украшающие берега этой реки, постепенно редеют и наконец исчезают. Чаще всего попадаются в них тополи огромной высоты и толщины, встречается также много ивы. Далее, в стороне от берега, на сухой и каменистой почве растут березы и ели, преимущественно же низменный кедровник (по-здешнему стланец). Он стелется по скатам и ущельям гор; его мелкие, но вкусные орешки равно привлекают неповоротливого медведя и резвую белку.
В густых еловых и лиственных лесах гнездятся во множестве глухари и куропатки.
22-го сентября мы ночевали на безлесной долине, у подошвы горы, под защитой отвесной скалы. Приближение зимы становилось с каждым днем чувствительнее. По утрам термометр показывал 16° мороза, а ночью, несмотря на толстое меховое покрывало, нельзя было согреться. Мы достигли подошвы Верхоянского хребта; переход через него – самая труднейшая и опаснейшая часть пути от Якутска до Нижне-Колымска. Должно взбираться по голым, скалистым крутизнам, с ежеминутной опасностью сорваться со скользкой высоты, или проходить по узким, заваленным снегом ущельям, прогребая себе лопатами дорогу. Борясь с такими препятствиями и опасностями, мы достигли после трех часов езды высочайшего пункта перевала. Вершины гор подымаются отсюда еще на 800 футов, и дорога пролегает между ними. Летом переход менее затруднителен, но ужасен по частым и жестоким бурям, здесь случающимся, а зимой всевозможные опасности угрожают путешественнику.
Между прочим из ущелий и пропастей внезапно вырываются сильные порывы ветра, и ничто не может противостоять их жестокости: они опрокидывают лошадей и седоков. Случалось, что целые караваны низвергались в пропасть, возле которой вьется узкая дорога. Все время нашего перехода погода была благоприятна: небо было чисто и безоблачно; лучи полуденного солнца зажигали тысячи огней на покрытых инеем скалах и наполняли воздух бесчисленными блестками. На север расстилалась под нами долина реки Яны, которая, имея здесь свой источник, течет отсюда в Ледовитое море. На юг крутые нагроможденные утесы замыкали горизонт.
Верхоянский хребет, разделяя Ленскую и Янскую водные системы, состоит сплошь из чистого черного сланца; северный скат его не так крут, как южный. Хребет этот, по нашим наблюдениям, лежит по 64°20' широты и составляет замечательный раздел в произведениях прозябаемого царства. К югу отсюда растут сосны и ели, а на север их нет; вместо того стоят леса лиственницы, тополей, березы и ивы: последние растут до 68°, по берегам Омолона и обоих Анюев, но только в низменностях, защищенных горами от холодных северных ветров.
Тунгусы, встреченные нами впоследствии, рассказывали, что на вершине одной из Верхоянских гор находятся остатки большого мореходного судна, но дальнейших подробностей они не сообщили.
Все протяжение от Алдана до Верхоянских гор называется Тукуланским путем. Во всей Сибири, кроме опасных переходов через горы, нет дороги хуже этих ста сорока верст. Глубокие болота, дремучие леса, крутые скалы и быстрые реки, кажется, нарочно стеснены на всем пространстве, чтобы преграждать и затруднять путь. Сверх того, путешественник не находит здесь ни юрты, ни другого пристанища для защиты от непогоды и вынужден проводить ночи под открытым небом. Тукуланская пустыня находится под ведением Якутского земского суда, который, однако, еще не позаботился об удобствах путешественников. Напротив того, достойны замечания внимание и попечение, обращенные на этот предмет верхоянским окружным исправником Тарабукиным.
Тотчас по вступлении своем в должность он употребил все зависевшие от него средства для расширения и уравнения горных тропинок и для проведения удобных безопасных дорог через болота. Такое улучшение пути особенно важно для казенных транспортов с солью и провиантом, которые каждое лето отправляются в селения, по рекам Яне и Индигирке лежащие. Тарабукину также обязаны путешественники устройством так называемых поварен – деревянных хижин, стоящих в некотором одна от другой отдалении. Эти строения состоят только из четырех стен и плоской кровли, в которой находится дыра для дыма: в середине комнаты помещается очаг, а по краям лавки. Несмотря на несовершенное и щелистое устройство, поварни составляют благодеяние для путешественников и доставляют им достаточную защиту от непогоды и вьюги[109].
Тукуланская долина, по которой ехали мы от берегов Алдана, направляется сначала на ONO, а потом на NNO. Это последнее направление принимает она, будучи сужена с обеих сторон двумя высокими горами, которые имеют плоские вершины, крутые, малоразрезанные стороны и примыкают к цепи зубчатых гор, издали имеющих вид дуги, обращенной западной стороной на NNO, а восточной на NNW. До этих двух гор долина довольно широка, а скаты гор круты. Грунт везде болотист и покрыт обломками сильно выветренного сланца. Река Тукулан подмывает скалы, на левом берегу ее стоящие, и принимает в себя несколько ручейков. По мере приближения к середине дугообразной цепи гор горизонт стесняется, и наконец дорога идет в узком овраге, имеющем направление на NtO и ограниченном с обеих сторон огромными навислыми скалами. Западный хребет состоит из слоев черного сланца, слоями направленного на NtW, имея наклонение к WtS, под угол 70° с горизонтом.
Этот овраг, до тридцати верст длины, приводит к подошве крутых, высоких островерхих гор: между двумя сопками ущелиной переваливают через хребет; по барометрическому измерению лейтенанта Анжу высшая точка этой ущелины находится над поверхностью вод реки Тукулана (в тридцати верстах расстояния) на 2100 футов отвесной высоты; горные вершины возвышаются еще на 800 или 1000 футов более. Горы состоят из черного сланца, слои которого направляются на NtO, наклоняясь на WtS под углом в 50° с горизонтом.
Южный спуск Верхоянской горы крутее северного. На уступе северного ската лежит небольшое озеро, из которого вытекает Яна. В нем, по рассказам тунгусов, попадается в значительном количестве рыба хариус (Salto thymallus). Отсюда отделяются от Верхоянских гор две ветви, одна по правую, а другая по левую сторону Яны, и сопровождают течение этот реки. Сначала обе ветви состоят из гор значительной высоты, которые впоследствии понижаются и наконец исчезают в болотистых равнинах. Восточная цепь омывается Яной, идет далее западной и простирается всего на 150 верст от Верхоянского хребта. Горы и холмы восточной цепи состоят из ломаного глянца и песчаного камня. На WNW Верхоянские горы пускают значительную ветвь, которая разделяет Ленскую и Янскую водные системы и, упираясь в Ледовитое море, известна на севере под именем гор Орулганского хребта. И они, как все доселе мной замеченные, состоят из черного сланца, слои которого направляются на NNW, наклоняясь то к востоку, то к западу.
Спустившись с хребта, мы следовали по левому берегу Яны, встречая на пути описанные выше поварни. 25-го сентября возле одной из них мы заметили небольшой шалаш, сплетенный из древесных ветвей и покрытый листьями, по-видимому, необитаемый и неспособный служить жилищем для человека. К нашему великому удивлению оказалось, что здесь постоянно проводит зиму и лето престарелый тунгус со своей дочерью и двумя собаками. Он занимается оленьей охотой. Надобно себе представить необозримую безлюдную пустыню и его полупрозрачное жилище, чтобы получить наглядное понятие об образе жизни этих отшельников.
Особенно ужасно положение бедной девушки, когда отец ее на лыжах уходит в лес и часто несколько дней гоняется безуспешно за оленями, а она остается одна, почти не имея одежды, чтобы согреться от ужасного холода, терпя часто недостаток в пище и проживая в жалком шалаше, который даже и летом не доставляет достаточной защиты от дождя и непогоды. Отец ее принадлежит к тем, которые каким-нибудь несчастным случаем лишились своих оленей и, принужденные отделиться от своих земляков, удаляются в ледяные пустыни, где, борясь с бесчисленными недостатками, опасностями и холодом, снискивают себе скудное пропитание. По новому преобразованию Восточной Сибири положено соединять их в общества и, снабдив от казны необходимыми для рыбной ловли вещами, селить на берегах рек, изобильных рыбой.
26-го сентября мы достигли первой почтовой станции – Бараласа[110], которая расположена от Верхоянского хребта на 157 верст и лежит, по нашим наблюдениям, под 65°51' широты. Здесь нашли мы просторную юрту для путешественников. Есаул из якутов содержит свою станцию в примерном порядке[111]. У входа, на свежем снегу, лежали куски чистого льда для котлов и чайников; юрта была тщательно выметена; лавки по стенам покрыты свежим сеном; в чувале горел яркий огонь; в окна были вставлены прозрачные гладкие льдины, укрепленные размоченным снегом, здешней замазкой, – словом, все свидетельствовало порядок, чистоту и опрятность. После девяти дней, которые провели мы под открытым небом в снегу и холоде, бараласская юрта показалась нам дворцом. Мы поспешили сбросить тяжелые, покрытые ледяной корой шубы, переменить белье и умыться; в течение последних девяти дней об этом нельзя было подумать, опасаясь отморозить нос и уши. Такие удобства доставили нам несказанное облегчение, и мы почли долгом выразить нашу признательность есаулу, который, впрочем, кажется, не слишком ясно понимал причину нашей благодарности.
Вскоре внесли в комнату вытесанный топором стол, уставленный здешними лакомствами: рубленым мерзлым якутским маслом; строганиной – мерзлой рыбой, разрезанной на тонкие пластинки, и наконец, в заключение, высшей роскошью этот страны – сырым, свежим оленьим мозгом. Признаюсь, сначала меня нимало не привлекали эти glaces au beurre et au poisson et compote aux rennes[112] и я только в угождение гостеприимству хозяина отведывал всего понемногу, но впоследствии так привык я к этой пище, что вареной рыбе всегда предпочитал ломтики мерзлой строганины.
От Бараласа начинаются опять почтовые станции, в которых всегда находили мы более или менее удобные юрты, и обыкновенно две, – одну для путешественников, а другую для есаула и проводников, которые по очереди приезжают с лошадьми из ближайших наслегов. Якуты измеряют расстояние киоссами, разумея под этим часть дороги, которую можно проехать во столько времени, сколько потребно, чтобы сварить кусок мяса. При таком вовсе не математическом расчете истинная величина киосса зависит единственно от состояния дороги: можно положить, что киосс при гористой или болотистой дороге равняется пяти верстам, а при гладкой и ровной – семи.
Несмотря на гостеприимство бараласского есаула, мы остались здесь только один день, и 27-го сентября поехали далее, на ближайшую станцию Табалах, которая лежит отсюда в трехстах верстах. Мы ехали не по почте, а на особых лошадях, собственно для экспедиции приготовленных, почему своротил я с почтового тракта, идущего на Верхоянск, и поехал по другой дороге, которую обыкновенно выбирают купеческие караваны и которая, по уверению якутов, сокращает путь почти на сто верст. В двадцати верстах от Бараласа должно переправляться через Яну, которая имеет здесь 70 сажен ширины. Лед был так скользок, что наши лошади, как обыкновенно, неподкованные, на каждом шагу падали. Мы сняли вьюки, хотели вести лошадей за повода, но все напрасно. После многих попыток прибегли к последнему средству – отправили одного проводника в Баралас за песком и золой, посыпали ими лед и таким образом счастливо перебрались на другую сторону.
Берега Яны здесь плоски и поросли по большей части лиственичным лесом средней высоты. Страна между Бараласской и Табалахской станциями представляет мало разнообразия. Сначала тянутся в северном направлении ряды холмов, исчезающие впоследствии в болотистых равнинах. Под защитой возвышений стоят невысокие лиственичные и березовые кустарники. Равнина усеяна множеством озер, соединенных между собой протоками и речками; мы переправились через одну из них, известную под именем Адыч[113], которая с NNO впадает в Яну, принимая в себя речки Табалах, Тостах и другие.
3-го октября достигли мы Табалахской станции, содержимой верхоянскими якутами. Она расположена на холмистой равнине, которая изрезана рыбными озерами и местами имеет хорошие луга. Просторная и довольно опрятная станционная юрта была нам тем приятнее, что всю дорогу от Бараласа при холоде от 10°до 19° мы вынуждены были проводить ночи под защитой полуразвалившихся юрт.
Здесь встретил я окружного врача Томашевского, который пробыл по делам службы 30 лет в Нижне-Колымске и теперь возвращался в отечество. Он сообщил мне много весьма полезных подробностей и замечаний об оставляемой им стране. Между прочим рассказывал он, что Колыма в июле месяце так разлилась у Средне-Колымска, что жители вынуждены были спасаться на крыши и на колокольню.
На восток от станции видна зубчатая цепь гор, направленная почти по меридиану и замечательная правильностью своих вершин, которые, имея конусообразный вид, кажутся прилепленными к сторонам хребта. 5-го октября мы отправились из Табалаха по холмистой, болотистой равнине. Местами она поросла невысоким и частью обгорелым лесом. На 85-й версте мы достигли замеченной из станции горной цепи, которая гораздо ниже Верхоянского хребта: она разграничивает Янскую и Индигирскую водные системы. По узкой долине среди гор пролегает дорога. Не могу наверное определить составных частей гор, но, судя по множеству обломков гранита, фельдшпата, слюды и кварца, должно полагать, что они сложены из этих пород.
Мы следовали узкой долиной вдоль берегов речки Догдо, впадающей в Яну. Недалеко отсюда лежит, окруженная горами, котловидная долина, известная под именем «Убиенного поля». В ней, говорит предание, скрывалась целая орда тунгусов, спасаясь от завоевателей Сибири, казаков, и после упорной битвы нашла здесь свою могилу. Осматривая окрестность, я отделился от моих спутников и хотел их догнать по прямой дороге, которая казалась мне короче. Она вела через небольшую реку, но едва отъехал я несколько шагов от берега, как лед проломился, и лошадь исчезла под ним. К счастью, мне удалось, несмотря на тяжелую шубу, во-время перескочить на твердый лед и пешком перейти на другую сторону. Лошадь не показывалась из воды, и я полагал, что она погибла, но якуты-проводники, заметя мое несчастье, со смехом поспешили ко мне на помощь, уверяя, что сейчас достанут лошадь не только живую, но даже и не мокрую.
В самом деле, когда они шестами разломали у берега лед, я увидел и впоследствии неоднократно имел случай то же заметить, что речная вода почти вся вытекла и образовала между дном и ледяной корой пустое пространство футов в шесть вышиной, где находилась моя лошадь. К несчастью, при падении вьюк с чаем, сахаром и ромом оторвался и упал на дно реки. Потеря таких необходимых в путешествии по ледяным пустыням предметов была для всех нас весьма чувствительна.
С берегов реки Догдо дорога сворачивает к северу и идет по оврагу, обставленному высокими, крутыми скалами. Они состоят почти везде из черного сланца, где изредка попадается серый. Каменные слои направляются от WtN и OtS, наклоняясь от NtO и StW под углом 30° с горизонтом. У подошвы лежат обломки конгломерата, составленного из сланца и гранита.
Недалеко отсюда вытекает на восток речка Русская Рассоха. Окрестности ее известны живописными видами, а овраг, где находится источник ручья, обставлен скалами неправильного зубчатого образования, похожими издали на колоннады и стены рыцарских замков.
Следуя по течению ручья, мы съехали с гор на долину, которая на NO была перерезана другой, параллельной с предыдущей цепью гор, невысоких и имеющих вершины наподобие седел. Дорога идет по берегам одного из протоков Индигирки – речки Гулянгиной, которая пробивает себе путь среди второго горного хребта. Главная каменная порода здесь сланец, но слои идут чрезвычайно разнообразно и неправильно таким образом:
10-го октября в полночь приехали мы в Зашиверск – городок, лежащий на правом берегу Индигирки, в 415-ти верстах от Табалаха. Во время переезда термометр показывал от 16 до 24 ½° холода. Ночи проводили мы в полуразвалившихся юртах или в поварнях, где после двенадцати часов беспрерывной езды, несмотря на холод, сквозной ветер и густой, едкий дым, хорошо и крепко спали. Снегу было мало, особенно на ровных местах, открытых порывам ветра.
Зашиверск был прежде деревней и состоял из нескольких только юрт, но в 1786 году, незадолго до экспедиции капитана Биллингса, указом императрицы Екатерины назначен уездным городом. Сделавшись местопребыванием уездных властей, он расширился так, что впоследствии считалось в нем до тридцати жилых домов. По соединении Зашиверского уезда с Верхоянским Зашиверск впал в прежнее ничтожество. Ныне, кроме хорошо поддерживаемой церкви, местечко состоит из пяти домов, в которых живут священник со своим братом, смотритель станции якут и два русских семейства.
Впрочем, местечко заслуживает примечания, потому что в нем живет известный во всей Сибири отец Михаил, 87-летний священник. Он уже более 60-ти лет занимает здесь свое звание, и в течение этого времени силой своих убеждений обратил к христианству до 15 000 якутов, тунгусов и юкагиров. Бодрость его нисколько не уменьшилась с летами и доселе ежегодно, презирая все трудности и опасности, он объезжает верхом с лишком по 2000 верст весь свой приход. При всем том он имеет еще столько времени и силы, что ходит в горы охотиться за дикими баранами и ловить силками куропаток.
Короткое лето посвящает он своему небольшому огороду, в котором, при неусыпных трудах и внимании хозяина, поспевают капуста, редька и репа – большая редкость и едва ли не единственный пример в здешнем суровом климате. Отец Михаил угостил нас истинно по-русски – горшком жирных щей и свежим ржаным хлебом, которые показались нам лучше всяких лакомств. В заключение подали пирог, испеченный из рыбьей муки – изобретение нашего хозяина. Для этого сухая рыба растирается в мелкий порошок, который, если его держать в суше, долго сохраняется и с примесью ржаной муки составляет очень вкусный хлеб.
Зашиверск построен среди пространной равнины, богатой прекрасными лугами и усеянной озерами, обильными рыбой. Здесь водятся сиги (Salmo lararetus) и чиры той же породы. Народонаселение состоит здесь из якутов, которые все лето кочуют с табунами лошадей и стадами рогатого скота. В теплое время года запасаются они сеном на зиму. При наступлении осени якуты расселяются по берегам рек и занимаются рыбною ловлею. Охота составляет у них побочный промысел. Беднейшие якуты, не имеющие ни рогатого скота, ни лошадей, живут оседло на берегах рек, и называются оттого речными. Для перевозки тяжестей содержат они собак, которые, питаясь только рыбьими костями, почти не стоят хозяину никаких издержек, а между тем чрезвычайно полезны, даже необходимы. Рыбная ловля составляет главный промысел и почти единственное средство пропитания речных якутов. Зимой занимаются они добычей пушных зверей.
Против Зашиверска, на левом берегу Индигирки, стоит отдельный утес сажен 150 вышины. Он сложен из слоев черного сланца, проросших селенитом; кроме того, чистые белые жилы этот породы лежат между слоями сланца, которые направлены к WtN и OtS, наклоняясь к StW под углом в 60° с горизонтом.
Незадолго до моего прибытия в Зашиверск проходил здесь из Якутска в Нижне-Колымск казенный транспорт с солью и мукой. Под него требовалось сто лошадей, а потому вынужден я был прожить здесь два дня, пока из близлежащих наслегов пригнали нужных мне лошадей. Наконец 15-го октября отправились мы далее. Два дня, проведенных в гостеприимной хижине почтенного старца, принадлежат к приятнейшим воспоминаниям нашей унылой поездки.
Мы ехали по равнинам и болотам, усеянным низменным стелющимся лиственничным кустарником. На этой дороге, которая идет в сорока верстах от Индигирки, параллельно с ее течением, были мы так счастливы, что всегда могли ночевать в населенных якутских юртах. Таким образом достигли мы большого озера Оринкина, в 315-ти верстах от Зашиверска, лежащего на границе Колымского уезда. Здесь прекращаются якутские селения. Отсюда дорога к реке Алазее на протяжении 250 верст идет по совершенно безлюдной пустыне, покрытой большей частью болотами, которые летом, особенно после дождей, совершенно непроходимы. Озера попадаются реже; луга, поросшие травой, исчезают, так что при совершенном недостатке средств пропитания для людей и животных эта полоса вряд ли когда-нибудь сделается обитаемой. Лежащие к западу от Алазейских гор болота, «бадаранами» называемые, никогда не просыхают.
Летом при теплой сухой погоде образуется на поверхности их тонкий твердый слой, который, подобно осеннему льду, может сдержать только малые тяжести, а под большими прорывается. В некоторой глубине от поверхности лежит вечный, никогда не тающий лед; только он спасает проезжающих здесь летом путешественников от потопления в болоте. Вообще трудно себе представить что-нибудь унылее и пустыннее бадаранов, покрытых полуистлевшим мохом, по которому изредка стелются почти иссохшие тонкие лиственницы.
Зимой путешественник, конечно, не подвергается опасности утонуть, но зато ему угрожают ужасные бури и метели на необозримой равнине, от которых находит он единственную защиту в развалившихся поварнях, подвергаясь тут опасности задохнуться от дыма.
В ста верстах от озера Оринкина лежит невысокий, но лесистый Алазейский хребет; с западного крутого ската его текут реки в Индигирку, а с восточного, довольно отлогого, сливаются протоки Алазеи. В последних находится много железа хорошего качества. Якуты выделывают из него ножи, топоры и другие орудия.
Здесь оканчиваются бадараны. По мере приближения к реке Алазее, которая по рыхлому земляному грунту крутыми излучинами течет на север к Ледовитому морю, страна становится холмистее, попадаются поросшие травой луга и изобильные рыбой озера; иные из них имеют до сорока верст в окружности. Здесь снова начинаются уединенные обитаемые юрты и якутские селения.
Наконец 21-го октября, на 140-й версте от Алазейского хребта, показались вдали столбы красноватого искристого дыма, вылетающие из юрт Сарадахской станции, где могли мы надеяться, после восьмидневного грудного путешествия при 17 и 24° мороза, провести ночь в натопленной прочно, устроенной юрте.
Надежда не обманула нас. Сарадахская станция, содержимая отставным вахмистром Атласовым, одним из потомков покорителя Камчатки, обстроена несравненно лучше других станций по дороге от Якутска до Нижне-Колымска. В прочно устроенной избе хозяина отделена для проезжающих особая, теплая и чистая комната; на дворе находятся просторная юрта для проводников и большие навесы для лошадей, также загоны для рогатого скота; в середине двора, на бревнах сажени в три вышины, сделано небольшое летнее жилище и поставлены солнечные часы. Все эти здания устроены на косогоре и обнесены палисадом, примыкающим к изобильному рыбой озеру, за которым виднеется довольно густой и высокий лиственничный лес. Вообще здесь все так хорошо и удобно придумано, что сарадах может быть сравниваем с плодоносным оазисом в песчаных африканских степях.
Тут получил я первое известие от Матюшкина, который письмом уведомлял меня о счастливом ходе своего дела.
От Сарадаха до Средне-Колымска считается 250 верст; на этой дороге лежат три удобные и хорошие станции. Возвышенность, разделяющая системы вод реки Алазеи от реки Колымы, называют Половиновским хребтом; восточная покатость его покрыта болотами, озерами и редким лесом; западная почти безлесна, вероятно по причине холодных западных ветров. Ближе к реке Колыме страна становится приятнее: большие озера сменяются лиственничными рощами или отдельными группами ив. Здесь на небольшом озере увидел я первое стадо диких оленей; с удивительной скоростью пронеслись они мимо нас по льду; по берегам озера бежали за ними два волка.
25-го октября, поздно вечером, выехали мы на берега Колымы. Было уже совершенно темно, но лай собак, столбы искр из труб, тускло светящиеся сквозь ледяные стекла огни и резко рисующийся черный шпиц колокольни показали нам, что мы приехали в город Средне-Колымск. С тех пор, как он назначен местопребыванием колымского исправника, он, видимо, улучшается: кроме хорошей церкви, в нем считается тринадцать домов, которые, впрочем, летом, по большей части, бывают пусты. К зиме возвращаются жители с охоты и других промыслов в город, и он оживает. В наше время все народонаселение занято было устройством на реке заколов для лова сельдей, которые подымались к верховьям Колымы. Рыбная ловля ныне гораздо менее прежнего изобильна, так что жители Средне-Колымска должны значительно уменьшить число своих собак и заводить лошадей. Такая перемена сопряжена с большими затруднениями, потому что лето здесь часто бывает слишком кратко для сбора достаточных запасов сена.
Стужа усиливалась. На последнем переходе от Сарадаха термометр при ясном небе и совершенном безветрии показывал от 18 до 29° холода. Мне присоветовали снабдиться полным зимним гардеробом и в короткое время доставили все нужное. Здешняя зимняя одежда состоит из широкой куртки на песцовом меху и также нагрудника и широких шароваров из заячьих шкур, что надевал я на мое обыкновенное форменное платье. На ноги, кроме двух пар носков из оленьей мягкой шкуры, надеваются такие же высокие сапоги, торбасы, а сверх того, как мы ехали верхом, особые меховые наколенники.
Наконец надевают широкую кухлянку, род мешка с отверстием для головы, с рукавами и капюшоном. Она делается из двойных оленьих шкур, обращенных одна шерстью наружу, а другая внутрь, и подпоясывается широким кушаком. Лицо также закутывается лоскутками мехов, как то: налобником, наносником, нагубником, набородником и наушником, а на голову надевается огромная шапка из лисьего меха. Сперва такая одежда была мне нестерпима и тягостна – я насилу взлезал на лошадь и не без труда пролезал сквозь узкие двери якутских юрт, но впоследствии, особенно при 30° мороза и резком северном ветре, наряд мой казался мне превосходным и удобным.
27-го октября поехали мы на лошадях из Средне-Колымска далее по левому берегу реки, встречая довольно часто якутские селения. В 320-ти верстах лежит русская деревня Омолонская на реке того же имени, отсюда начинается езда на собаках. Здесь исчезают высокоствольные леса и луга, вместо них по низменностям стелется изогнутый кустарник.
На легких нартах пролетели мы в два дня 120 верст и 2-го ноября, при 32° мороза, прибыли в Нижне-Колымск.
Таким образом, проехав всего 11 тысяч верст в 224 дня, достигли мы первой цели нашего путешествия – бедной рыбацкой деревни, которая на три года сделалась нашим главным местопребыванием.
Глава четвертая
Общие замечания о низовой части Колымы и жителях ее. – Река Колыма. – Климат. – Жители. – Селения. – Берега. – Одеяние. – Образ жизни. – Голод. – Рыбные промыслы. – Сбережение рыбы впрок. – Охота за оленями. – Пушные звери и ловля их. – Собаки – необходимый рабочий скот.
Прежде нежели приступлю к описанию наших занятий и пребывания в Нижне-Колымске, почитаю приличным изложить несколько общих замечаний о так называемой низовой части Колымы и жителях ее, чтобы впоследствии менее прерывать рассказ мой подобными местными и этнографическими описаниями.
Река Колыма начинается под 61 ½° северной широты и 146° восточной долготы (от Гринвича), в горах, известных под названием Станового хребта, из которых течет также река Омекон, или Индигирка. Колыма простирается на 1500 верст по направлению восточной отрасли тех гор к NNO, и впадает наконец под 69°40' северной широты в Ледовитое море. На первых восьмистах верстах от источника стремление чрезвычайно быстро, но потом, при возрастающей ширине, мало-помалу становится умереннее. Правый берег вообще утесист и состоит из скал, исключая пространство между устьями впадающих в Колыму рек Омолона и Анюя, где встречными течениями примыло к горам земляную низменность. Крутые берега возвышаются почти везде отвесно из воды; нередко также висят они довольно далеко над руслом и состоят из речных пород сланца[114].
В этих шиферных утесах между слоями показываются жилы отверделой красной глины и зеленого каменного шифера, например, у мыса Кресты; далее находятся также большие полосы чистейшего черного аспида без всякой примеси, как то заметно у мыса Аспидного; наконец близ Камня Кандакова находятся в аспиде известковые шары, заключающие внутри кристаллы аметистов и халцедонов в виде так называемых щеток. Из утесов высовываются также большие горные кристаллы. Окаменелостей, как кажется, на Колыме нет. Несмотря на каменистое свойство берега, прозябение[115] здесь довольно изобильно: мы видели цветущим красивый кипрей широколистный (epilobium latifolium). Здесь растет также во множестве трава кровохлебка (sanguis-orba), корень которой туземцы собирают для употребления в пищу.
Левый берег реки отложе, к Средне-Колымску видны еще довольно высоко лежащие луга, но чем более приближаешься к морю, тем низменнее и отложе становится берег и окрестность: наконец, вся страна представляет обширную тундру или степь, простирающуюся к реке Алазее и до самого моря.
Кроме двух рек Анюев (Большого и Малого) и Омолона, впадает в Колыму еще много небольших речек и ручьев: те из них, которые вытекают из гор и утесов, называются вообще каменными протоками, а проистекающие из озер означаются названием виски. Между последними важнейшие суть: Керетовая, Черноусова, Походская и Малая Чукочья; из первых стоит упомянуть о Пантелеевой и Филипповой.
Несколько верст выше устья Омолона Колыма образует рукав, который пересекает в ONO направлении западную тундру и на 100 верст далее книзу, соединяясь опять с главной рекой, представляет низменный, довольно болотистый остров, на южном берегу коего, в трех верстах к западу от поворота Колымы, лежит острог Нижне-Колымский: продолжая течение около ста верст в восточном направлении, река делает здесь внезапный поворот к северу. Сорок верст далее вниз разделяется она опять на два рукава, образующие остров Мерхоянов[116], самая большая ширина которого составляет девять с половиной верст. Он простирается к северу до самого моря и перерезается, особенно поблизости моря, множеством протоков.
Восточный из этих двух рукавов называется Каменная Колыма и имеет ширины шесть верст; западный рукав, получивший название Походской или Средней Колымы, не шире четырех верст. Наконец, есть еще, 24 версты далее к северу, третий не очень широкий рукав – Чукотский, на NW. Эти три рукава образуют исток Колымы в Ледовитое море шириной около ста верст. Средняя и Каменная Колымы имеют значительную и для мореходных судов всякого рода достаточную глубину; несмотря на то плавание там затруднительно и сопряжено с опасностью, потому что от быстроты течения, особенно при вскрытии льда, образуется ежегодно множество песчаных мелей, которые беспрестанно меняют свое положение и таким образом делают фарватер непостоянным.
Кроме вышеупомянутых двух больших островов, лежит также на реке и в рукавах ее множество малых низменных островков, которые, подобно песчаным отмелям, мало-помалу образовались наносной землей и укрепились.
Суровость здешнего климата должно приписать сколько возвышенной широте ее, столько, и может быть еще более, неблагоприятному физическому положению страны. К западу простирается необозримая, безлесная тундра, а к северу вечным льдом покрытое море, отчего холодные северо-западные ветры, почти постоянно здесь господствующие, беспрепятственно могут действовать со всей жестокостью. Не только зимой, но и среди лета наносят они сильные метели. Сему открытому местоположению приписать должно, что средняя температура целого года составляет не менее 8° ниже точки замерзания по Реомюру (14° Фаренгейта).
У Нижне-Колымска река становится в первых числах сентября; ближе к устью, именно в Чукотском протоке, имеющем течение слабее, переходят часто уже 20-го августа навьюченные лошади по льду: вскрывается река в начале июня. В продолжение трех месяцев, которые здесь называют летом, солнце не заходит 52 дня (в Нижне-Колымске с 15-го мая по 6-е июля): однако от того мало пользы, ибо оно стоит так низко, что только светит, но почти совсем не нагревает воздуха. При этом видимом сближении с землей лучи теряют почти всю свою яркость; самое солнце представляется в эллиптической фигуре, и на тусклый свет его можно смотреть простыми глазами.
Хотя, как сказано, в продолжение всего летнего периода солнце не заходит, однако обыкновенный порядок дневного времени заметен. Когда холодное солнце понижается на горизонте, наступает вечер и ночь, и природа покоится, а когда, часа через два оно опять несколько возвысится, то все пробуждается: птички приветствуют новый день веселым щебетаньем; свернувшийся желтый цветок осмеливается открыть свою чашечку, и все, кажется, спешит насладиться хоть немного благодетельным влиянием слабых солнечных лучей. То же происходит и с временами года; как под поворотными кругами сменяются между собой только весна и лето, так и здесь существуют лишь лето и зима, вопреки мнению туземцев, которые утвердительно говорят о весне и осени.
Первую половину полагают они около того времени, когда солнечные лучи начинают быть заметны в полдень, что случается обыкновенно в половине марта; но и тогда часто бывает ночью 30° мороза. Осень считают они с того времени, когда замерзнут реки, именно с первых чисел сентября и до ноября; тогда бывает нередко 35° мороза. Лето начинается в последних числах мая; низкая ива распускает маленькие листочки, а лежащие к югу отлогости берега покрываются бледной зеленью. В июне случается в полдень до 18° тепла; показываются цветки и расцветают ягодные кусты: но если поднимется морской ветер и от него сделается воздух суровым, скудная зелень желтеет, и цветки пропадают.
В июле воздух становится гораздо чище и приятнее, но природа как будто хочет произвести в здешних жителях отвращение от прелестей лета и заставить их желать возврата зимы: в первых числах месяца появляются миллионы комаров, помрачающие воздух густыми облаками, и единственное убежище от них – в едком смраде дымокуров[117], который отгоняет несносных мучителей. Но как все в природе имеет благодетельную цель, то и насекомые эти оказывают жителям самую существенную услугу, заставляя оленей выходить из лесов на приморскую тундру, открытую холодным ветрам. Они бегут огромными стадами, состоящими из нескольких сот и даже тысяч; тогда охотники подстерегают их, особенно при переправах через реки и озера, и с малым трудом убивают великое множество.
Другую не менее существенную, но совершенно противоположную пользу доставляют рои комаров пасущимся в табунах без присмотра лошадям, которые на бесконечной тундре легко могли бы заблудиться, если бы природный инстинкт не научил их держаться всегда поблизости дымокуров, где находят они защиту от крылатых врагов своих. Всегда пасутся они в густом дыму около тлеющих куч, а когда не станет травы в одном месте, кучи переносятся далее. Обыкновенно отгораживают дымокуры шестами, чтобы скот не мог приближаться к огню.
В продолжение лета и здесь бывает гром, который слышен в горах, а над снежной и ледяной равниной издает только слабый гул и не производит никакого действия.
Настоящая зима продолжается целые девять месяцев; в октябре холод несколько умеряется густыми туманами и испарениями от замерзающего моря, но с ноября наступают большие морозы, которые в январе доходят до 43°. Тогда захватывает дыхание. Дикий олень, житель полярных стран, забирается в глушь лесов и стоит там неподвижно, как бездыханный – даже снег испаряется! Вместо почти двухмесячного дня начинается с 22-го ноября 38-суточная ночь, которая, однако, от сильной рефракции и снежного света, а равно и от частых северных сияний, бывает довольно сносна. Декабря 28-го показывается под горизонтом бледная утренняя заря, которая и в полдень не в состоянии помрачить звезд. С возвращением солнца холод становится чувствительнее, и бывающие в феврале и марте утренние морозы отличаются особенной пронзительностью. Совершенно ясные дни зимой бывают здесь не часто, ибо дующие с моря ветры наносят пары и мглу, которые иногда так густы, что совсем закрывают звезды. Такую мглу называют здесь мороком. Всего более ясных дней в сентябре.
Замечательное здесь явление природы есть известный под именем теплового ветра OSO или, правильнее SOtS ветер, который иногда при ясном небе начинает дуть внезапно и среди жесточайшей зимы в короткое время переменяет температуру из 35° мороза на 1 ½° тепла, так что льдины, заменяющие здесь стекла в окнах, тают. В долинах Анюйских теплый ветер дует часто, а к западу от Чукотского мыса (к W от устья Колымы) чудесное действие его прекращается. Ветер этот продолжается обыкновенно не более суток.
Хотя по всему вышесказанному здешний климат можно почитать самым суровым и неблагоприятным, но должно согласиться, что вообще он не вреден для здоровья. Здесь не бывает ни цинготной, ни других опасных прилипчивых болезней[118], простудная лихорадка и особенно глазная боль случаются обыкновенно только в октябре, в продолжение густых туманов, и в декабре, когда наступают сильные морозы. Оказывающееся тогда воспаление глаз отчасти следствие отражения света на необозримых снежных равнинах, бывающего с появлением солнца над горизонтом столь сильным, что надобно завешивать глаза, чтобы не ослепнуть.
Так называемое «поветрие», которое часто оказывается между обитателями западнее лежащей страны, бывает здесь, на северной Колыме, гораздо реже и не так опасно. Распространившееся в 1821 году по всей северной Сибири между собаками поветрие появилось в Колымске почти годом позже, нежели у западных рек и вдоль берегов чукотских. Замечательна еще случающаяся здесь, как и вообще в северной Сибири, странная болезнь, называемая миряк, которая, по мнению жителей, происходит оттого, что дух одной, хотя давно умершей, но все еще страшной чародейки, Аграфены Жиганской, вселяется в больных и всячески их мучит. Мне кажется, миряк есть не что иное, как истерика в сильнейшей степени, ибо этот болезнью страждет по большей части женский пол[119].
Скудная растительность соответствует печальному климату. Особенно в этом отношении бедна окрестность Нижне-Колымска. Низкое болото, на поверхности которого тонкий, никогда совершенно не растаивающий слой растительной земли из перегнившей травы и листьев с примесью частиц льда едва может питать какое-нибудь уродливое лиственничное деревцо – корни его, не допускаемые вечным льдом в глубину земли, большей частью лежат обнаженными на поверхности. У береговых отлогостей к югу растет изредка мелколистный ивняк, а на равнинах возвышается жесткая трава, которая вблизи моря доставляет скоту несколько питательнее корм, потому что при случающихся ежегодно наводнениях проникается соленой водой.
Чем более приближаешься к морю, тем реже видишь малорослые деревья и кустарники, которые, наконец, у левого берега Колымы, около 35-ти верст севернее Нижне-Колымска, вовсе исчезают. На правом берегу лес простирается, однако, немного далее к северу. Вообще этот берег по сухой и глинистой почве благоприятнее для прозябаний, которые растут здесь сильнее и в большем разнообразии, нежели по ту сторону на мертвой, льдистой и болотной почве. На равнинах, покрытых хорошей травой, попадаются тимьян и в особенности полынь, также цветет шиповник. Чета влюбленных находит сентиментальную незабудку на берегах ручейков. Мелкая смородина, голубица, брусника, морошка, княженика и шикша цветут здесь, а в благоприятное лето дают и ягоды. Но об огородных овощах нельзя и думать: никто не решается разводить их, ибо наверное можно предполагать, что здесь ничто подобное не примется. В Средне-Колымске, лежащем 2° южнее, видел я, однако, редьку, а также и капусту без вилков.
В Анюйских долинах, защищаемых горами от холодных ветров, растут береза, осина, тополь, ива и кедровник. Когда придешь сюда с мерзлой, покрытой мхом тундры, то вообразишь себя переселившимся в Италию. Но и тут еще кажется, что снег тает только для того, чтобы под тонким слоем земли образовать новый лед[120], на который не могут иметь влияние слабые лучи солнца.
Со скудостью или, лучше сказать, ничтожеством прозябаемой природы представляется в замечательной противоположности богатство животного царства. Олени в бесчисленных стадах, лоси (сохатые), черные и бурые медведи, лисицы, соболи и белки наполняют нагорные леса; песцы и волки рыщут по низменностям; огромные стада лебедей, гусей и уток, прилетая весной, ищут уединенного места, безопасного от преследования охотников, чтобы вылинять там и вывести детей орлы, филины и чайки преследуют свою добычу у берегов морских; белые куропатки стадами бегают около кустарников, и маленькие кулики заботливо пересеменгивают по болотистым берегам. Вблизи жилищ хозяйничают миролюбивые вороны, и когда светит весеннее солнце, слышно иногда пение веселого зяблика, а осенью чириканье маленьких ремезов[121].
Но при всей такой разнообразной деятельности один взгляд на ужасную пустыню невольно вселяет мысль: здесь граница обитаемого света! Присутствие животных отнести должно к вечному закону природы: единственно по инстинкту сделались они обитателями ледяной пустыни. Но как очутился здесь человек? Что могло завлечь его сюда, в могилу природы? Говорю не о малом числе русских, которые в надежде на значительную прибыль решились прийти сюда на несколько времени, но о тех народах, которые без такого побуждения здесь поселились.
Кочевые народы умеренного климата переходят из одной плодоносной страны в другую и постепенно, через многие поколения, удаляются столь далеко от своей родины, что делаются для нее чуждыми, предпочитая ей новую отчизну. Но здесь, куда ничто не заманивает надеждой на будущее, где одни лишь бесконечные, снегом и льдом покрытые пустыни ограничивают мрачный горизонт, где под твердым покровом вечной зимы погребенная природа не может почти ничего предоставить человеку, и где жизнь есть лишь горестное боренье со всеми ужасами холода и голода, с недостатком первых, самых обыкновенных потребностей и наслаждений, – что могло побудить человека оставить свое прежнее, вероятно, приятнейшее жилище и поселиться в этой ужасной могиле природы, которая заключает в себе только кости уже давно несуществующих (первобытных) животных?
Напрасно будем мы искать разрешения нашему вопросу: никакой памятник, никакое предание не говорит о том, что было прежде. Даже из недавней еще эпохи покорения Сибири русскими неизвестно ничего достоверного о тогдашних обитателях здешней страны. Одно лишь темное предание сохранилось в народе, что «на берегах Колымы было прежде огней у омоков более, нежели звезд на ясном небе». Действительно, видны еще в иных местах остатки укреплений из толстых бревен и следы огромных могильных курганов (в особенности у реки Индигирки); то и другое принадлежало, как полагают, сильному и многочисленному поколению омоков, которое ныне вовсе исчезло.
Судя по несвязным ответам некоторых стариков, кажется, что омоки не были кочующим народом и имели постоянную оседлость по берегам верховья реки, питаясь звероловством и рыбным промыслом. Другое многочисленное поколение, называемое чукоч, кочевало с огромными стадами оленей на необозримой тундре, через которую протекает Колыма на север к морю, отчего и доселе существуют в этой стране названия речек, каковы Малая и Большая Чукочья. Омоки сделались, вероятно, жертвой войн и болезней, а чукоч, или чукчи, переселились частью еще далее к северу, где ныне обитают, частью смешались с другими поколениями, которые также имеют здесь пребывание или заходят сюда временно и составляют нынешнее скудное население здешней страны.
Во всем Колымском округе состоит жителей, русских крестьян, мещан и казаков 325, якутов 1034, юкагиров и других поколений 1139, вообще 2498 человек мужского пола, из которых 2173 обложены ясаком. Они платят ясака или податей 803 лисицы и 28 соболей, которые по средним ценам можно положить в 6704 руб. и сверх того деньгами 10 847 руб., так что на каждую душу мужского пола якутов и других поколений, в сложности, падает около 8 руб. 8 коп. Большая часть крестьян и мещан происходят от ссыльных, а казаки суть потомки тех, которые по разорении Анадырского острога чукчами переселились сюда.
До 1812 года казаки считались в действительной службе и получали от правительства провиант, который, однако, обязаны были сами перевозить на судах с верховья Колымы. При свойственной здешнему народу беззаботливости о будущем, обнадеженные несколькими сряду весьма прибыльными годами для звериных и рыбных промыслов, казаки оставили эту, несколько трудную для них перевозку, так что, наконец, к 1812 году правительство вовсе прекратило снабжение их провиантом. Ныне, когда несколько уже лет рыбные и звериные промыслы скудны и господствует всеобщий в здешнем крае недостаток, казаки должны очень раскаиваться, что собственной беспечностью лишили себя подпоры правительства.
Исключая шести человек, которые оставлены в действительной службе для содержания караула и исполнения всяких приказаний, прочие казаки составляют особую станицу под непосредственной командой сотника, подчиненного частному исправнику в Средне-Колымске. Казаки не платят никаких податей, но вместо того обязаны по первому востребованию являться на службу, имея при себе сабли и ружья. Главнейшую их службу составляет поход к крепости Островной, куда отправляются ежегодно от 25-ти до 30-ти человек для соблюдения порядка на Чукотской ярмарке и для защиты в нужном случае русских и других промышленников против чукчей.
Хотя обитающие здесь собственно русские через смешение с юкагирами и анюйскими якутами заимствовали от них многое в одежде, образе жизни и даже в чертах лица, но все еще отличаются весьма заметно крепким своим сложением. Они вообще ростом выше, телом белее и у многих светло-русые волосы, чего не встречал я у природных жителей. Русские женщины, несмотря на трудные работы, выполняемые ими, и неопрятность, в какой живут, с чертами лица приятнее и правильнее, нежели у настоящих юкагирок, тунгусок и якуток, и многие из них могут почитаться красавицами. Они не чужды супружеской нежности, и приятно видеть радость жены или матери при возвращении отца семейства или сына с опасного промысла или из дальней поездки.
После первых приветствий и благодарственной молитвы выставляется на стол все, что есть лучшего в запасе, и потом возвратившийся должен рассказать, какие преодолел он труды, каких избежал опасностей и т. д. С искренним участием все семейство слушает рассказчика, который старается скрыть малейшее обстоятельство, могущее дать невыгодное понятие об его твердости духа, решительности или смышлености, зная, что в противном случае он потеряет доброе о себе мнение.
Многие из женщин одарены способностью слагать песни, заключающие в себе большей частью жалобы на разлуку с любезными. В таких песнях замечательно воспоминание о прошедшем времени; главные роли в них играют голубок, соловей, цветы и многие другие предметы, которых не найдете и за тысячу верст отсюда и о которых певица знает только по слухам. Вот два образца:
1
Напишу ли я письмо, не пером, не чернилом,
Напишу письмо горючей слезой;
Отошлю я письмо с сизокрыленьким голубком.
Полети ты, сизокрыленький, во славный город во Якутск,
Оброни ты письмо под косящетое под окошечко, и пр.
2
Ты скажи, соловьюшко,
Ты скажи мне, черноперенькой,
Где морских ты повстречал?
Повстречал я их на долгих на плесах,
На морских на белых торосах,
И чистой остров увидали тут они.
Полети ты, соловьинько, во сине море
И скажи моему ты милому,
Что подруженька его горько плачет, и пр.
Мужчины из здешних русских поют также довольно приятно; песни их называются андыльщинами. В продолжение длинной зимней ночи соседи собираются в кружок, поют, пляшут и забавляются разными играми. Одним словом, между здешними русскими видны еще некоторая веселость и наслаждение жизнью, чего, к сожалению, незаметно у природных жителей, исключая тех, которые обращались в обществе русских, но и те не умеют вполне изъявлять своей веселости. Однако такое и многие другие, свойственные русскому характеру преимущества ценятся ими, и когда они хотят описать искусного, проворного и счастливого промышленника, то говорят – «он настоящий русский». Дети здешних русских, несмотря на суровый климат, рано взрослеют, и мальчики показывают особенное остроумие и переимчивость.
В отношении жилищ русские мало отличаются от природных жителей. Растущие здесь лиственные деревья очень тонки, и потому для постройки хижин нужно ловить лес, наносимый с моря при весеннем разливе рек. Часто проходит несколько лет пока наберется нужное количество бревен. Стены возводятся по обычному образцу русских изб; промежутки между бревен затыкаются мхом и замазываются глиной, а нижняя часть строения снаружи, до окон, заваливается землей для предохранения от холода. Хижина имеет обыкновенно от двух до трех сажен в квадрате и 1 ½ сажени вышины.
На плоскую крышу насыпается земля. Внутреннее убранство бывает следующее: в углу стоит якутский чувал, род камина, сплетенного из ивовых прутьев и обмазанного внутри и снаружи глиной. Трубу заменяет сделанное в крыше отверстие. С некоторого времени стали, однако, устраивать настоящие русские печи из битой глины и проводить трубы сквозь кровлю. Смотря по пространству хижины и потребности хозяина, ставятся одна или две низкие перегородки для отделения спальни; остальная часть хижины заключает в себе кухню, рабочую и гостиную, обставленную довольно широкими скамьями, которые покрываются оленьими кожами. По стенам развешивают разную домашнюю утварь, ружья, стрелы, луки и т. п.
Два окна в квадратный фут, а иногда и менее, кое-как освещали бы хижину, если бы в них вставлены были стекла, но заменяющие их летом рыбьи пузыри (обыкновенно из налима), а зимой льдины в шесть дюймов толщины едва только пропускают дневной свет. С одной стороны дома пристраиваются сени, к которым примыкает амбар, сложенный из тонких бревен. В сенях обыкновенно делается очаг. Все дома расположены окнами к югу. Как возле дома, так и на крыше устроены бывают вешалки для сушения рыбы, а у амбара стоит конура, где во время жестоких морозов укрываются собаки, при меньшем холоде обыкновенно лежащие перед домом; они привязаны к длинному ремню и зарываются в снег.
Заборов почти нигде нет. Так вообще строятся здесь дома, без всяких правил, по произволу хозяина. До бань жители не большие охотники, и во всем Нижне-Колымске нашли мы одну общественную баню, и та была в самом неисправном состоянии.
Опрятность в жилищах и одежде можно видеть только у богатых, жены которых носят рубахи из бумажной материи и холста. Обыкновенные рубахи (парки) шьются из мягких оленьих шкур, спереди открытые, и надеваются шерстью внутрь; наружная сторона выкрашена ольховой корой в красный цвет и опушена по низу и рукавам тонкими бобровыми ремнями или кожей речной выдры, которая покупается довольно дорого у чукчей. Из оленьей шкуры шьют и нижнее платье. Поверх рубахи надевают камлею, из ровдуги, которая от дыма становится желтой. Камлея закрыта спереди и сзади; к ней пришит капюшон, накидываемый на голову при выходе из двора.
Зажиточные люди носят дома китайчатые камлея. На ноги одевают род башмаков (калипчики и аларчики) из темной юфти или черного сафьяна, которые пришиваются к голенищам, сделанным из жесткой оленьей кожи, и вышиваются разноцветными шелками, даже золотом. Два длинных ремня, прикрепленных к каблуку, обхватывают ногу крестообразно. Меховая шапка острая кверху, так широка и высока, что может покрывать лоб и щеки; кроме того, для щегольства и большего тепла надеваются налобники, наушники, наносники и набородники; особенно налобник вышивается разноцветными шелками и золотом. При входе в комнату шапка снимается, а налобник остается несколько времени, как будто напоказ.
Во время поездок сверх всего платья накидывается еще кухлянка – широкая, из двойного меха сшитая камлейка с капюшоном; к рукавам приделаны большие рукавицы, у которых под низом разрез, чтобы иногда, в случае надобности, можно было просунуть руку и опять тотчас спрятать ее от холода. Вместо домашних сапог надеваются получулки или носки из кожи молодого оленя (чижи), а сверху торбасы, или теплые сапоги. В такой одежде можно долго выносить самый сильный мороз. На кушаке висят большой нож, маленькая гамза (медная или оловянная трубка), с коротким, вдоль разрезанным и ремнями связанным чубуком и кошель, где лежат огниво и табак, из экономии смешанный с мелко наскобленным лиственным деревом. Здешние русские курят подобно всем северным азиатским народам: вбирают в себя дым и выпускают потом из носа, отчего приходят в беспамятство, которое бывает иногда так сильно, что они, сидя перед чувалом, без чувств падают в огонь. Впрочем, много рассказывают они о приятностях такого опьяняющего курения и уверяют, что оно весьма согревает в большие морозы.
Одежда женщин отличается от мужской преимущественно тем, что состоит из легчайшей кожи, а у богатых из какой-нибудь бумажной или шелковой матери с отложным воротником из собольих или куньих хвостов; бедные довольствуются оленьими выпоротками. Замужние женщины повязывают обыкновенно голову бумажным или шелковым платком; иногда надевают и колпаки, под которые, по русскому обычаю, подбирают волосы; незамужние заплетают их в длинные косы и, сверх того, когда в наряде, носят повязки на лбу. Праздничное платье очень похоже на то, какое лет за 50 носили наши купчихи; чем цветнее и пестрее шелковая материя и чем блестящее и длиннее серьги, тем красивее почитается наряд. Купцы, приезжающие на ярмарки, умеют здесь пользоваться, сбывая на берегах Колымы за дорогую цену такие платья, которые даже в Якутске вышли из моды.
Желая иметь понятие об образе жизни прибрежных колымчан, надобно несколько времени прожить с ними: следовать за ними из зимних изб в летние балаганы; плавать с ними в карбасе или в ветке по быстрым рекам; взбираться верхом или пешком на скалы; прокладывать дорогу через густой лес; в жестокие морозы и метель носиться на легкой нарте, запряженной борзыми собаками, по бесконечной тундре, – словом, необходимо ни в чем не отставать от них. Такова была жизнь наша в продолжение почти трехлетнего пребывания здесь; мы жили в их обществе, одевались так же, как и они, питались их вяленой рыбой и разделяли с ними все неудобства здешнего климата при крайнем недостатке в потребностях всякого рода, что все дает мне возможность представить верное изображение жизни в Нижне-Колымске, а – за исключением немногих местных обстоятельств – она одинакова по всем берегам Колымы.
Начнем с весны. Рыбная ловля, как я уже заметил, важнейшая отрасль здешней промышленности; все существование обитателя зависит от нее. Но мы увидим впоследствии, что Нижне-Колымский острог стоит на самом невыгодном месте для рыбного промысла, и потому жители должны отправляться в другие места за пищей. Лишь только наступает весна, они оставляют жилища и вдоль берегов реки отыскивают место, где с большой поспешностью устраивают балаган и подготавливают все необходимое для рыбной ловли. Многие из нижнеколымских мещан имеют в окрестностях при устьях речек (виски) маленькие дачи, куда разъезжаются еще в апреле, чтобы все заблаговременно устроить, и в половине мая, когда купцы, возвратившись с ярмарки, бывающей в Островной на Малом Анюе, собираются обратно в Якутск, все местные жители спешат на свои летовья, и в остроге остаются только казацкий сотник с двумя караульными в канцелярии, священник с причтом и несколько голодных семейств, которые не в состоянии следовать на общий промысел.
На Колыме весна самое тяжелое для жителей время года – съестные припасы, заготовленные летом и осенью, все заканчиваются в продолжение зимы; рыба, укрывшаяся от жестокой стужи на дне реки и озер, не показывается еще в воде; собаки, изнуренные зимней работой и недостатком корма, не могут более служить для того, чтобы пользуясь последним весенним благодеянием природы, так называемым настом[122], гнаться на них за оленями и сохатыми; куропатки, наловленные кой-где силками, доставляют весьма незначительное пособие, – одним словом, угрожает ужаснейший голод. В то время тунгусы и юкагиры толпами переходят с тундры и с Анюя в русские селения на Колыме искать спасения от голодной смерти.
Бледные, бессильные бродят они как тени, и бросаются с жадностью на трупы убитых или павших оленей, кости, шкуру, ремни, на все что только может сколько-нибудь служить к утолению мучительной потребности в пище. Но и здесь видят они мало отрады; и здесь свирепствует голод так, что сами жители вынуждены довольствоваться скудными остатками от заготовленного собакам корма. Многие собаки падают, истощенные голодом. Хотя из казенного запасного магазина можно покупать затхлую ржаную муку и брать даже в долг до осени или зимы, но немногие в состоянии платить по 20 рублей за пуд.
Так дорого продается мука оттого, что провоз ее из дальних мест сопряжен с большим затруднением и нередко продолжается около двух лет. В бытность нашу в Средне-Колымске тамошнему комиссару надлежало сделать смету: какое количество муки нужно для обеспечения народа на все время весеннего голода? Он потребовал о том сведения от казацкого сотника, под особенным надзором которого находятся тунгусы и юкагиры, и получил ответ: «Не могу сказать определенно, но уверяю вас, что многие согласятся лучше умереть с голода, нежели платить по два рубля за каждый день горестной жизни».
Три такие ужасные весны прожил я здесь, и теперь еще с содроганием вспоминаю плачевную картину голода и нищеты, которой, хотя был свидетелем, описать не в силах.
Когда бедствие достигает высшей степени, спасением бывает обыкновенно прилет из южных стран больших стай лебедей, гусей, уток, куликов и других птиц. Они предвещают конец всеобщему бедствию. Старый и малый, мужчины и женщины, кто только в состоянии держать в руках ружье или лук, – все спешат убивать из пернатых гостей что могут. В расставленные подо льдом сети уже попадается и рыба. Таким образом ужасное время голода проходит. Но все еще нет изобилия в пище; кажется, будто природа, подобно искусному врачу, с умеренностью подкрепляет истощенных.
Наконец в июне вскрывается река, приплывает множество рыбы, и всякий спешит запасаться на будущий год. Но в то время случается иногда новое бедствие: река не в состоянии довольно скоро избавиться от несущихся по ней ужасных громад льда, которые, спираясь в узких местах, образуют род плотин и останавливают течение воды; она выступает из берегов, затопляет луга и селения.
Если жители не успеют отогнать лошадей своих на высокое место, то лишаются их невозвратно. Летом 1822 года было при нас наводнение в Нижне-Колымске, распространившееся столь внезапно, что мы едва имели время с некоторыми вещами взобраться на плоские крыши, и должны были просидеть там более недели. Вода быстро неслась между домами; к северу лежащее озеро соединилось с рекой, и весь острог походил на архипелаг маленьких островов, потому что одни только кровли не были покрыты водой. Жители переезжали друг к другу на карбасах и ветках и, сидя на крышах, закидывали сети и ловили рыбу.
Наводнения бывают в большей или меньшей степени, но ежегодно. Лишь только вода сбежит, начинается ловля неводами[123]. Весной рыба плывет вниз по течению реки; в иных местах ход ее продолжается несколько дней, а в других, как то: близ Походска и в Чукотском протоке поплавная рыба[124] ловится целое лето, но только количество ее постепенно уменьшается. Преимущественно попадаются стерляди, нельма, муксуны и так называемые чиры. Вся рыба обычно бывает очень тоща, и потому большей частью заготавливают ее для корма собакам в виде юхолы, т. е. распластывают, потрошат и сушат на воздухе. Из внутренности вываривают жир, который употребляется в пищу и на освещение изб в зимние ночи.
Свежие морские ветры, приводящие реку в сильное волнение, часто препятствуют закидыванию неводов именно в то время, когда ход рыбы бывает обильнее. К тому присоединяется несовершенство здешних неводов, изготовляемых из конских волос, и то, что жители не умеют или боятся кидать невода посредине реки, где рыба всегда крупнее и в большем количестве. Они ограничиваются ловом в висках и побочных речках Колымы, которая, как выше сказано, весной сильно разливается и нагоняет множество рыбы в маленькие речки и соединяющиеся с ними озера, откуда она, когда главная река возвратится в берега свои, идет на прежнее место и ловится мережами или мордами, сплетенными из ивовых прутьев. Этот промысел с большой деятельностью начинается тогда, когда закончится весенний лов неводами, или неводьба, по названию сибиряков.
Все жители, или хоть по одному от каждой семьи, перебираются на виски. При лове неводами наблюдается очередь в закидывании их, и добытая каждый раз рыба принадлежит хозяину невода; на висках же делят рыбу в каждый высмотр на равные паи между хозяевами погружаемых мережей.
Последним способом ловится всего более жирных чиров, составляющих любимую пищу жителей, так называемую едомную юколу. Она отличается от вышеупомянутой юхолы выбором лучшей рыбы и большим старанием в приготовлении. Распластав рыбу надвое, вынимают из нее все кости, мелко надрезают мясо, чтобы оно сделалось мягче, и сушат на воздухе. Иногда коптят и в дыму для предохранения от порчи[125]. Верхняя часть мяса обыкновенно срезывается, сушится особо, толчется в деревянной ступке и с небольшой примесью жира сберегается на зиму в флягах. Таким же образом отделяются потроха, составляющие самые жирные части рыбы, сушатся и употребляются для лакомой начинки пирогов, которые пекутся не из теста, а из толченых мягких частей свежей рыбы.
Когда височный промысел подходит к концу, появляется опять в реке большая морская рыба – нельмы и стерляди, которых ловят неводами и сетями.
В продолжение рыбных промыслов прилетают к морскому берегу лебеди, гуси и утки, линяют здесь, вьют гнезда и высиживают птенцов. Тогда некоторые из промышленников отправляются вынимать яйца из гнезд; настоящая ловля начинается в то время, когда птицы, лишенные перьев, не могут летать. Тут охотники собираются во множестве к гнездам, пугают птиц собаками и загоняют в озера, где на ветках бьют их чем попало – из ружей, стрелами, даже палками. Часть добычи коптится, а остальная замораживается и зарывается в снег для употребления зимой. Впрочем, этот промысел с некоторого времени весьма оскудел; лет за 20 охотники приносили домой в иные дни по несколько тысяч гусей, а ныне при устье Колымы почитают за счастье, если удастся во все лето убить до 1000 гусей, до 5000 уток и сотни две лебедей[126], что происходит не от уменьшения птиц, иногда в чрезвычайном множестве рассеянных по горам, тундрам и протокам, но от того, что жители заняты более рыбными промыслами, требующими меньших трудов и приносящими вернейшую прибыль, и не успевают на ловлю птиц.
Кроме рыбы и птицы, добрые хозяева запасаются также оленьим мясом. Для того одни плывут на карабасах по Анюю, к летней плави оленей, а другие отправляются на лошадях в тундру, к большим озерам, загоняют оленей приученными собаками в воду и убивают поколюгой[127]. Промысел гораздо прибыльнее на Анюе, чем в тундре; ловкий охотник убьет на реке в хороший год до ста оленей, а в тундре достанется каждому охотнику не более двадцати и даже иногда только по шести оленей, но зато они рослее и жирнее[128].
Между тем, пока мужчины занимаются рыбными промыслами и охотой, женщины также пользуются коротким летом, собирая на зиму произведения растительного царства. Выше сказано уже, что частью растаявшая почва, особенно на горах, производит ягоды, душистые травы и коренья. Женщины знают их совершенно и набирают столько, сколько позволяет более или менее благоприятное лето. Однако не везде каждый год есть ягоды; в трехлетнее пребывание наше на Колыме не нашли мы ни одной ниже острога. Изобильнее растут ягоды, особенно голубица, на восточном берегу Колымы и на отлогости Пантелеевской сопки, куда ходят собирать их в половине августа, самое приятное время года для девушек и молодых женщин – они отправляются туда большими обществами и проводят часто целые ночи под открытым небом, поют песни, пляшут и веселятся различным образом. Набранные ягоды обливают водой, замораживают и сохраняют на зиму как любимое ла– комство.
Из растений и кореньев полезны только тимьян и макарша; первый употребляется преимущественно для куренья, а иногда и в пищу. Макарша – мучноватый корень, который кладут для приправы в пироги с рыбой и мясом, или подают отдельно, вместо десерта, перед вечерним чаем; его находят в подземных норах полевых мышей, собирающих на зиму большой запас всяких кореньев. У женщин особенный дар отыскивать такие убежища и уносить у бедных животных плоды предусмотрительной их заботливости.
Наступает сентябрь, и большой ход сельдей[129] с моря заманивает почти всех жителей на тони. Сельдей является такое множество, что в благоприятные годы вытаскивают в одну тоню 3000 и более и в три или четыре дня хорошим неводом добывают до 40 000. Нередко случается, что, после трехмесячной неудачной ловли другой рыбы бедным жителям угрожает ужаснейший голод, но вдруг показываются в реках благодетельные сельди, и целые амбары наполняются ими. До наступления морозов наловленные сельди развешиваются, чтобы вытекла из них вода; оттого они делаются легче в дороге и пригоднее для корма собакам. Сельди, добываемые во время морозов, покрываются льдом, безвкусны и на морозе собаки их с трудом раскусывают.
К тому времени, когда идут сельди, возвращаются с Анюя и тундры промышленники, отправлявшиеся на ловлю оленей, а вместе с ними возвращается и новая жизнь в страну, которая незадолго перед тем была пуста и безлюдна. С робостью ожидают известия: чего надо надеяться или страшиться для предстоящей зимы? Удачный промысел производит всеобщую радость, и долгое время составляет единственный предмет разговоров, причем самые незначительные обстоятельства, каждое движение оленя, ловкость охотника, смышленость собаки и т. д. рассказываются с такой подробностью, как будто дело идет о разбитии неприятельской армии.
С наступлением морозов прекращается летний промысел рыбы, и лишь только реки замерзнут, начинается осенний. Сети, сделанные из конских волос, погружаются в проруби поперек реки. Тогда ловятся преимущественно муксуны, омули (salmo autumnalis) и нельма (salmo nelma), пригоняемые ветрами с моря, близость коего в особенности благоприятствует сему промыслу. По Каменной Колыме, около Шалаурова зимовья, Кабачкова и Сухарного, и по Средней Колыме, у Каменного острова, ловля продолжается с переменным успехом до декабря, когда темнота и сильные морозы заставляют рыбаков прекращать работу и возвращаться в селение.
Таким образом, с каждым временем года переменяются занятия колымских жителей, которым недостаток образованности, естественное положение и тяжкий климат не дозволяют думать ни о чем ином, кроме удовлетворения необходимых потребностей жизни. Вся их смышленость, вся деятельность ограничивается тем, чтобы не пропускать благоприятного времени для каждого промысла, и когда иссякнет один источник пропитания, тотчас пользоваться другим, где только он откроется. Как мы видели, за промыслом рыбы в больших реках следует ловля в речках; потом идет крупная морская рыба, за ней сельди и, наконец, рыба, которую ловят сетями подо льдом.
Для птиц также есть различные периоды: сначала линяют утки, потом гуси и, наконец, лебеди. Сверх того, разделяются они здесь по времени линянья на два класса: детников и холостьбу. Первыми называются птенцы, которые не оставляют еще своих маток и ловятся или убиваются вместе с ними; вторые уже суть подросшие молодые птицы, которые линяют позже старых и ловятся после них.
Единственно такое благодетельное устройство природы дает жителям способы запасаться на долгую зиму необходимыми потребностями для себя и для полезнейшего домашнего скота – собак, избавляясь от всегдашнего недостатка в пище, потому что при бедности и малочисленности семейств было бы невозможно им успевать во всех промыслах, если бы надлежало их производить в одно и то же время. Но за всем тем приготовление запасов им крайне тягостно, ибо, кроме рыбной ловли и охоты, в чем заключаются почти единственные источники их пропитания, есть еще много других, не менее нужных занятий. Кто имеет лошадей[130], должен накосить для них сена; иным надобно исправить избу или построить новую; поставить в лесу и насторожить пасти[131] – ловушки для пушных зверей. На последнюю работу отправляются обычно верхом, по мерзлой земле перед первым снегом, и потом, когда выпадет снег, – на собаках.
В то время олени переходят с восточного берега реки на западный, и жители ловят их различным образом: ставят ременные петли в узких местах, где проходит зверь, или устраивают заборы, в которых нарочно оставляют отверстия. Другие ездят партиями на нартах к Барановым Камням за сохатыми и дикими баранами, или по свежему снегу с приученными собаками ловят лисиц, соболей и белок. Последний род промысла принадлежит в особенности анюйским и омолонским юкагирам и средне– или верхнеколымским якутам, живущим в горах и лесах.
В тундре, по морскому берегу, ставят длинными рядами пасти для песцов, которые хотя гораздо дешевле прочих пушных зверей, зато ловятся в большем количестве. Выше упомянуто уже, что через каждые три года бывает в тундре множество песцов, но, по изобилию там мышей, они питаются ими и не идут в пасть за приманкой, которая состоит из маленького живого зверька да куска мяса, напитанного ядом. Настораживание пасти требует особенной сметливости, и некоторые из жителей славятся искусством обманывать зверей. В наше время казацкий сотник Солдатов почитался первым промышленником мелкой пакасти[132], особенно лисиц. Честь его страдала, если не удавалось ему обмануть лисицы или окормить ее ядом.
Еще в большем почете здесь промышленник, который не боится ни сохатого, ни медведя. Изобретательность в случае битвы и мужество, с каким преодолевается противник, заслуживают общее внимание. Вот некоторые, примеры: отец с сыном отправились верхом на лисью охоту; не имея удачи, они были бы вынуждены возвратиться с пустыми руками, если бы случайно не набрели на медведя, лежащего, в берлоге. Хотя у них не было оружия, необходимого для борьбы с таким зверем, но они решились сделать нападение. Отец прижался спиной к одному выходу берлоги и закрыл его совершенно своими широкими плечами, а сын, вооруженный только поколюгой, начал колоть медведя через другое отверстие. Медведь, чувствуя боль, напрасно искал спасения в противоположной стороне: ни когтями, ни зубами не мог он прохватить толстой, гладко натянутой шубы широкоплечего якута, который защищал свой пост до тех пор, пока наконец удалось сыну заколоть зверя.
Нередко, однако, за подобную самонадеянность дорого платит промышленник. Одному юкагиру, плывшему по реке и имевшему при себе только поколюгу, случилось увидеть на берегу большого черного медведя, который был занят выкапыванием кореньев или мышьих гнезд, так что промышленник надеялся подкрасться к нему незаметно и воткнуть в него свой нож. Действительно, ему удалось подойти близко к медведю и обхватить левой рукой заднюю его ногу; но прежде нежели он мог воспользоваться своим ножом, зверь, испугавшись неожиданного нападения, пустился бежать на гору и поволок за собой несчастного юкагира по кочкам и пням, так что он, измученный и разбитый, должен был наконец оставить неугомонного пленника.
Подобной участи подвергся один русский, который плыл через Колыму на карбасе и увидел сохатого посередине реки. Рассчитывая, что карбас не подымет огромного зверя, если бы и удалось заколоть его в воде, промышленник вздумал накинуть его веревкой, привязать за рога к лодке и прибуксировать к берегу. Хитрец уже радовался своей счастливой выдумке и верной добыче, но сохатый, достав ногами дно реки, вдруг помчал привязанный к рогам его карбас на берег, в лес, вместе с промышленником, который, забыв и лакомое жаркое и славу победы, почитал себя счастливым, когда успел выкарабкаться из беспокойного своего экипажа.
Между всеми домашними животными здешнего края во всяком отношении первое место занимает собака – животное, как будто самой природой предназначенное быть другом человека, охранять его, следовать за ним на охоту, могущее, подобно ему, переносить всякий климат, питающееся на островах Южного моря бананами и травами, а на Ледовитом море рыбой и везде приносящее пользу, – приучается здесь к тому, что в других странах вовсе ему несвойственно.
Крайность заставила обитателей севера употреблять собаку – по-видимому, в сравнении с другими животными, творение слабое – вместо рабочего скота. Все народы, живущие по берегам Ледовитого моря, от Оби до Берингова пролива, в Гренландии, в Камчатке, запрягают зимой собак в сани, совершают на них дальние путешествия и перевозят значительные тяжести.
Здешние собаки весьма похожи на волка – морда у них длинная, острая, уши острые, стоячие, хвост длинный и мохнатый; у иных шерсть гладкая, у других мохнатая, черная, белая, рыжая, пегая и т. д. Величина их также различна, однако хорошая нартенная собака должна быть не ниже аршина двух вершков и не короче аршина пяти вершков. Лай их походит более на волчий вой. Круглый год проводят они на открытом воздухе: летом вырывают себе ямы в земле для прохлады или целый день лежат в воде, избавляясь от комаров, а зимой ищут убежища под снегом и, свернувшись в глубоких снеговых ямках, прикрывают морду своим мохнатым хвостом.
Каждый хозяин держит у себя, кроме назначенных в упряжку собак, только одного кобеля и одну или двух сук для приплода. Из щенят вскармливают большей частью кобелей, а сук почти всех бросают в воду. Выкармливание и обучение собак для езды составляют главнейшее занятие речного жителя. Щенята, родившиеся зимой, приучаются следующей осенью к упряжке, но не ранее третьего года употребляются в дальние поездки. Самых проворных и смышленых собак впрягают впереди. Скорый и правильный бег всего цуга, состоящего обыкновенно из 12-ти собак, а иногда и самая безопасность ездока зависят от проворства и послушания передовых собак. Потому необходимо приучить их слушаться одного слова хозяина и не бросаться на звериный след, что составляет самую трудную часть в обучении собак и очень редко удается.
Обыкновенно вся упряжка с визгом бросается на след зверя, и никакая сила, кроме естественного препятствия, не в состоянии удержать ее. В таких обстоятельствах особенно важно иметь хорошую передовую собаку. Несколько раз имели мы случай удивляться искусству и обдуманной, так сказать, хитрости, с какими передовая мало-помалу отвлекала прочих собак от звериного следа или, если ей не удавалось, с лаем бросалась в противоположную сторону, как будто увидев там крупного зверя. В разъездах по обширным тундрам, в темные туманные ночи или сильные метели, когда путешественник ни зги не видя перед собой, тщетно ищет поварни и находится в ежеминутной опасности замерзнуть или быть занесенным снегом, обученная передовая собака нередко спасает его от гибели. Можно быть уверенным, что среди необозримой, снегом занесенной пустыни собака всегда найдет поварню, в которой хоть однажды бывала, и тогда путешественнику остается только лопаткой (необходимой принадлежностью зимних поездок) отрыть себе вход в найденный таким образом ночлег.
Летом собаки также полезны и обыкновенно используются для тяги лодок против течения. Замечательно, как при этой работе, если на дороге встретится какое-нибудь препятствие или переменится бичевник, собаки по одному слову хозяина переплывают на другой берег и становятся снова в порядок. Даже по сухому пути они перетаскивают иногда, за неимением лошадей, лодки (ветки), при птичьей ловле употребляемые. Словом, для оседлых жителей здешних стран собаки так же полезны и необходимы, как олени для кочующих[133]. Вот доказательство их необходимости: в 1821 году сильное поветрие истребило большую часть собак на берегах Индигирки, так что у одного юкагирского семейства из 20-ти собак осталось только два щенка, и те слепые, которые также должны бы погибнуть, если бы хозяйка юрты не решилась вскормить их своей грудью, наравне с собственным ребенком.
Таким образом два щенка сделались впоследствии родоначальниками многочисленного поколения. В 1822 году большая часть колымских жителей потеряли от поветрия своих собак и были тем приведены в самое бедственное положение. Они вынуждены были таскать на себе дрова, а также собранную в разных местах добычу рыбной ловли. Работа была затруднительна и медленна, так что время, удобное для птичьей и звериной ловли, было пропущено. Всеобщий ужасный голод стал от того следствием недостатка собак, которых, по краткости лета и недостатке травяного корма, заменить лошадьми невозможно.
Получив понятие о внешней жизни и действиях северного сибиряка, последуем за ним в хижину, куда с конца лета удаляется он отдыхать в кругу семейства от понесенных трудов и по-своему наслаждаться жизнью. Прежде всего стены конопатятся мохом, обмазываются глиной, самый дом до окон обсыпается землей, чувал исправляется и т. д. Обыкновенно в декабре, по окончании всех работ, длинные полярные ночи собирают всех членов семейства вокруг очага, где трескучее пламя заменяет им лучи солнца, надолго скрывшегося за горизонт. Огонь чувала и несколько жирников тускло светятся сквозь ледяные окна, а из труб поднимаются высокие столбы дыма и яркие искры рассыпаются над кровлями.
Собаки, свернувшись, ложатся на снегу вокруг домов и только по временам прерывают всеобщую тишину ужасным воем, обыкновенно четыре раза в день, но при лунном свете и чаще. Замечательно, что, несмотря на множество собак в Нижне-Колымске (при нас было их до четырехсот), вой их чрезвычайно разнообразен, так что в стройном, хоть и не слишком гармоническом хоре, можно ясно различить высокие, средние и низкие голоса.
Маленькая дверь, обитая мохнатой шкурой белого медведя или оленя, ведет в горницу. Хозяин дома с сыновьями исправляет сеть из лошадиных волос или приготовляет луки, стрелы и копья. Женщины на лавках и на полу выделывают шкуры зверей, добытых на охоте мужьями, либо оленьими жилами вместо ниток шьют и чинят одежду. Над очагом, в железном котле, варится рыба на корм собакам. Далее готовится для семейства скромный обед, состоящий обыкновенно из вареной или зажаренной в рыбьем жире рыбы либо оленины. Как лакомство подают оладьи из красной икры или пироги, испеченные вместо муки из толченого муксуна и начиненные искрошенными рыбьими брюшками, олениной, толченой макаршей.
Приезжего угощают всем что есть лучшего в доме: сначала является строганина (тонкими пластинками нарезанная рыба, мерзлая, которую едят сырую, прежде нежели она растает), потом юкола, копченые оленьи языки, топленый олений жир, сырой мозг из оленьих костей, замороженное якутское масло, мороженая морошка – словом, все драгоценнейшие лакомства. Стол в переднем углу горницы покрывается вместо скатерти куском сети, а вместо салфеток подаются тонкие стружки дерева, – впрочем, последнее есть уже признак роскоши. Соль является редко, и то разве для гостя, потому что туземцы не только ее не употребляют, но чувствуют к ней даже отвращение. В домах зажиточных жителей Нижне– и Средне-Колымска, тотчас по приезде, угощают гостя чаем с китайским леденцом и с юколой вместо сухарей. Хлеб вообще редко подается.
Из муки, которая здесь очень дорога, приготовляют особого рода питье, называемое затуран: муку зажаривают в масле или в рыбьем жире, потом разводят горячей водой и пьют как чай, в чашках; такое питье, с хорошим маслом приготовленное, очень полезно в путешествии, имеет приятный вкус, а вместе с тем сытно и очень согревает.
К ежедневным занятиям молодых девушек принадлежит черпанье воды из проруби. Всякая девушка, имеющая хоть несколько притязаний на красоту или молодость и не потерявшая еще надежды выйти замуж, наряжается около полудня в свое лучшее платье и спешит с ведрами на реку к проруби. Там собираются все ее подруги, рассказывают, слушают новости, уговариваются, как провести день, у кого будет вечеринка, – словом, как в других странах колодцы, так здесь проруби служат любимым сборным местом девушек. Нередко являются между ними молодые парни и усердно помогают красавицам черпать воду. Часто подобные встречи на проруби играют не последнюю роль в сердечных делах молодых колымчан. Святки, масленица и святая неделя приносят минутную жизнь в местечко. В большие праздники, по звуку колокола, все жители как нельзя лучше разряженные собираются в церковь.
После службы священник с крестом посещает все дома. Иногда в праздники при свете чувала соседи собираются на вечеринки. Женщины садятся на лавках, мужчины толпятся по горнице и около очага. Обыкновенно начинают играми и песнями, а иногда, несмотря на то, что редко горница бывает более трех сажен длины и ширины, находят возможность плясать или, лучше сказать, только прыгать, не передвигаясь с места. У богатейших главным угощением служит чай и выпивается в неимоверном количестве: десять, двенадцать чашек или стаканов – порция самая обыкновенная. Самовары здесь редки, и обыкновенно чай приготовляется в черном чайнике. На столике, в красном углу комнаты, ставятся другие лакомства: юкола, строганина, масло, а иногда, как предмет роскоши, кедровые орехи. Несмотря на дороговизну, водка занимает не последнее место на празднествах[134].
На масленице также веселятся и обыкновенно строят горы, хотя здешние жители и без того почти никогда иначе не ездят, как на санях по снегу или льду.
Так однообразно, в бедных наслаждениях проходит жизнь обитателей здешней ледяной пустыни, к счастью их не имеющих почти никакого понятия о других удовольствиях жизни. Если удачные рыбные ловли и охота предохранят их от голода и чай и водка есть у них в изобилии, они довольны – даже в некоторой степени счастливы.
Жители Нижне-Колымска одарены крепким телосложением. Рост их выше среднего, а между девушками попадаются очень хорошенькие лица. Болезни очень редки, и мужчины до глубокой старости сохраняют всю свою бодрость. Здоровью их много способствует беспрестанное движение на свежем воздухе и усилия, требуемые при частой езде на нартах и беганье на лыжах. Цинга, столь часто свирепствующая в странах, на запад отсюда лежащих, является здесь редко, потому что жители, из-за недостатка соли, сохраняют свои рыбные и мясные запасы всегда мерзлыми.
Глава пятая
Нижне-Колымск. – Обзаведение наше. – Приготовление экспедиции. – Основательное сомнение об открытиях сержанта Андреева. – Прибытие английского путешественника Кокрена. – Вечеринка. – Прибытие штурмана Козьмина. – Поездка на собаках. – Необходимое отступление от первоначального плана. – Известие о прибытии чукчей с Малого Анюя и отъезд Матюшкина в Островное.
Местечко Нижне-Колымск основано, по мнению Фишера, в 1644 году якутским казаком Михаилом Стадухиным, который выстроил на северном рукаве реки Колымы острог, церковь и несколько юрт. Лет за шестьдесят острог еще существовал, и по нем назван рукав реки Староострожским. Впоследствии, для удобнейшего перевоза провианта, перенесли заселение на остров, в другом рукаве находящийся. Острог лежит, по нашим наблюдениям, под 68°31'53'' северной широты и 160°35' восточной долготы от Гринвича. Отклонение магнитной стрелки было тогда 9°56'0'', а наклонение 77°32 ½′. Ширина реки здесь три версты.
Горизонт ограничен к югу Анюйскими горами, очевидно соединенными с так называемыми Белыми Камнями, Пантелеевской сопкой и Суровым Камнем, который издали имеет вид кровли. К северу и западу взоры теряются в необозримых тундрах, изредка покрытых искривленными лиственницами и мелким ивовым кустарником. Самый острог обведен деревянным забором, по углам коего выстроены четыре маленькие остроконечные башни. Внутри этой ограды находится большое строение для канцелярии, или присутственного места, и несколько сараев, по большей части пустых. В двух из них сберегаются материалы и остатки всякого рода от бывшей в 1739 году экспедиции лейтенанта Лаптева, а также и от судов «Паллас» и «Ясашна», на которых капитаны Сарычев и Биллингс совершали свои плавания по Ледовитому морю[135]. Местечко состоит, кроме острога, из одной церкви и 42-х домов и юрт.
В Нижне-Колымском уезде находятся еще четыре селения: Керетова (6 дворов), под 68°49'27'' с. ш. и 12′ в. д., Походок (15 дворов), 69°4'21'' с ш. и 4′ в. д.; Черноусова (8 дворов), 68°50'20'' с. ш. и 14′42′′ в. д., Пантелеева[136] (7 дворов), 68°35'57'' с. ш. и 40′ в. д. (долготы вычитаны нашей обсерваторией в Нижне-Колымске). Кроме этих деревень, находится еще на реке Омолоне несколько незначительных селений.
По приезде моем в Нижне-Колымск отвели мне квартиру в самом большом доме, стоявшем уже несколько лет пустым и слывшем убежищем нечистых духов. Изба была выстроена по общему образцу здешних строений и состояла из двух комнат, каждая в четыре квадратные сажени, и в четыре аршина вышины от пола до крыши, совершенно плоской и покрытой землей. Первая комната, с русской печью, служила кухней, в ней поместил я людей моих; в задней, с чувалом, расположился сам. В обеих комнатах находилось по одному маленькому окну, заделанному слоем льда толщиной в 6 или 8 дюймов, сквозь который проникал тусклый свет, подобный тому, какой дают на судах стекла, вделанные в палубу над каютами.
Скамья, служившая кроватью, шаткий стол и стул, связанный ремнями, составляли всю мою мебель. При всей скудности и тесноте и невзирая на дурную репутацию дома, провел я в нем зиму довольно сносно. Желая лучше предохранить себя от холода, приказал я выстроить перед дверьми род сеней и к ним пристроил еще чулан для сохранения припасов и других вещей. Через полчаса после моего приезда возвратился Матюшкин с устья Колымы, куда ездил он вместе с частным исправником собирать сведения об успехе рыбного промысла.
Нам приятно было за вечерним чаем рассказывать о том, что мы испытали во время дороги, о новых предметах, нами встреченных, о нартах, рыбном промысле, оленях и сибирских морозах, в честь которых оставались мы при том в шубах, теплых сапогах и шапках: мы находились близ берегов Ледовитого моря.
На следующее утро донес мне Матюшкин о сделанных им распоряжениях. До прибытия его в Средне-Колымск (2 октября) тамошнее местное начальство о нуждах экспедиции не озаботилось: не было припасено ни одной рыбы, не привезено ни одного бревна для постройки обсерваторий; не приступлено к подготовке зимовья у Баранова Камня, долженствовавшего служить привалом во время поездок экспедиции, невзирая на подробные предписания от якутского областного начальника по этим предметам. Исправник уверял, что ему казалось несбыточным прибытие экспедиции из С.-Петербурга сюда в нынешнем году.
Такие неисправности могли иметь самые пагубные последствия для наших действий, если бы Матюшкин во время краткого своего здесь пребывания похвальной своей деятельностью не успел многого поправить; узнав по прибытии своем о положении дел, он закупил и уложил тотчас половину нужной для экспедиции рыбной провизии, закупив ее у жителей Колымска и окрестностей. По распоряжению его и под его надзором, невзирая на сильные морозы, от которых топоры как стекло ломались, была выстроена над домом моим башня с четырьмя окнами к четырем странам света для астрономических наблюдений; вскоре после моего приезда она была окончена, так что мы могли перенести туда инструменты и начать наши занятия.
Устроив несколько квартиру свою, я озаботился прежде всего заготовлением остального провианта и других нужных для экспедиции потребностей. Для этой цели приглашены были на совещание зажиточные жители Нижне-Колымска и старшины якутских, юкагирских и чуванских селений, находящихся на реках Омолоне и Анюе. 25-го ноября все собрались; мы начали с того, что установили положительную таксу, по которой жители согласились доставить нам припасы и другие потребности[137]. Определив это, приступили мы к не менее важному распределению подрядов по мере способов участвующих и назначили сроки доставки.
Анюйские юкагиры, имевшие в прошедшем году изобильный олений промысел, обязались доставить нужное количество оленьих кож на походное передвижное жилище, называемое уроса, также и большое количество оленьих ребер для корма собак. Омолонские юкагиры должны были снабдить нас березовым лесом на байдару и всем прибором с полозьями на походные нарты. Жители острога и других селений, по берегам Колымы лежащих, богатые одной рыбой, дополнили потребное для экспедиции количество мерзлой рыбы, а сколько недоставало сухого корма, т. е. юколы и юхолы, привозили из Средне– и Верхне-Колымска на расстояние 800 верст, ибо летний рыбный промысел был там изобильнее, нежели при устье реки.
Остался еще для успеха наших поездок по льду весьма важный предмет, т. е. выбор для наших нарт потребного числа сильных, привыкших к езде собак, что поручил я казацкому сотнику Антону Татарииову, бывшему проводником Геденштрома и слывшему здесь отличным знатоком в искусстве водиться с собаками. Таким образом сделали мы главные распоряжения, и оставалось только понуждать к скорейшему исполнению их.
Здесь встретил я, однако, много затруднений. Жители сомневались в верной плате за доставляемые ими припасы, а местное начальство не имело доброй воли быть полезным. Частный исправник, преувеличивая бедность обывателей, старался всячески склонить меня к уменьшению моих требований и пугал разными несбыточными рассказами о предстоящих опасностях. Он утверждал, между прочим, что здешние собаки слишком слабы и не могут выдержать столь дальней поездки, а проводники неопытны и ненадежны. Он рассказывал мне множество примеров коварства чукчей, описывая их людьми самыми опасными и жестокими.
Хотя и видел я, как преувеличены были его рассказы о предстоящих опасностях, но, не зная, на кого положиться, вынужден был более или менее верить его отзывам о состоянии края и обывателей. Снисходя таким образом неотступным его представлениям об ужасных усилиях и пожертвованиях, которые разоренные жители должны делать для экспедиции, я согласился убавить сделанные по умеренной смете мои требования, так что впоследствии мы даже нуждались. После бывшей в 1812 году экспедиции Геденштрома рыбный и звериный промыслы в здешнем краю значительно уменьшились и действительно бывали голодовки, так что колымчане вынуждены были резать собак своих.
Но после того имели они время поправиться, и положение их было вовсе не столь бедственно, как исправник описывал. В следующие два года, ознакомившись более с местностью, распределял я поставки таким образом, что, не отягощая жителей, экспедиция ни в чем не нуждалась; даже могут утверждать, что значительный сбыт произведений доставил жителям немалые выгоды, и пребывание экспедиции нашей имело выгодное влияние на промышленность и благосостояние их.
Инструкцией Государственного Адмиралтейского департамента предписывалось мне: достигнув Шелагского мыса, разделить экспедицию на два отряда, из которых с одним следовать мне на север для отыскания предполагаемой земли, а другому описывать берег материка так далеко на восток, как обстоятельства позволят. Для исполнения того и другого требовалось до 50-ти нарт и 600 собак. Поездка должна была начаться не позже февраля месяца, и нам оставалось для покупки нарт и значительного количества корма собакам только около двух месяцев. По словам исправника и по обыкновенному ходу дел срок был весьма недостаточен, однако мы успели запастись всем нужным.
Ноября 30-го исправник отправился по делам службы на Анюй и Алазею собирать ясак с кочующих там тунгусов и юкагиров.
Между тем, готовясь к предстоящим поездкам, собирали мы у жителей нужные нам сведения о предметах, относящихся к цели экспедиции. Пребывание в Нижне-Колымске в 1767 году трех геодезистов – Лысьева, Пушкарева и Леонтьева – было более или менее у всех еще в свежей памяти; о сержанте Андрееве, бывшем здесь в 1762 году, весьма немногие помнили, сказывая, что он предпринимал отсюда одно путешествие на Индигирку и другое – к Медвежьим островам. О виденной им на севере земле, следах многочисленного оленного народа севернее Медвежьих островов и тому подобных вещах, упоминаемых в журнале Андреева, здесь никто не знал и от старожилов и отцов своих не слыхивал.
Совершенное неведение жителей об открытиях Андреева, помещенных даже на новейших картах, показалось нам тем страннее, что о походах Павлуцкого, бывших гораздо ранее (т. е. в 1731 году), еще многие подробности были им известны. Замечательное открытие Андреева могло ли быть забыто, когда помнили поездку его к Медвежьим островам? Признаюсь, все эти соображения не поселяли в нас большого доверия к открытиям сержанта Андреева.
В подобных занимательных для нас изысканиях, упражнениях на обсерватории и опытах над скоростью бега собак проходило время неприметно, а каждый день научал нас чему-нибудь новому. С особенным восхищением взирали мы на величественнейшее полярное явление, освещавшее продолжительную здесь ночь: то окрашивалось небо дугообразным тусклым светом, то двигались медленно и быстро огненные столпы, то зажигались пуки ярких лучей, достигавшие расходившимися вершинами до зенита, изображая светлые венцы вокруг полной луны. Мгновенные изменения, тысячи бестелесных фигур, появлявшихся как светлые тени на темно-голубом небе, при глубокой ненарушимой тишине ночи, придавали явлениям необыкновенную занимательность и таинственность, приковывавшие изумленного наблюдателя силой как будто сверхъестественной.
Предоставляя себе говорить о северных сияниях с большей подробностью, скажу здесь только одно, каким образом объясняют их здешние жители. Морскими ветрами разведенное волнение, говорят они, бьет сильно в ледяные горы; отразившиеся от них брызги, раздробляясь в воздухе, преломляют яркий цвет огромных льдин и представляются нам в виде светлых столпов, или сполохов. Такое темное понятие о северном сиянии можно уподобить несвязным рассказам о каком-нибудь происшествии, где сохранились одни названия действующих лиц, ибо весьма вероятно, что льды и воды имеют участие в произведении северного сияния.
Декабря 2-го, к всеобщему удивлению, прибыла вода, гонимая северо-западными и западными ветрами с моря в Колыму с такой силой, что принудила реку течь вверх, с быстротой, против которой не удержались сети, спущенные жителями в проруби для ловли рыбы; на льду сделались широкие трещины, и вода выступила из берегов. С морской водой прибыла в реку рыба, подкрепившая надежду нашу на изобилие осеннего промысла.
Декабря 31-го обрадовало нас совершенно неожиданное появление известного английского пешехода, капитана Кокрена, которого любопытство привело даже сюда[138]. Ограниченные только собственным нашим обществом и совершенно отделенные от просвещенного мира, мы весьма обрадовались такому приятному приращению малого нашего круга. Мы встретили Новый год при порядочном морозе, 37° по Реомюру. Полуденное солнце, долженствовавшее появиться на горизонте еще 28-го декабря, скрывалось еще за снежными и ледяными горами, окружающими вдали низменные болота колымские; серый туман стлался над низким кустарником бедной тундры; небо покрывалось белизной. С 3-го на 4-го января мороз возвышался до 39°, а 5-го числа в продолжение 24-х часов термометр показывал 40° по Реомюру. Дыхание захватывало; лед в окнах растрескался. В избе моей беспрестанно пылал огонь, но невзирая на то в ней было так холодно, что я вынужден был сидеть в шубе и теплых сапогах, и когда писал, то чернила мои отогревались в горячей воде.
Действие горизонтальной рефракции произвело род фата-морганы: горы, лежащие к югу, казались нам в разных искаженных видах висящими на воздухе; дальнейшие горы представлялись с опрокинутыми вниз вершинами; река сузилась: противолежащий берег казался находившимся почти у наших изб.
Жестокие морозы препятствовали обыкновенной ловле подледной рыбы, производимой жителями сетью на устьях Колымы, и потому колымчане начали съезжаться в острог, более и более наполняющийся народом и собаками, дружный лай или вой которых по временам оглашал воздух.
Часто и много говорили нам о прежней здесь веселой жизни, когда рыбный промысел бывал изобильнее и сохатые (лоси) не чуждались берегов Колымы, прозванной сибиряками Золотым дном. Но время беспечных увеселений минуло и здесь; оно осталось единственно в воспоминаниях и песнях. Желая позабавить колымских жителей и дать гостю моему понятие о здешних увеселениях, пригласил я в Крещенье почетных особ на вечеринку, избрав для того один из просторнейших домов, принадлежавший здешнему казаку-скрипачу. Гостиная и вместе с тем зала для танцев, в семь аршин во все стороны, была великолепно освещена рыбьим жиром. Стены и лавки, после долгого времени вымытые, были покрыты кусками пестрой материи, а пол усыпан желтым песком.
Для дам были припасены чай, несколько кусков белого сахара и кедровые орехи; ужин состоял из пирогов, строганины, юколы и мороженого оленьего мозга. В 9 часов явились гости в лучших шубах и нарядах; дамы уселись на лавках и запели народные песни; молодые играли в разные игры и плясали тихо и чинно, как будто на заказ, под странные звуки, извлеченные тяжелыми руками нашего музыкального хозяина, старого промышленника, из треснувшей скрипки, натянутой струнами из крученого шелка и оленьих жил. В 10 часов все разошлись, весьма довольные проведенным вечером.
На следующий день поехали мы осмотреть оставшиеся от Биллингсовой экспедиции суда «Паллас» и «Ясашна», стоящие теперь в лесу, в двух верстах от острога, куда занесены они высокой водой. Члены судов нашли мы еще довольно свежими, хотя почти 50 лет подвержены они непостоянству погод. На возвратном пути осмотрели мы хранящиеся в магазине достопримечательности: мортиры, бомбы и разные орудия для прорубки льда, оставшиеся после лейтенанта Лаптева в 1739 году.
Февраля 2-го прибыл благополучно из Якутска штурман Козьмин с большим транспортом припасов и потребностей разного рода. Сверх того, Козьмин обрадовал нас еще весьма приятным гастрономическим подарком: пудом свежей, мерзлой говядины и молоком и сливками, замороженными в кружках, и таким образом сохраненными в совершенной свежести. Такие припасы, а в особенности молоко, считались здесь величайшей роскошью, и мы рады были, что после столь долгого времени могли полакомиться свежим мясом и чаем со сливками.
Наступало для Нижне-Колымска самое блестящее время: приезд купцов из Якутска, на пути их к Чукотской ярмарке, в Островную крепость на Анюе. Числом до 20-ти, имея каждый отдесяти до сирока навьюченных товарами лошадей, купцы приезжают сюда и сбывают часть своих товаров, для чего стекаются ко времени их приезда окрестные жители со шкурами пушных зверей, приобретенными охотой или меной с алазейскими тунгусами, прикочевывающими ежегодно в исходе января к устьям реки Омолона.
Мена бывает весьма выгодна для русских: за малое количество чаю, табаку и особенно водки выменивают они у тунгусских приятелей годовой промысел пушных зверей, преимущественно песцов, которые в большом изобилии водятся на безлесных тундрах, избираемых тунгусами для кочеванья. Подобного рода торг скоро совершается: страсть тунгусов к горячим напиткам так сильна, что нередко после нескольких глотков отдают они весь запас мехов за стакан водки, а за второй – даже свой последний санаях (т. е. верхнее платье).
Столь легко приобретенные пушные шкуры нижнеколымскими торгашами с великим барышом продаются и промениваются купцам якутским.
В конце торга цены почти всегда удваиваются: фунт чаю стоит тогда обычно до 15 руб., белого сахара 10 руб., осьмина водки 20 руб. Торговые обороты делаются частью на деньги, частью на мену мехами и рыбой в малом количестве. Цены пушных зверей были в нынешнем году следующие:
Якутские купцы пользуются тем, что хотя здесь в обороте мало денег, но жители должны вносить подати наличными деньгами.
Во время ярмарки обычно появляется больше жизни и движения в Нижне-Колымске – за несколько дней улицы становятся уже шумны; множество приезжающих окрестных жителей с целыми стаями собак наполняют дома и конуры. Проводникам нарт много труда содержать порядок между собаками, привыкшими к одиночеству и внезапно окруженными множеством себе подобных, отчего нередко происходят между ними жестокие битвы. Владетели домов подготавливают свои комнаты для принятия приезжих гостей, вставляют новые льдины в окна, выколачивают меха, складывают их в чуланы, подновляют нарты и упряжку, – словом, все ожидает здесь приезда якутских купцов. И вот появляется на горизонте облако пара и, более и более приближаясь, означает путь каравана; всякий, кто только может двигаться, спешит навстречу друзьям и знакомым.
Среди ликованья и песен въезжает караван в острог и разделяется по домам, в которых обыкновенно несколько дней сряду веселятся до поздней ночи. Вскоре после того приезжает из Средне-Колымска исправник со своей канцелярией для сбора податей и тому подобного. С его появлением исчезает беспечная радость обитателей Нижне-Колымска и является несчастная страсть к тяжбам. Несогласия и ссоры заступают место увеселений. Пользуются каждым поводом к жалобе исправнику, который не всегда находит свой расчет в установлении между жителями мира и согласия.
Наконец из Островного приезжает казак с известием о приближении чукчей; тогда все отправляются в путь, и исправник, оставив неоконченные дела в архиве до будущего года, спешит в Островное предупредить там приезд чукчей; купцы на нартах, нанятых у здешних жителей за довольно дорогую цену[139], следуют за исправником, и улицы и дворы снова пустеют. В конце зимы возвращаются купцы и исправник из Островного, но не останавливаются уже в Нижне-Колымске, продолжая путь свой через Средне-Колымск домой. Вскоре наступающая весна вызывает колымчан на берега озер и рек, к обыкновенным летним занятиям, и тогда деятельность в остроге исчезает, мертвая тишина заступает место всеобщей веселости, и в осиротелых хижинах снова заколачиваются двери и окна.
От моего эпизодического отступления возвращаюсь к рассказу в хронологическом порядке.
В течение зимы закупленные и с разных мест доставленные рыбные запасы[140] отосланы были на устье Восточной, или Каменной Колымы, в урочище Сухарное (120 верст к северу от острога); члены нарт также были доставлены с реки Омолона и для устроения нарт розданы проводникам, выбранным к предстоящему путешествию; недоставало моржовых ремней, заменяющих железо и ковку в скреплении нарт, и мы должны были ждать прибытия чукчей на Анюй для закупки у них ремней.
Февраля 12-го известился я, что из числа 36-ти нарт с собаками, требованных мной, готовы будут только 29 к половине марта; проводники уверяли меня также, что ранее этого времени нельзя пуститься в путь и потому, что собакам не выдержать сильных морозов на больших переездах по совершенно открытым местам, тем более, что они вовсе к тому не привыкли.
Принимая все к соображению и не желая провести целого месяца в бездействии, я отменил прежний план и вознамерился, составив отряд из готовых уже нарт с собаками, как мал и бессилен он ни был, отправиться без потери времени для описи берега к востоку, возвратиться в Нижне-Колымск к сроку изготовления полного количества нарт и пр. и тогда пуститься через лед на север.
Февраля 14-го отправил я три нарты с хорошими собаками под надзором трех казаков (из которых один знал чукотский язык) к нашим запасам в Сухарное, где им надлежало откармливать собак, отощавших от частой езды хозяев по промыслам.
Мичман Матюшкин отправился в Островное познакомиться с чукчами, закупить у них нужные для нарт моржовые ремни и китовые ребра[141], а в особенности успокоить этот недоверчивый народ насчет нашего путешествия по берегам их, объясняя им, что мы намерены отыскать свободное ото льдов море для плавания судов с товарами, доставление которых сухим путем обходится весьма дорого.
Еще до отъезда купцов и жителей в Островное наступила масленица. Соорудили гору, украсили ее флагами Лаптева и Биллингса и выставили несколько ведер сваренного чаю и несколько пудов кедровых орехов; против такого сильного магнита ничто не могло устоять: женщины и девушки, ловкие парни, купеческие приказчики и казаки спускались с горы; целыми группами на оленьих кожах (вместо санок) и до позднего вечера предавались смеху и шуткам. Погода весьма благоприятствовала общему увеселению, ибо 18-го числа, в первый день масленой недели, задул так называемый теплый ветер от юго-востока, и термометр, стоявший 16-го числа на 32° Реомюра, возвысился 18-го в 4 часа пополудни до 4° при ясном небе.
Наконец получено известие из Островного о прибытии 25-ти человек чаунских и приморских чукчей на место, называемое Элопбало, отстоящее от Островного на 90 верст. Носовые чукчи из окрестностей Берингова пролива кочевали в большом числе позади первых. Известие весьма обрадовало якутских купеческих приказчиков, и они спешили ехать в Островное, а за ними отправился туда и Матюшкин в сопровождении Кокрена[142].
Глава шестая
Первое путешествие на нартах по льду в море. – Отъезд из Нижне-Колымска. – Сухарный остров. – Баранов Камень. – Ровный, низменный морской берег. – Большая Баранова река. – Холод. – Первые следы чукчей. – Метеор. – Пролив Собадей. – Песчаный мыс. – Шелагский мыс. Скала Козьмина. – Стадухинский волок. – Мыс Матюшкина. – Остров Араутан. – Потеря съестных припасов. – Возвращение в Нижне-Колымск.
Я уже изложил причины, побудившие меня отступить в этом году от данной мне инструкции и предпринять с немногими спутниками путешествие по льду в море. С большим трудом удалось мне в такое короткое время достать девять нарт с надлежащим числом собак, но только три нарты назначены для моего путешествия; остальные шесть, нагруженные провиантом для нас, кормом для собак и пр., должны были, для сохранения по возможности съестных припасов, тотчас по разгрузке вернутся назад.
С тремя нартами хотел я осмотреть так далеко, как позволят обстоятельства, берега, на восток лежащие. Глубоко вкоренившийся и всеобщий страх туземцев к чукчам заставил меня выдать за окончательную цель предпринимаемого путешествия точнейшее обозрение и определение Баранова Камня и окрестных берегов, которые составляют предмет и предел поездок туземцев на восток. Немногие из них решатся пройти верст 50 далее; все остальное протяжение берега на восток им совершенно неизвестно. Несмотря на то, узнав, что я намерен посещать чукчей, они охотно согласились мне сопутствовать, и я мог выбрать себе лучших и надежнейших проводников.
Весь берег от Колымы до Шелагского мыса совершенно необитаем и изредка посещается чукчами, которые тут охотятся или собирают выбрасываемый морем лес, но, кажется, и они не переходят за Большой Баранов Камень[143], составляющий предел поездок русских, так что здесь остается полоса земли верст в 80 шириной, никем не посещаемая. За этой, так сказать, нейтральной землей лежат пространные мшистые равнины и поля, на которых воинственные чукчи, сохранившие доселе свею независимость, скитаются с бесчисленными стадами оленей. Каждое покушение вторгнуться в их земли наблюдается ими с большим вниманием, и, как некоторые горькие опыты прежних лет доказали, чукчи всегда принимали меры к отражению вторжений. Наше внезапное появление в близких безлюдных степях должно было произвести большое беспокойство между чукчами; потому нам надлежало преимущественно остерегаться и не возбудить в них какого-нибудь подозрения, которое могло помешать достижению цели экспедиции.
Трое из моих нарт, собственно назначенные для путешествия, находились уже, как выше сказано, в Сухарной.
Туда послал я 18-го февраля шесть нарт с провиантом, которые должны были сопровождать нас только в первой части пути, а 19-го отправился сам с штурманом Козьминым в путь. Важнейшие жители города провожали нас до маленького, невдалеке лежащего озера.
Довольно хорошо уезженная дорога, извиваясь между мелкими кустарниками, довела нас к ночи в деревню Черноусову, в 45-ти верстах от Нижне-Колымска. Отдохнув сами и дав отдых нашим собакам, продолжали мы на другой день поутру путь и достигли через восемь часов езды, к вечеру 20-го февраля, местечка Лабазного, лежащего в 80-ти верстах от нашего ночлега.
В устье восточного рукава Колымы, которая здесь в ширину 23 версты, находится плоский, голый и столь низменный остров, что зимой он совершенно равен с горизонтом реки. На южной оконечности его построены два балагана, или сарая, вроде описанных выше поварен, отстоящие один от другого почти на полверсты и служащие защитой от сильных морских ветров жителям Нижне-Колымска, когда зимой посещают они этот край для рыбной ловли и охоты, – это подобие человеческого жилья называется Сухарное. Верст за 50 исчезают даже мелкие, стелющиеся кустарники, которые до этих мест иногда еще попадаются. Здесь глазам представляется необозримая снежная равнина, и ужасное однообразие прерывается только кое-где выставленными ловушками песцов. Со временем привыкнешь ко всему, но первое впечатление при виде необъятного пространства земли, покрытого саваном снегов, ни с чем не может сравниться; даже радуешься, когда ночь, покрывая все темнотой, производит хоть какую-нибудь перемену.
Еще не достигли мы Сухарного, как уже совершенно смерклось. Мы никак не могли рассмотреть занесенных снегом балаганов и, вероятно, проехали бы мимо, если бы нам не указали место их искры, к счастью вылетавшие из труб вместе с дымом. Измученные собаки повернули в сторону, без принуждения побежали скорее и остановились у снежного бугра, где проводник уведомил нас, что мы приехали к первому Сухарному балагану. Пока я осматривался во все стороны, ища чего-нибудь похожего на человеческое жилище, к великому удивлению моему, вылезли из-под снега один за другим наши три казака, посланные вперед с дорожными нартами. Они провели нас сквозь отверстие, вырытое в снегу на подветренной стороне, в балаган вышиной около двух аршин, где с радостью нашли мы горящий огонь. Согревшись и подкрепив себя хорошим ужином, мы провели ночь в нашей снежной пещере очень хорошо, несмотря на то, что она была наполнена густым дымом, который набивало сильным ветром.
Весь следующий день занимались мы размещением наших вещей и припасов по нартам и другими приготовлениями к путешествию. Наша поездка была довольно различна от обыкновенных путешествий, а потому, кажется, не лишнеебудет сказать несколько слов о нашем снаряжении. Мы взяли с собой коническую палатку из оленьих кож, два топора, карманный фонарь с двумя восковыми свечами, железную плиту для раскладывания на ней огня, железный треножник, чайник и котел; для каждого из нас – несколько белья и медвежью шкуру вместо тюфяка и для каждых двух человек – одеяло из двойных оленьих шкур.
Из инструментов взяли мы два хронометра, одни секундные часы, два секстанта с искусственным ртутным горизонтом, спиртовой термометр, три пель-компаса, из которых один с призмой, зрительную трубу, телескоп, веревку с обозначением футовой меры и еще некоторые мелочи. Провианта для пяти человек на один месяц было приготовлено: 2 ½ пуда ржаных сухарей, 1 ½ пуда говядины, 10 фунтов сухого бульона, 2 фунта чаю, 4 фунта сахару-леденцу, 8 фунтов крупы, 3 фунта соли, 39 рюмок крепкой водки, 12 фунтов табаку и 200 штук лучшей копченой юколы. На каждом из нас одежда состояла из парки, довольно широкой кухлянки, больших меховых сапог (торбасы), такой же шапки и рукавиц; все было сшито из оленьих шкур.
Для корма собакам запасли мы 790 шт. большой муксуновой юколы, 1200 шт. юколы и 2400 шт. свежих замороженных сельдей. Сельди помещались в основном на провиантных нартах, но часть запасов положили мы и на дорожные. Каждый из нас имел ружье, 50 патронов, пику и на правой стороне, подвешенные к кушаку, большой нож и огниво. Нарты нагружались во всю длину, по возможности равномерно, и когда имели полный груз (около 25-ти пудов), то накрывались кожаным одеялом и так крепко стягивались ремнями, что сани и груз составляли как будто одно целое и могли падать, даже вверх копыльями, не вываливая поклажи.
В середине по длине наших узких саней садился боком или придерживался только вожатый, опираясь ногой на полоз нарты, в ежеминутной готовности соскочить и привести нарту опять в равновесие, когда она слишком раскатывалась или когда угрожала ей какая-нибудь опасность. Для того держал он в руке протянутый вдоль по саням и к ним прикрепленный ремень и, кроме того, имел в руках так называемый оштол, или прудило, – довольно толстую палку, обитую железом на одном и обвешанную колокольчиками на другом конце, которой управлял собаками, останавливал их, а иногда подпирался. Точно так же балансируя, сидели и мы с Козьминым каждый на своей нарте, за проводником, в беспрестанной готовности соскочить, поддержать и привести в равновесие нарту, что при неровной дороге очень часто случалось.
Несмотря на то, что каждая из нарт имела груза до 25-ти пудов, они так легко скользили по крепко замерзшему снегу, что одной рукой без большого усилия можно было передвигать их с места на место, и собаки наши при хорошей дороге делали от 10-ти до 12-ти верст в час. 21-го февраля было 26° холода; к полудню уменьшился он до 14 ½°. Солнце стояло очень низко, но Козьмину удалось, с помощью искусственного ртутного горизонта, взять полуденную высоту солнца, которая показала, что мы находились под 69°31'22'' широты. Тригонометрическим измерением от Нижне-Колымска до Сухарного найдено, что Сухарное лежит под 161°43'41'' долготы, к востоку от Гринвича. Полуденная тень давала 13 ½° восточного отклонения путевого компаса.
22-го февраля рано поутру, перед рассветом, отправились наши нарты с провиантом к Малому Баранову Камню[144], отстоявшему на 41-у версту, где стояла поварня; там намеревались мы провести следующую ночь. Ужасный вой, какой собаки обыкновенно подымают в минуту отъезда, разбудил нас. Мы приготовились к дальнейшему пути, я в 9 часов утра оставили наши, несколько нагревшиеся, балаганы. По назначенному для поездки порядку моя нарта всегда находилась впереди, а Козьмин на своей нарте заключал шествие. Каждый из нас замечал направление пути, и по скорости бега собак, которую мы изучали в Нижне-Колымске[145], определял расстояние одного пункта от другого. Наши наблюдения, по вечерам сравниваемые одно с другим и записываемые, составляли главные данные для начертания карты берегов.
Сокращая дорогу, мы не огибали Медвежьего мыса, а поехали прямо через перешеек, соединяющий его с твердой землей. Снег был гладок и крепок; собаки бежали очень скоро, и нарты наши, несмотря на балансирование седоков, часто опрокидывались. В половине четвертого часа пополудни достигли мы поварни, лежащей на берегу маленькой речки, где нашли совершенно сохранившийся деревянный крест, поставленный в 1787 году экспедицией капитана Биллингса. Нарты с провиантом, выехавшие двумя часами ранее, но запряженные не столь сильными собаками, прибыли к поварне после нас. Море казалось отсюда совершенно гладким: густой туман застилал северный край горизонта.
Мы нашли поварню совершенно наполненную снегом и льдом и их надлежало выгребать, чтобы нам поместиться. Слишком трудно и медленно было производить такую работу через отверстие, служащее дверью; мы сняли бревна, составляющие крышу, соединенными силами выбрасывали снег во все стороны. Менее чем через час жилище наше было готово, крыша настлана, в середине разложен огонь, и мы спешили поселиться.
К несчастью, поварня была так тесна, что только четверо нашли в ней место, и те лежали столь близко к огню, что искры беспрестанно осыпали их шубы, сапоги и одеяла. Остальные семеро из нас должны были довольствоваться палаткой, которая хоть была не так тепла, но зато совершенно суха, а сквозь бревенчатые стены поварни ручьями лилась вода от тающего снега и льда.
Вечером, по обыкновению, занимались мы сравниванием и приведением в порядок сделанных нами наблюдений, и к великому удовольствию нашему, они совершенно согласовались как с точными наблюдениями этой части берега, сделанными капитаном Биллингсом, так и с составленной по ним вице-адмиралом Сарычевым картой, и тем совершенно убедили нас в достаточности и надежности принятых нами правил измерения.
До этого места морской берег почти совершенно плоский, и только некоторые выдающиеся мысы образуют крутые и скалистые возвышения. Правый берег Колымы, состоящий большей частью из черного шифера, был покрыт наносным лесом. Мы видели в 14-ти верстах от Сухарных балаганов выстроенную в 1739 году лейтенантом Лаптевым на возвышении деревянную башню для указания входа с моря в устье реки.
На следующий день с рассветом продолжали мы путь. Погода была ясная и приятная. При легком юго-западном ветре термометр поутру показывал 27°, в полдень 23°, к вечеру 26°. Мы ехали довольно скоро по гладкому льду вдоль морского берега, который становился все круче и обрывистее. Проехав 42-е версты, остановились мы недалеко от Большого Баранова Камня в поварне: она была гораздо просторнее прежней, но зато не так прочно выстроена. Однако, согревшись чаем и хорошим супом и закутавшись в дорожные платья под толстым меховым одеялом, провели мы ночь очень хорошо, не слишком чувствуя холод.
Во время пути удалось мне взять полуденную высоту солнца и найти, что довольно значительный мыс у Малого Баранова Камня лежит под 69°41'49'' с. ш., и по нашему счислению под 163°20' в. д. Мы видели на горах много замечательных утесов, из которых иные представляли вид развалин древних огромных зданий, а также исполинских людей и зверей; капитан Сарычев упоминает об этих утесах в своем путешествии. Впоследствии буду я иметь случай говорить о таком странном образовании приморских скал здешних.
24-го февраля отправились мы в путь при 25° холода; впоследствии увеличился он до 28°. Гористый мыс Большого Баранова Камня, довольно далеко вдавшийся в море, оставили мы к северу и проехали через узкую полосу земли, за ним лежащую, где к востоку от мыса впадает в море маленькая речка; устье ее, по сделанному нами полуденному наблюдению, лежит под 69°38'21'' с. ш. и 164°26' счислимой долготы. Отклонение путевого компаса было 17° восточное. С этого пункта берег принимает совсем другой вид: утесистые скалы исчезают, и совершенно плоское прибрежье покрывается только кое-где круто-обрывистыми возвышениями. К югу, в некотором расстоянии от берега, видна высокая цепь гор: она, по-видимому, тянется от NtW на StO.
Проехав 34 версты, достигли мы небольшой речки: прозрачный лед ее обещал нам чистую, хорошую воду; на берегу нашли мы множество наносного леса, а потому остановились и раскинули палатку, предполагая здесь переночевать. Тут предел, до которого туземцы доходят иногда, гоняясь за зверями, но с 1765 года, после путешествия Шалаурова, никто из русских не посещал этой части Ледовитого моря.
Намереваясь оставить здесь часть взятого нами провианта в запас на возвратный путь и для уменьшения числа нарт, мы выстроили так называемую сайбу, где могли обезопасить наши вещи от песцов и росомах, здесь водящихся во множестве. Мы врыли в снег вертикально четыре столба, каждый около 9-ти футов вышины; на них укрепили бревенчатый ящик, положили туда наши запасы и покрыли все бревнами и снегом. Между тем в несколько минут была раскинута наша палатка. Шесть тонких длинных шестов воткнули в снег и верхние концы их связали; потом обтянули все легким, из оленьих шкур сшитым, покрывалом, и таким образом составилась коническая палатка в 10 футов вышины и несколько более 12-ти футов в поперечнике основания. Вверху палатки оставили маленькое отверстие для дыма: в середине, на железной плитке, разложили мы огонь; на нем мы варили пищу, и он согревал нас, хотя вместе с тем наполнял всю палатку густым едким дымом, отчего глаза наши очень страдали.
Вместо двери на подветренной стороне палатки оставили мы небольшое отверстие, завешанное оленьей шкурой. При бурной погоде, в этих странах обыкновенно господствующей, воздушное жилище наше было в беспрестанном движении и нагибалось то на ту, то на другую сторону, что нас нимало не беспокоило; гораздо неприятнее бывало, когда ветер срывал всю палатку. Но и к тому привыкли мы впоследствии и, покрывая внешние стороны палатки до некоторой высоты снегом, вовсе отклоняли такое неудобство.
Когда палатка была раскинута, все с нетерпением ожидали, пока закипит чайник, наполненный снегом или льдом, потому что чай был приятнейшей и подкрепительной для нас пищей. После двух чашек являлись жизнь и веселость в онемевшем от холода обществе. Замечательно, что мы так любили наше ароматическое питье и вкус его был нам так приятен, что вместо обыкновенной пропорции – по три куска сахару на чашку – мы пили целый вечер от 10-ти до 12-ти чашек с одним куском леденца. Иногда присоединяли мы к тому ржаные сухари либо отличный кусок юколы. Между чаем и ужином выходили наши проводники к собакам, привязывали их для того, чтобы, привлеченные следами зверей, они не разбежались ночью, ма притом давали каждой назначенную долго корма.
Между тем занимались мы сравниванием наших наблюдений и вносили на карту осмотренное днем пространство, что при сильном холоде и дыме, наполнявшем всю палатку, было не весьма легко. В то же время приготовлялся ужин: он всегда состоял из одного блюда – супа с рыбой или с мясом, пока мы его имели; все варилось в одном котле, вместе с тем служившем нам и общей тарелкой. После ужина все общество ложилось спать. По причине холода мы не могли снимать нашего платья и шуб и должны были спать в полной дорожной одежде; зато постоянно каждый вечер меняли мы чулки и сапоги, которые вместе с меховыми шапками и рукавицами развешивались для сушки на шестах в палатке, что, особенно насчет чулок, необходимая предосторожность, ибо с сырой обувью замерзание почти неизбежно.
На ночь расстилались на твердом снегу медвежьи шкуры; на них все обществе располагалось и под оленьими одеялами крепко и хорошо отдыхало от дневных трудов. Пока все нарты нас сопровождали, мы должны были по причине темноты располагаться в палатке, как спицы в колесе, ногами к огню, а головами к стенам; впоследствии, когда наше общество уменьшилось, располагались мы вокруг удобнее: во время ночи огонь не поддерживался и мало-помалу затухал. Поутру вставали мы обыкновенно в 6 часов, разводили огонь и мылись свежим снегом; потом пили чай и тотчас после него принимались за обед, который был совершенно подобен нашему ужину. Наконец, чистили посуду, свертывали палатку и одеяла, нагружали нарты и часов в девять отправлялись в путь. Такого порядка держались мы постоянно во время первого путешествия.
25-го февраля при 25° холода поднялся резкий восточный ветер с сильной метелью, что чрезвычайно затрудняло дорогу. Мы, однако, продолжали некоторое время путь, но утомленные собаки наши, пробежав 24 версты, не в состоянии были далее тащить нарты против ветра по рыхлому снегу, и мы вынуждены были остановиться для ночлега на плоском морском берегу. Метель продолжалась всю ночь; наша палатка была совершенно занесена снегом, но тем доставила нам защиту от бури. Мы радовались неподвижности нашего жилища и его приятной теплоте. Зато слои снега, лежавшие на внешней стороне его, растаяли и образовали ледяную кору, которая сделала шкуру твердой, неудобосгибаемой и гораздо тяжелее прежнего, и тем причинила нам много трудов при складывании палатки.
26-го поутру ветер совсем затих, и хотя термометр все еще стоял на 25° холода, но нам казалось, что было гораздо теплее вчерашнего. Море было покрыто твердой и гладкой снежной корой, по которой наши нарты, снабженные ледяными полозьями[146], так легко скользили, что собаки без всякого понуждения бежали очень скоро. Мы всегда держались в расстоянии от 50 до 300 сажен от морского берега, который здесь плоский и низменный; на всем открытом взору протяжении его никакой предмет не прерывает унылого однообразия печальной снежной пустыни. Мертвая тишина, царствовавшая вокруг нас, умножала еще более характер грустного уныния этой сцены, так что с радостью встречали мы груды наносного леса, лежавшие на берегах и хоть несколько прерывавшие однообразие.
В полдень определил я по взятой полуденной высоте, что устье речки, против которой мы находились, лежит под 69°34'38'' с. ш. и 165°54' в. д. Отъехав 25 верст от нашего последнего ночлега, велел я ранее обыкновенного остановиться на ночь, чтобы взять несколько расстояний между солнцем и луной. Солнце стояло так низко над горизонтом, что мы вынуждены были прибегнуть ночью к звездам, желая узнать истинное время. Взятые лунные расстояния определили положение нашего ночлега в 166°11' в. д., которая по нашему счислению была на 5′ восточнее. Хронометры от внезапных перемен температуры, потрясений, езды и частого опрокидывания нарт так пострадали, что не сходствовали между собой и с вероятной долготой, и мы почти не могли употребить их. Здесь выстроили мы вторую сайбу и положили в нее остаток наших съестных припасов на возвратный путь, отослав назад разгруженные нарты. Лед, вчера покрывший нашу палатку, растаял сегодня от разложенного в ней огня и наполнил наше жилище такой удушливой сыростью, что мы вынуждены были от времени до времени выходить освежаться и отдыхать на воздухе.
Ночью к 31° мороза присоединился резкий юго-восточный ветер и, несмотря на хорошо поддерживаемый огонь и теплые покрывала из оленьих и медвежьих шкур, сделал холод столь чувствительным, что несколько раз вынуждены мы были вставать, прыгать и бегать вокруг нашего жилища, чтобы несколько согреться. Особенно штурман Козьмин жаловался поутру, что ноги у него необыкновенно мерзнут. Мы посоветовали ему переменить чулки и сапоги, и когда он снял сапоги, то с ужасом увидели мы, что чулки у него примерзли к ногам. Весьма осторожно сняли мы чулки и нашли, что они покрыты ледяным слоем почти в одну линию толщины; к счастью, ноги еще не были отморожены, и мы скоро оттерли их водкой. Этот опыт уверил нас в необходимости всегда переменять и содержать сухой нашу обувь, потому что всякая сырость, внешняя и от собственной испарины, при большом морозе имеет самые гибельные следствия. В полдень, находясь на 1 ¾ версты к северу от низменного берега, определили мы 69°30'28'' широты, а счисляемая долгота была 166°24'; отклонение магнитной стрелки 17 ½° восточное.
Усиливавшийся холод и резкий ветер чрезвычайно затрудняли нашу езду. Проводники вынуждены были надеть собакам на ноги род сапог, а более чувствительные, менее прочих покрытые волосами и замерзанию подверженные части тела их завернуть лоскутками шкур. Это значительно препятствовало бегу собак, тем более, что слишком сильный мороз сделал снег рыхлым и полозья нарт не могли так легко скользить по ним, как скользили доселе. Сегодня (27-го февраля) не могли мы проехать более 26-ти верст и остановились на ночлеге близ устья довольно значительной реки, в верховьях у прибрежных жителей Малого Анюя известной под именем Большой Баранихи. Как здесь, так и на всем протяжении низменного берега, вдоль которого мы сегодня ехали, лежит великое множество наносного леса. К югу и юго-западу от нашего ночлега показывались в некотором отдалении горы, простиравшиеся до восточного берега реки. Самый берег образует здесь значительную бухту, обращенную к северу, и подымаясь мало-помалу на восток, достигает шести сажен высоты.
Прямо к северу от нас на море показывалась белая полоса, имевшая, по-видимому, параллельное с берегом направление: впоследствии нашли мы, что то было не что иное, как большие торосы[147], поднявшиеся над поверхностью моря; издали по своему разнообразному построению часто давали они повод к ошибочным заключениям о существовании земель и берегов.
Во время ночи взял я несколько расстояний между луной и Поллуксом, которых не мог, однако, применить для определений долготы, потому что, когда хотел я с помощью искусственного ртутного горизонта взять несколько высот Капеллы и определить истинное время, то нашел, что на поверхности ртути образовались кристаллы, от чего она хотя и не замерзла, но сделалась столь неровной, что я вынужден был прекратить мои наблюдения.
Вообще сильный холод часто затруднял наши астрономические наблюдения. Особенно с секстантами делали мы болезненные опыты, и впоследствии вынуждены были чем-нибудь обертывать те части инструментов, которых должны были касаться пальцами или лицом, потому что в противном случае кожа тотчас примерзала к металлу. Также в продолжение всего наблюдения, а особенно при подсчете градусов на дуге, надобно было удерживать дыхание, а иначе стекла и зеркала мгновенно покрывались тонким слоем льда или инеем, что происходило даже от одной испарины нашего тела. Несмотря на то мало-помалу достигли мы такой ловкости, что производили наши наблюдения при 30° мороза и ночью при тусклом свете маленького ручного фонаря, с достаточной точностью сосчитывали на дуге секстанта градусы, минуты и секунды.
На хронометры также простерлось влияние холода: они сами собой остановились. Опасаясь этого, носил я их днем при себе, а на ночь всегда прятал в обернутый несколькими шкурами ящик, который клал с собой под одеяло. Несмотря на мои предосторожности, вероятно, ночью, когда огонь потух в нашей палатке, холод, проникнув через все обвертки, заморозил масло, между колесами находившееся, и остановил их движение.
Февраля 28-го поутру было 27° холода, а вечером 25 ½°, со свежим SW ветром, который был нам попутный, а потому и не слишком нас затруднял. Воздух был пасмурен и туманен, так что мы едва могли отличать берег, вдоль которого ехали, направляя наш путь на лежащий перед нами высокий мыс, показывавшийся сквозь туман. Здесь под защитой довольно крутого и обрывистого земляного уступа (яра) остановились мы на ночлег, проехав сегодня по причине рыхлого снега не более 27-ми верст. Желая согреться, взлезли мы на гору и нашли там несколько бревен, оленьих рогов, углей и других признаков, что на этом месте находилась некогда юрта или другое, тому подобное жилище. К вечеру атмосфера несколько прояснилась, так что штурману Козьмину удалось взять несколько расстояний между солнцем и луной, которые показали, что наш ночлег лежал под 167°43' в. д. Полуночная высота луны дала нам 69°38'24'' с. ш. Здесь устроили мы третью сайбу для провианта.
Ночью одна из наших собак подняла сильный лай. Мы все бросились из палатки, но ничего не могли рассмотреть. Наши проводники уверяли, что собаки чуяли близость чукчей, и, боясь внезапного нападения, всю ночь не могли сомкнуть глаз.
На следующее утро (1-го марта) продолжали мы путь. Термометр целый день показывал более 25°. Легкий NW ветер, разогнав облака, очистил атмосферу. В полдень определили мы 69°42'48'' широты; отклонение магнитной стрелки было 18 ½° восточное.
Берег, направляясь здесь на NNO, образует уступ (яр), подымающийся на пять и более сажен над поверхностью моря. На берегу нашли мы недавно оставленную чукотскую хижину, вокруг которой ясно видны были следы саней, места, где горели огни и пр. Хотя я и не разделял боязни наших проводников (они хотели было тотчас возвратиться назад), но признал за нужное ставить на ночь у нашей палатки караульного.
На расстоянии 3 ½ верст от места полуденного наблюдения широты встретили мы довольно значительное, открытое к северу углубление в берегу, стороны которого, казалось, соединялись в некотором от нас отдалении, а потому мы и приняли это углубление за бухту или маленький залив. Но в следующие годы, по ближайшем наблюдении, мы нашли, что то был пролив, названный Шалауровым Сабадей[148], отделяющий остров этого имени от твердой земли. Мы направили путь по сему проливу и на середине длины его нашли несколько чукотских хижин, довольно тщательно выстроенных из наносного лиственного леса; напавший снег покрыл следы саней и отнял у нас возможность узнать направление, по которому поехали чукчи.
На северном конце пролив 5 ½ верст ширины, но она, однако, приметно суживается на противоположном конце. Берег твердой земли плоский, а к востоку становится холмист. Берег острова Сабадея, напротив, крутой и обрывистый, возвышается на 20 и более сажен. Под защитой этого уступа расположились мы ночлегом, проехав сегодня 23 версты. По полуночной высоте луны определили мы широту нашего ночлега в 69°48'46'' с. ш. и 168°4' в. д. по расстоянию луны от Альдебарана. Здесь снова нашли мы следы чукчей. С вершины близлежащего холма видели вдали обширную тундру.
Сегодня на дороге был нам случай наблюдать совершенно новый замечательный феномен: на NO горизонте показалось совершенно отдельное темно-серого цвета облако, из которого, по направлению зенита, протягивались беловатые лучи к противоположной части неба и давали явлению сходство с северным сиянием. Не могу утверждать, чтобы эти лучи, подобно лучам северного сияния, имели свет, потому что явление, продолжавшееся с полчаса, наблюдали мы днем, когда свет лучей не может быть заметен при сильном сиянии солнца. Казацкий сотник Татаринов, бывший уже прежде в этих странах с Геденштромом, уверял, что видимое нами темное облако было не что иное, как поднявшиеся, но еще не рассеявшиеся испарения из внезапно происшедших во льду трещин, или отверстий (полыней). Если принять такое предположение, то беловатые лучи образовывал тот же пар, мало-помалу разделяющийся и освещаемый солнцем. Вечером наблюдали мы на горизонте северное сияние, которое занимало все протяжение от NO до NW, попеременно то являлось, то пропадало.
На следующее утро (2 марта), при ясной погоде и 27° холода, едва отъехали мы от нашего ночлега, как штурману Козьмину показалось, будто он видит землю. Мы остановились и тотчас взлезли на высокий берег, откуда ясно увидели, что мнимую землю составляли груды льда (торосы), нагроможденные на краю необозримой полыньи. В полдень определили мы широту 69°52'6''. Около двух верст на NNO от этого пункта прекращаются высокие крутые берега, и земля является снова плоской. Сему месту, вероятно, дал лейтенант Лаптев название Песчаного мыса, хотя здесь собственно не заметно никакого мыса, потому что берег нечувствительно направляется от NO к О, не образуя значительного углубления в море.
Место, где прекращается возвышенный и начинается плоский берег, лежит, по нашим наблюдениям, под 69°52 ½′ с. ш. и 168° в. д. на восток от Гринвича. Отсюда ехали мы то по морю, то по земле. Берег здесь почти нисколько не возвышается над морем и, вероятно, летом он и весь ряд параллельно с ним идущих наносных песчаных холмов покрываются водой.
Долго и напрасно искали мы наносного леса, который вообще к востоку от пролива Сабадея редко встречается; наконец нашли на берегу несколько бревен, но они были сюда, вероятно, перетащены чукчами, следы которых ясно видели мы по всей окрестности. Сегодня проехали мы уже 25 верст, и я решил здесь переночевать. Мы выстроили четвертую сайбу и отослали в Нижне-Колымск последние провиантские нарты. Таким образом, с нами остались только три дорожные нарты, на которых, кроме меня и штурмана Козьмина, находились для управления собаками три казака. По высоте луны определили мы здесь широту в 69°57'42'', а долгота, по нашему исчислению и по пеленгам, была 168°41'.
Вечером наблюдали мы прекраснейшее северное сияние. Небо было чисто и безоблачно; звезды блистали ярким арктическим светом. При легком NO ветре поднялся от NNO огромный светящийся столб, и лучи его, подобно широким пламенным полосам, разливались на небе по направлению ветра, беспрестанно переменяясь и, казалось, приближаясь к нам. Судя по скорости, с какой светлые лучи пробегали пространство горизонта до нашего зенита (менее нежели в две секунды), полагали мы, что северное сияние было к земле ближе обыкновенной высоты облаков. В продолжение явления не заметили мы никакой перемены на магнитной стрелке компаса, что, конечно, приписать должно грубому его устроению.
Наши казаки уже несколько раз просили дать собакам отдохнуть и собраться с силами: по их новой просьбе о том решился я остаться еще один день здесь (3 марта). Отдых был благодетелен для собак, но для нас несносен. Мы расположились на совершенно открытой, ничем не защищенной равнине, где, при 25 и 29° мороза, с резким NO ветром, у нас был такой скудный запас дров, что мы могли только кипятить чай и суп, а остальное время проводили без огня. К тому присоединилась еще мучительная неизвестность об успехе нашей поездки и настоящем положении предела ее, Шелагского мыса. Наши малые запасы не позволили нам предпринять безопасный, хотя и дальнейший путь вдоль берега, имеющего здесь почти южное направление.
На море, прямо перед нами, лежали высокие ледяные холмы и заграждали нам совершенно вид вдаль, а как истинное положение Шелагского мыса не было еще определено, то в отыскании его мы потеряли бы много времени, чего, при недостатке в съестных припасах, должно было всячески избегать. Мы были в нерешимости, что предпринять, когда при закате солнца заметили на восточном краю горизонта два довольно значительных холма, принятые нами сначала за один, северная вершина которых лежала от нас NOtO ½ O. Наши проводники были уверены, что мы нашли землю, которую искали, и радовались, что открытие ее удалит нас от соседства чукчей, ибо они все еще их боялись. Нетерпеливо ожидали мы рассвета, надеясь, что эти два холма составляют Шелагский мыс, предмет поисков бесстрашного Шалаурова.
Рано поутру 4-го марта небо покрыто было облаками; слабый SO ветер нагонял снег: термометр показывал 13 ½° (вечером 18°). Мы весьма радовались такой умеренной температуре; после сильных морозов она казалась нам даже теплой; наши проводники уверяли, что в здешних краях никогда не бывает холоднее, и завидовали счастью чукчей, живущих в столь теплом климате.
Мы ехали по крепко смерзшемуся снегу то между ледяными громадами, то через них, стараясь по возможности направлять путь наш прямо на виденные горы. Но вскоре мы уверились, что они были от нас гораздо далее, нежели нам казалось. Наступающие сумерки и усталость наших собак, пробежавших сегодня по крайней мере 61-у версту, заставили меня остановиться на ночлег между торосами. Здесь заметили мы, что наш мнимый остров был мыс, на котором поднимались три куполовидные горы; восточная из них казалась выше прочих. К югу от этих гор тянется ряд холмов, обставленных по скатам такими же каменными громадами, какие заметили мы при Барановом Камне; воображение наших боязливых проводников видело в этих обломках скал и утесов большой лагерь чукчей, готовившихся к битве с пришельцами.
С вершин льдины (в 5 сажен высоты), возле которой разбили мы палатку, показалось нам вдали открытое море, отражавшее в прозрачной воде черные скалы и утесы берега, принимаемого нами за Шелагский мыс. Через несколько минут открытое море переменилось в гладкую ледяную равнину. С такой же быстротой покрылась она множеством неровностей и возвышений, а потом на всем пространстве появились большие плавающие льдины самых разнообразных видов. При несколько переменившемся положении солнца они в свою очередь исчезли, и мы ясно увидели необозримую, до краев горизонта простиравшуюся стену огромнейших торосов. Из-за сильного преломления лучей на Ледовитом море подобные оптические обманы и превращения весьма обычны, и, вероятно, не раз давали они путешественникам повод к ложным заключениям о существовании островов, берегов и мысов.
Наш дровяной запас совершенно истощился, и для разведения небольшого огня, чтобы сварить себе суп, вынуждены мы были пожертвовать тремя шестами палатки и парой запасных санных полозьев. К счастью, и на следующий день (5 марта) продолжался SO ветер, который и в Нижне-Колымске приносит теплую погоду; термометр показывал не более 18°, и мы переносили такой холод без огня.
Проехав около 30-ти верст между высокими торосами и перебравшись с величайшим трудом через острогранную льдистую стену, достигли мы наконец северо-западной оконечности Шелагского Носа. Путь около него превзошел трудностями и опасностью все доселе нами испытанное. Часто вынуждены были мы карабкаться на крутые, в 90 футов вышиной, ледяные горы и с такой вышины спускаться по крутизне, находясь каждую минуту в опасности переломать сани, задавить собак или низвергнуться вместе с ними в ледяную пропасть. Иногда должны мы были пробираться по большим пространствам, проваливаясь по пояс в рыхлый наносный снег; иногда встречали мы между торосами непокрытые снегом места, усеянные острыми кристаллами морской соли, отдиравшими лед с полозьев нарт и до того затруднявшими езду, что мы должны были сами запрягаться и вместе с собаками, с огромниыми усилиями, тянуть сани, чтобы не остаться на дороге. Нагроможденные одна на другую льдины заслоняли нам мыс. В тех местах, где мы приближались к берегу, состоял он из черной, плотной и блестящей, неизвестной мне каменной породы и являлся в виде правильных, наклонно лежащих столбов, до 250-ти футов вышиной, между которыми кой-где проглядывали, в несколько сажен ширины, полосы белого мелкозернистого гранита.
Мрачные черные утесы веками нагроможденные, никогда не растаивающие ледяные горы необозримое, вечным льдом скованное море, все освещенное слабыми, скользящими лучами едва поднимавшегося над горизонтом полярного солнца совершенное отсутствие всего живущего и ничем не прерываемая могильная тишина – представляли нам картину, как будто мертвой природы, которой описать невозможно. Казалось, мы достигли пределов живого творения.
Продолжая с неимоверными усилиями наш путь в течение пяти часов и пройдя около девяти верст, мы и наши собаки так измучились, что вынуждены были остановиться. Для ночлега выбрали мы маленькую бухту, низменный и песчаный берег которой, постепенно возвышаясь, сливался в некотором от нас расстоянии с цепью холмов, соединенных с главными горами Шелагского мыса, возвышавшегося более нежели на 3000 футов над поверхностью моря.
К великой радости, мы нашли здесь несколько наносного леса (впрочем, только соснового). По-видимому, он очень давно лежал здесь. Мы тотчас развели большой огонь и спешили после долгого времени опять согреться и высушить или, по крайней мере, оттаять нашу одежду. Казалось, чукчи посещали этот край; мы нашли здесь большую кучу китовых ребер, место, где недавно был разложен огонь, и недалеко оттуда – большое бревно, вертикально врытое в землю, так что не более трех футов торчало оно над поверхностью. При ярко пылающем огне мы провели очень приятную ночь и собрали столько силы и тепла, что на другой день (6 марта) 19° мороза, с ветром, и метелью, казались нам менее ощутительны.
Наши запасы приходили к концу и могли достать еще дня на три, не более, и как мы не были уверены, что найдем в целости оставленные нами складки провианта, то я колебался: ехать ли далее или возвратиться назад? Наконец решился я продолжать путь с тем, чтобы по крайней мере определить истинное направление этой части берега, по известному мнению Бурнея, составляющей перешеек, связывающий будто бы Азию с Америкой. Я выбрал самых надежных, сильных собак и на двух разгруженных нартах поехал далее; третья нарта, с остатком наших запасов, осталась на месте ночлега, под охранением казака; зная язык чукчей он мог в случае необходимости с ними объясняться.
К счастью, мы нашли узкую полосу твердого и гладкого льда, и ехали по ней очень скоро вдоль берега, кроме немногих незначительных уклонений, направляющегося прямо на SO 80° и состоящего из утесов, углами упирающихся в море; изредка попадается плоский, песчаный берег. Скалы эти состоят из той же черной породы и черного шифера, как прежде нами виденные. В 17-ти верстах от нашего ночлега взял я полуденную высоту солнца и определил широту 70°03'24''. Около 12-ти верст далее скалы исчезают, и горы удаляются от берега, который сплошь становится дресвяным.
С вершины горы, близ берега лежащей, заметили мы на расстоянии 24-х миль к SO 48° далеко вдавшийся в море мыс, который назвал я, по имени моего ревностного сотрудника в экспедиции, мысом Козьмина. К северу и NO от нас, кроме пространных более или менее гладких ледяных полей, не представлялось нам никакого замечательного предмета. От конца черных скал до мыса Козьмина плоский и дресвяный берег образует легкий изгиб, приближаясь к подошве гор, отстоящих довольно далеко от берега. У мыса впадает в море маленький ручей, которому дали мы название Поворотного. И здесь нашли мы следы чукчей, а именно – большую яму, наполненную китовыми ребрами и угольями. Судя по огромным, возле берега стоящим льдинам, должно думать, что море здесь очень глубоко, и как берег не представляет никаких заливов или углублений, то плавание по этой части моря должно быть опасно, ибо суда не имеют никакой защиты от напора льдов.
При совершенном недостатке всякого рода припасов не было возможности продолжать путь; я вынужден был обратиться отсюда назад, довольствуясь на этот раз открытием, что берег Азии, миль на сорок к востоку от Шелагского мыса, имеет юго-восточное направление. Мы обозначили предел нашей поездки пирамидой, сложенной из больших камней, недалеко от устья ручья, на довольно значительном холме, и определили его положение в 70°00'37'' с. ш. и 171°47' долготы к востоку от Гринвича. Пирамида эта отстоит от Сухарного на 418 верст[149].
Возвратный путь был также не затруднителен, и поздно вечером достигли мы палатки нашей на Шелагском мысе, где оставшийся казак, желая оставить после нас какой-нибудь памятник, занимался сколачиванием большого креста из двух бревен. Мы помогли окончить ему работу, выжгли на кресте год, месяц и день нашего здесь пребывания и поставили его на высочайшем из соседних утесов. На другой день (7 марта) при 28° мороза, резком ветре и вьюге, начали мы обратный путь. Для избежания затруднительного и для наших саней опасного переезда через торосы решился я ехать по твердой земле, через низкие холмы, к WSW от нас лежащие. Этим путем удалось нам миновать торосы и выехать на гладкую поверхность моря. Вероятно, это самый тот волок, по которому в 1700 году купец Тарас Стадухин, отправившийся из Нижне-Колымска к востоку водой на коче, возвратился назад, видя невозможность обойти мыс, названный им Великим Чукотским, но впоследствии получивший название Шелагского[150].
Мы следовали почти в южном направлении вдоль по берегу, крутые обрывистые скалы которого мало-помалу превращаются в плоские округленные холмы, за которыми, однако, в некотором отдалении видна цепь крутых островерхих гор. Отъехав верст 25 от Стадухинского волока, расположились мы на ночлег на дресвяном берегу залива, обращенного на восток, и нашли здесь множество наносного леса. Надобно заметить, что он состоял исключительно из толстых лиственных стволов, когда до этих пор мы не встречали других древесных пород, кроме сосен. При легком западном ветре поутру было 30° холода, а вечером 27°.
Проехав 10 ½ верст, находились мы на расстоянии 4 ½ верст, почти на параллели мыса, довольно тупым углом выдающегося в море и образующего небольшой залив; мыс этот назвал я по имени Матюшкина. Он замечателен особенно по высокой, лежащей на нем горе, называемой чукчами Раутан, от которой внутренняя цепь гор примет SO направление. Здесь определили мы, по полуденной высоте солнца, 69°44'43'' с. ш. и по полуденной тени отклонение магнитной стрелки 18° восточное. Мыс Матюшкина лежит под 69°43'50'' широты и 170°47' долготы от Гринвича. В расстоянии 3 ½ верст от него, между WNW и SW, плоский остров, называемый чукчами Араутан[151], отделенный от твердой земли едва заметным проливом.
Мы обогнули южную сторону острова и направили путь на запад, через Чаунский залив. Проехав 25 верст, достигли мы низких берегов острова Сабадея, и еще 7 верст ехали вдоль берега, прежде нежели могли найти несколько наносного леса. Здесь разбили мы для ночлега палатку под защитой невысокого земляного уступа. Сильная, продолжительная вьюга и наступившая темнота препятствовали нам с точностью определить изгибы берега. Целый день 8-го марта холод был чрезвычайно резок и чувствителен.
Марта 9-го продолжали мы путь вдоль берега острова Сабадея на N и NO, направляясь к тому месту, где устроили 2-го марта четвертую сайбу, которую поздно вечером нашли в совершенной целости, что было нам весьма приятно, ибо накануне издержали мы уже весь остаток наших запасов. Впоследствии мы не были так счастливы. От остальных трех сайб остались только рыбьи кости; вероятно, несмотря на предосторожности наши, песцы и росомахи, которые здесь во множестве водятся, нашли доступ к нашим запасам и все истребили – как наш провиант, так и корм собачий. Наши запасы вышли, и, несмотря на бережливость, с какой делили мы найденную в одной сайбе поклажу, вынуждены мы были последние два дня оставаться без пищи. Я утешал моих товарищей, уверяя, что вследствие сделанного мной перед отъездом распоряжения на Сухарном острове ожидают нас нарты с новыми собаками и провиантом; но моя надежда не сбылась[152], и мы вынуждены были, томясь голодом, продолжать путь на обессиленных и измученных собаках.
Марта 14-го прибыли мы наконец, после 23-дневного отсутствия, проехав всего до 1122 верст, в Нижне-Колымск, где в полном смысле наслаждались приятностями топленой комнаты и порядочно сваренной пищи. Здесь нашли мы доктора Кибера, который еще 20-го февраля прибыл из Иркутска; но, к сожалению, затруднительная зимняя дорога так повредила его здоровью, что во втором путешествии по льду он не мог участвовать.
Марта 19-го возвратился мичман Матюшкин из Островного, где он с полным успехом исполнил данное ему поручение. Чукотские старшины с удовольствием и благодарностью приняли привезенные им подарки и уверяли, что мы встретим самый дружеский прием, если посетим их страну и жилища.
О земле, которая будто бы видна в море, с берегов, никто из чукчей не знал.
Целью путешествия Матюшкина было, как я уже сказал, предупреждение недоверчивых чукчей о нашем посещении и опыт приобрести их расположение предварительными подарками и указанием тех выгод, какие могут они извлечь из дружелюбных сношений и торговли с русскими. Хотя отзывы чукчей делали невероятным открытие земли, которая, по предположениям, видна с их берегов, но путешествие Матюшкина тем занимательно, что знакомит нас, из многих кочевых племен, живущих в России, именно с таким народом, о котором до этих пор было только известно, что он обитает по северо-восточным берегам Ледовитого моря, в стране, климат которой может устрашить самого страстного и неутомимого путешественника.
Мы тотчас начали приготовляться ко второму путешествию по льду, но, прежде нежели приступлю я к описанию его, для соблюдения порядка времени и полноты предмета нелишним будет представить краткое извлечение из отчета мичмана Матюшкина о посещении Островенской ярмарки.
Глава седьмая
Отчет мичмана Матюшкина о поездке в местечко Островное и тамошней ярмарке. – Замечания о встреченных чукчах и о шаманах.
Марта 4-го отправились мы на двух нартах из Нижне-Колымска в Островное. Меня сопровождали казак и якут, знавший чукотский язык, и сверх того известный английский пешеход Кокрен, который хотел отправиться из Островного с возвращавшимися чукчами на Чукотский Нос, а оттуда перейти в Америку.
Глубокий снег, наметенный сильной вьюгой огромными грудами, весьма затруднял езду, так что в первый день, несмотря на все усилия, мы не могли достигнуть поварни, в сорока верстах от Нижне-Колымска устроенной. Надобно было провести ночь под открытым небом. Мы выбрали для привала высокий берег реки, защищенный от северного ветра небольшим лесом. К счастью, погода, по здешним понятиям, была очень тепла (термометр показывал только 8° холода), и мы провели ночь около большого костра очень хорошо.
На другой день рано поутру отправились мы далее и ехали скоро, по хорошей дороге, проложенной юкагирами и другими окрестными жителями, которые со своими товарами (мехами и рыбой) спешили на ярмарку в Островное. Мы скоро достигли Малого, или Сухого, Анюя и поехали к его вершине (почти прямо на восток), стараясь по возможности сокращать прямыми линиями частые загибы реки. По берегам ее рассеяны юкагирские селения и летовья, но теперь дома были пусты, потому что все жители уехали на ярмарку[153].
Марта 8-го прибыли мы счастливо в Островное – местечко, величаемое крепостью; оно лежит в 250-ти верстах от Нижне-Колымска, и устроено на одном из островов, образуемых Анюем под 196°10' в. д. и 68° с. ш. Кроме полуразвалившейся часовни cв. Николая, в нем находится до 30-ти домов и юрт, в беспорядке разбросанных. Крепость состоит из места, обнесенного забором, с ветхой башней над воротами; в середине построены две так называемые казармы, т. е. хижины для комиссара с канцелярией и сопровождающими его казаками; во время ярмарки все строения местечка набиты людьми и недостаточны для вмещения многочисленных посетителей, которые по большей части живут на открытом воздухе возле своих нарт и товаров. Чукчи разбивают свои палатки на маленьком острове, недалеко от места торга.
Вся окрестность оживлялась народом и деятельностью. Картина представляла много странного, но тем не менее была приятна и носила на себе отпечаток оригинальности. Крепость и окрестные дома, с трудом вырытые из-под снега, не были большим украшением ландшафта, но вечером, когда все недостатки строений скрывались, а тускло светящиеся сквозь ледяные стекла огни обличали близость жилья человеческого, вид селения производил весьма приятное впечатление.
Пылающие костры, разложенные возле возов и нарт, высокие столбы красноватого, искристого дыма, восстающие из чукотских палаток и постепенно исчезающие на темно-голубом небосклоне, усеянном ярко блестящими звездами, и перебегающие по краям горизонта красные и зеленовато-белые лучи северного сияния бросали на окрестность какой-то необыкновенный для непривычного глаза свет. Вдали раздавались глухие звуки шаманских бубнов и протяжные песни сибиряков. Новизна такого зрелища в безмолвных пустынях севера имела для меня много привлекательного: я мог бы даже восхищаться живой картиной сибирской жизни, но резкий в 30° холод гнал несроднившегося с здешним климатом к горящему чувалу, а разноголосый вой нескольких сот собак убивал всякое эстетическое расположение.
В крепости останавливается комиссар с двумя писцами и несколькими казаками. На время ярмарки приезжает он сюда для собирания податей, надзора за порядком и защиты, в случае нужды, русских купцов от чукчей. К счастью, не бывает ссор между торгующими, а то деревянные стены крепости и комиссар с малочисленным, плохо вооруженным гарнизоном не были бы в состоянии ни минуты сопротивляться многочисленной толпе воинственных чукчей. На время ярмарки приезжает из Нижне-Колымска и священник, привозя с собой необходимые для священнодействия образа и утварь.
Вместе с нами прибыли в Островное русские купцы караваном из 125-ти вьючных лошадей. Чукчи уже собрались сюда прежде и расположились девятью отдельными станами, каждый родоначальник со своими домочадцами особо. Путь этого народа в Островное довольно замечателен. Сначала чукчи переезжают с Чукотского Носа в Америку и, наменяв там мехов и моржовых костей, отправляются в Островное со своими женами, детьми, оружием, товарами, оленями и домами – настоящее переселение народов в малом виде. Выбирая для перехода места, обильные мохом, чукчи частью должны уклоняться от прямой дороги и совершают свое путешествие в пять и шесть месяцев.
При переходе через степи следует за караваном множество саней, нагруженных мохом для оленей. На берегах Чаунской губы чукчи переменяют своих утомленных оленей у кочующих там племен и следуют далее. Посещая на дороге ярмарки в Анадырске и Каменном на реке Ижиге[154], чукчи приходят в Островное обыкновенно в конце января или начале февраля. Здесь пребывают они девять или десять дней и отправляются обратно прежним путем. Обыкновенно караван их состоит из трехсот человек, в том числе 100 или 150 воинов. Так проводят жизнь свою чукчи в беспрерывных переходах со всем имуществом и семействами.
Каждый караван приходит в Островное однажды в два года: остальное время проводят чукчи в горах и тундрах своей родины, занимаясь охотой и приготовлениями к переходам. Тогда переезжают они на утлых байдарах через Берингов пролив, пристают обычно для отдыха к Гвоздевым островам и являются в Северную Америку для мены на меха своих произведений и русских товаров. Должно удивляться смелости, с какой народ, не имея понятия о судоходстве, совершает на маленьких байдарах столь большие переезды по бурному и туманному морю.
Впрочем, чукчи составляют по-настоящему только посредников в торговле между русскими и американцами; собственных своих произведений, кроме разве оленьих шкур, пускают они в оборот немного. За американские произведения, меха и моржовые клыки платят чукчи по большей части табаком, железом, бисером и другими русскими товарами. При этом торге обе стороны, т. е. чукчи и русские, получают огромные прибыли. Чукчи выменивают у американцев за полпуда листового табаку партию мехов, которую продают за два пуда и на 100 получают 300 процентов выгоды, а русские, заплатив, по большей мере 160 рублей за два пуда табаку, променивают его на меха, которые по крайней мере стоят 260 рублей, и выигрывают 60 процентов.
Меха, привозимые чукчами, состоят главным образом из черных и черно-бурых лисиц, песцов, куниц, выдр и бобров; также привозятся медвежьи шкуры и моржовые ремни и клыки, что все чукчи выменивают в Америке. Из своих произведений доставляют они санные полозья из китовых ребер, род мешков из тюленьей кожи, впрочем, довольно грубо отделанной, и множество всякого рода готового платья из оленьих шкур. Прежде привозили они также каменные топоры, ножи, оружие и американские одежды, но как такие товары плохо раскупались, то и исчезли совершенно из оборота.
Русские товары состоят главным образом из табака, железных вещей, как то: котлов, топоров, ножей, огнив, игл, медной, жестяной, также деревянной посуды и множества разноцветного бисера для американцев и женщин. Гораздо охотнее привозили бы сюда купцы водку и вино, но вследствие запрещения правительства, эти предметы не являются открыто в обороте, а, вероятно, только тайно и в малом количестве. Чукчи страстные любители горячих напитков, особенно хлебного вина, и рады отдать за него лучшие свои товары. Для русских потребителей доставляются сюда чай, сахар, материи, платки и пр.
Кроме чукчей, собираются в Островное все соседние племена из-за 1000 и 1500 верст. Юкагиры, ламуты, тунгусы, чуванцы, коряки приезжают сюда многочисленными толпами, частью на собаках, частью на лошадях. Все эти народы привозят для обмена собственные произведения, особенно деревянные полозья для саней, которые с выгодой сбываются чукчам на меха. Различие одежд, физиономий и приемов приятно разнообразит и оживляет вид торга.
Февраля 10-го собрались русские купцы и чукотские старшины в крепость к комиссару прослушать правила, которые должны наблюдаться при торге, и с общего согласия установить таксу товарам. Последнее необходимо потому, что без того безрассудное корыстолюбие русских купцов уронило бы непременно цену русских произведений. После многих споров, наконец, обе стороны единодушно положили за два пуда табака давать 16 лисьих и 20 куньих мехов; по такому масштабу становилась цена и на прочие товары. Продавший ниже положенной цены обязан заплатить известную денежную пеню и лишается права торговать в том году на ярмарке.
Февраля 11-го, когда комиссар собрал с чукчей подати, впрочем, довольно ничтожные, за право торговли, совершались в часовне торжественное богослужение и молебствие[155] о счастливом окончании торга, а потом подняли на башне крепости флаг в знак открытия ярмарки. Тогда чукчи, вооруженные копьями и стрелами, в порядке приближаются к крепости и на косогоре располагают свои сани с товарами в виде полукружия, Русские и другие посетители помещаются на противной стороне и с нетерпением ожидают колокольного звона, означающего позволение начинать торг.
С первым ударом колокола кажется какая-то сверхъестественная сила схватывает русскую сторону и бросает старых и молодых, мужчин и женщин, шумной беспорядочной толпой в ряды чукчей. Каждый старается опередить других, спешит первый подойти к саням, чтобы захватить там лучшее и сбыть повыгоднее свои товары. Особенной ревностью и деятельностью отличаются русские. Обвешанные топорами, ножами, трубками, бисером и другими товарами, таща в одной руке тяжелую кладь с табаком, а в другой железные котлы, купцы перебегают от одних саней к другим, торгуются, клянутся, превозносят свои товары и т. д. Крик, шум и толкотня выше всякого описания.
Иной второпях оступается и падает в снег, другие спешат через него; он теряет шапку, рукавицы, но это не мешает; он тотчас вскакивает и с непокрытой головой и голыми руками, несмотря на 30° мороза, бежит далее, стараясь усиленной деятельностью вознаградить потерянное время. Странную противоположность с суетливостью русских составляют спокойствие и неподвижность чукчей. Они стоят, облокотившись на копья, у саней своих, и вовсе не отвечают на неистощимое красноречие противников[156]; если торг кажется им выгодным, то молча берут они предлагаемые предметы и отдают свои товары. Такое хладнокровие и вообще обдуманность, составляющая отличительную черту характера чукчей, дает им на торге большое преимущество перед русскими, которые второпях, забывая таксу, отдают вместо одного два фунта табаку, а взамен берут не соболя, а куницу или другой мех меньшего достоинства.
Здесь имел я случай удивляться верности, с какой чукчи, не зная вовсе весов, просто рукой отгадывают истинную тяжесть предмета, и в двух пудах замечают недостаток двух, даже одного фунта.
Торг продолжается обыкновенно три дня. Когда все товары обменены, чукчи начинают обратный путь, а русские и другие посетители ярмарки спешат в свои жилища. Местечко снова пустеет, и если через несколько дней после торга сибирская метель налетит на Островное, оно исчезает в сугробах снегов, и только торчащий флагшток крепости показывает путешественнику место, где однажды в год устраивается цветущий торговый город. Впрочем, несмотря на кратковременность срока и ничтожность податей, платимых чукчами, ярмарка эта для Сибири довольно значительна.
Обыкновенно ценность обращающихся здесь товаров равняется 200 000 руб. Через постоянные сообщения с русскими чукчи познакомились со многими новыми предметами, которые сделались уже для них необходимыми потребностями, как то: табак и железо. За позволение выменивать эти предметы у русских чукчи, несмотря на свое отвращение от всякого признака зависимости, охотно платят положенную подать, впрочем не слишком обременительную. В этом году она состояла из 30-ти лисьих мехов. Вероятно, чукчи постепенно подчинились бы некоторым постановлениям, платежу ежегодно ясака и наконец вполне покорились бы России, как другие сибирские народы, если бы здешние комиссары своим поведением и обращением умели приобретать доверенность и уважение.
К сожалению, случается противное. Боязливость и необдуманность с одной и низкое корыстолюбие с другой стороны вовлекают комиссаров в самые недостойные поступки, необходимо унижающие их в глазах чукчей, которые отличаются верным, врожденным понятием о правде.
Я воспользовался временем ярмарки, стараясь сблизиться с почетнейшими старшинами чукчей и предуведомить их о нашем намерении и цели посетить Чукотскую землю. В крепость собрались: Макамок и Леут, старшины с берегов залива Св. Лаврентия, Валетка, скитающийся с бесчисленными стадами оленей в тундрах, прилегающих к Шелагскому мысу, Эврашка, кочующий со своим племенем на берегах Чаунской губы, и многие другие. Угостив и одарив их табаком, я объявил им, что государь поручил нам осмотреть Ледовитое море с его берегами для того, чтобы найти легчайшее средство привозить чукчам на кораблях табак, железо и другие товары.
Но как при таких исследованиях легко может случиться, что мы вынуждены будем приближаться к берегам их родины и даже выходить на землю, то мы надеемся встретить дружеский прием от туземцев и обещаемся впоследствии щедро награждать за все оказываемые нам услуги. Такое обещание, кажется, несколько обидело чукчей, и один из них, именно Валетка, между прочим сказал: «Разве мы не подданные сына солнца (императора)? Он нам дал это оружие для общей пользы, а не с тем, чтобы мы употребляли его во зло, или вредили нашим друзьям». При этих словах чукча с гордостью схватился за серебряную рукоятку кортика, подаренного его отцу в царствование императрицы Екатерины II.
В заключение все присутствующие старшины дали мне слово и руки, уверяя, что они не только примут нас по-дружески, но и употребят все зависящие средства для споспешествования нашему намерению. Договор, к великому удовольствию моих гостей, был скреплен порядочной порцией хлебного вина.
Переговоры моего спутника Кокрена не были столь удачны. Выдавая себя за купца, он просил чукчей провести его до залива Св. Лаврентия для переезда оттуда в Америку, обещая им за то щедрую награду табаком и вином. Леут вызвался доставить Кокрена к Мегчименской губе в июне месяце, но требовал в награду 30 пудов табаку; Валетка, напротив того, хотел безвозмездно довести англичанина до своего кочевья на реку Веркон и оттуда отправить с родственником на Чукотский Нос или в будущем году привести обратно в Островное. Леут требовал цену слишком огромную, а бескорыстие Валетки рождало подозрение. Между тем Кокрен, познакомившись несколько с чукчами, увидел, что долгое пребывание с ними сопряжено с бесчисленными лишениями и затруднениями, не может доставить большого удовольствия, а при совершенном незнании их языка будет даже бесполезно. По этим причинам, уверившись, что данный ему от губернатора открытый лист не будет большой защитой от чукчей, Кокрен решился переменить свое намерение и возвратиться в Нижне-Колымск.
Чукчи еще очень мало известны. Немногие путешественники, посещавшие эти страны, по кратковременности сношений с жителями и по незнанию туземного языка, довольствовались только описаниями одежды, некоторых обычаев и богослужебных действий этого народа. Образ жизни, внутреннее управление и понятия чукчей еще не раскрыты, а потому нет достаточных данных для составления точной и верной идеи о характере этого замечательного племени. Находясь здесь едва несколько дней, я не имел возможности вопросами ближе познакомиться с мнениями, нравами и обычаями чукчей. Все внимание их было устремлено на предстоявшую перед ними ярмарку, а потому разговор и самые мысли более клонились к торговым делам. Сверх того, я и не смел много расспрашивать, потому что этот народ, по врожденной недоверчивости, легко мог получить подозрение: не имели ли мы злого намерения на его свободу? Впрочем, по возможности старался я собирать сведения от самих чукчей и от живущих здесь русских. Таким образом составлены следующие замечания, которые, при всей неполноте, могут служить дополнением существующих и материалом будущих точнейших описаний этого малоизвестного народа.
Из всех племен Северной Азии чукчи в наибольшей чистоте сохранили свою народность. Чувствуя собственную слабость, они миролюбиво кочуют по тундрам, скалам и утесам своей родины, пределы которой от прежних кровопролитных битв с покорителями Сибири значительно стеснились. Как и другие народы Сибири, чукчи имеют немногие потребности, легко удовлетворяемые произведениями оленьих стад, которые дают им жилища, одежду, пищу и все, что требуется для кочевой их жизни. На снежных степях своего мрачного, льдистого отечества, под легкими палатками из оленьих шкур, чукчи считают себя счастливее всех своих соседей, и на них всегда смотрят с сожалением. Легко и хладнокровно переносят они все недостатки и лишения и не завидуют другим, видя, что за необходимые удобства и удовольствия жизни надобно отказаться от своей природной независимости.
До покорения Сибири чукчи и другие племена Северо-Восточной Азии жили в беспрерывных несогласиях и вечной войне со своими соседями. Первые набеги русских значительно ослабили эти междоусобия и сблизили враждовавшие племена, а наконец, вторжение якутских воевод Павлуцкого и Шестакова в 1750 году побудило все соседние, слабейшие племена соединиться совершенно с чукчами и, выбрав военачальников, дружно противостоять общему неприятелю. Бой был неравен. После нескольких поражений чукчи, торжествовавшие всегда над слабейшими соседями, лишились высокого понятия о своей непобедимости и бежали в неприступные горы и скалы своего отечества. Победители не могли и не хотели следовать за ними в землю, не обещавшую никакого вознаграждения за понесенные труды и опасности.
Русские довольствовались покорением ближайших племен и долго не имели никаких сношений с чукчами. Наконец торговля сблизила оба народа. Сначала, не доверяя русским, чукчи многочисленными вооруженными толпами выступали только на границы своего отечества, но мало-помалу, уверившись многолетними опытами в миролюбии своих победителей, сделались доверчивее, и ныне, как мы видели, приходят со своими женами, детьми и всем имуществом в русские владения для выгодной обеим сторонам торговли. Постоянное сообщение и обращение с русскими имело выгодное влияние на чукчей и заметно смягчило их грубые нравы. Нет сомнения, что со временем, подобно юкагирам, чуванцам, корякам и другим народам, хотя и гордые своей самостоятельностью, чукчи постепенно совершенно сольются с русскими.
Многие чукчи крещены, но это не имело никакого дальнейшего влияния; они остаются крещеными язычниками, не понимая собственно духа и смысла христианского учения. Для большей части чукчей крещение составляет только спекуляцию, посредством которой они надеются получить несколько фунтов табаку, медный котел и тому подобные подарки. От того нередко случается, что иные добровольно вызываются вторично креститься и явно выражают свое негодование, когда им в том отказывают. Священник, приезжающий из Нижне-Колымска на время ярмарки в Островное, обыкновенно находит нескольких чукчей и ламутов, которые, в надежде получить подарки, согласны на крещение. При нас также один молодой чукча объявил, что он за несколько фунтов черкесского табаку желает окреститься.
В назначенный день собралось в часовню множество народа, и обряд начался. Новообращенный стоял смирно и благопристойно, но когда следовало ему окунуться три раза в купель с холодной водой, он спокойно покачал головой и представил множество причин, что такое действие вовсе не нужно. После долгих убеждений со стороны толмача, причем, вероятно, неоднократно упоминался обещанный табак, чукча наконец решился и с видимым нехотением вскочил в купель, но тотчас выскочил и, дрожа от холода, начал бегать до часовне, крича: «Давай табак! Мой табак!» Никакие убеждения не могли принудить чукчу дождаться окончания действия; он продолжал бегать и скакать по часовне, повторяя: «Нет! более не хочу, более не нужно! Давай табак!»
Этот случай может служить образчиком понятий здешних новообращенных о христианстве. Вообще крещеные чукчи исполняют только те христианские обряды, которые не сопряжены с трудом или издержками и могут принести какую-нибудь пользу. Так, например, несмотря на крещение, богатые чукчи имеют по две, по три и более жен, которых они по произволу берут, оставляют и меняют на некоторое время на других. Несмотря на то, что женщины считаются здесь рабынями, судьба их во многих отношениях лучше участи женщин других народов Сибири. Чукча никогда не разлучается со своей женой, которая легко может заслужить уважение своего мужа и нередко управляет им и всем домом.
Вообще нравы и обычаи этого народа суровы и часто свирепы. Так, например, сохранилось у них противоестественное, бесчеловечное обыкновение убивать детей, рождающихся с физическими недостатками или слишком слабыми, и стариков, которые не в состоянии переносить трудов кочевой жизни. Два года назад отец старшины Валетки, наскучив жизнью и чувствуя себя слабым, по собственному настоятельному требованию был зарезан своими ближайшими родственниками, которые при этом действии исполнили, по их мнению, священную обязанность. Этот ужасный обычай строго исполняется, поддерживаемый, вероятно, шаманами, которые вообще приобрели большую власть и сильное влияние над чукчами. Каждое племя, каждый караван имеют своих, одного или нескольких, шаманов, и их мнение требуется и исполняется во всех важных случаях.
Вот пример ужасной, неограниченной, можно сказать, власти шаманов: в 1814 году между чукчами, прибывшими в Островное, появилась заразительная болезнь, распространилась вскоре на оленей и продолжалась, несмотря на все принимаемые меры. Наконец в общем торжественном собрании все шаманы объявили, что разгневанные духи тогда только прекратят заразу, когда им принесется на жертву Кочен, один из почетнейших и богатейших старшин. Кочен был так уважаем и любим всем народом, что чукчи, забыв свое привычное повиновение шаманским изречениям, отказались исполнить их. Поветрие продолжалось: люди и олени гибли, а шаманы, несмотря на подарки, угрозы, может быть и побои[157], не соглашались переменить приговор. Тогда сам Кочен, второй Курций, собрал народ и объявил, что он убедился в непреклонности воли духов и решается для спасения своих соотечественников добровольно пожертвовать жизнью.
Даже и после того любовь к нему долго боролась с необходимостью исполнить ужасный приговор: никто не решался умертвить жертвы; наконец сын Кочена, смягченный просьбами и угрожаемый проклятием, вонзил нож в грудь отца и передал труп его шаманам.
Так сильно влияние шаманства.
Пляска и гадания шаманов делали на меня всегда продолжительное, мрачное впечатление. Дикий взор, налитые кровью глаза, сиплый голос, с трудом вырывающееся из стесненной груди дыхание, неестественные, судорожные корчи лица и всего тела, стоящие дыбом волосы, глухой звук бубнов придают картине нечто ужасное, таинственное, поражающее всякого, даже и образованного человека. Мудрено ли, что необразованные дикие дети природы видят в том мрачное действие злого духа?
Когда кочующие племена получат оседлость и наставления и пример образованных соседей будут постоянно на них действовать, тогда только может постепенно исчезнуть самосозданная вера в добрых и злых духов и шаманов, тогда только может быть с успехом введено здесь и христианство.
Но пора возвратиться к ярмарке и чукчам. Их палатки, как мы сказали, были расположены несколькими отдельными группами и представляли хотя не привлекательное, но довольно живописное зрелище. В середине каждого отделения, обыкновенно из десяти или двадцати палаток состоящего, стоит, прислонившись к дереву, большой высокий шатер старшины; вокруг помещаются дорожные сани и привязываются избранные домашние олени; остальные большими табунами пасутся на тундре и сами выгребают себе пищу из-под снега. На ветвях дерева развешаны в беспорядке луки, колчаны, одежды, разноцветные меха и домашняя посуда. Из палаток поднимаются столбы искристого дыма; иногда на снегу разложен огонь и на нем в котлах варится оленина. Между палатками снуют закутанные в меховые платья, покрытые инеем, чукчи и, несмотря на мороз в 34°, спокойно и весело суетятся. Подумаешь поневоле, что они вовсе не знают, что такое стужа!
Палатки сшиваются из мягко выделанных оленьих шкур (ровдуг) и растягиваются на нескольких шестах, соединенных верхними концами. Вверху оставляется отверстие для дыма. Под наметом помещаются: кухня, где привешивается большой железный котел, под которым раскладывается огонь, и собственно жилая комната, или полог. Последний не что иное, как большой мешок, сшитый из двойных тончайших шкур молодых оленей; он растягивается на тонких шестах в виде большого четырехугольного ящика без всякого отверстия для воздуха или света. В пологе можно только сидеть и двигаться на коленях. Входящий поднимает одну из шкур, служащих стенами полога, но столько, чтобы с трудом можно было проползти на четвереньках, а потом опускает и затыкает под меха, лежащие на полу. Для освещения и нагревания полога стоит в середине довольно большой глиняный сосуд, в котором день и ночь горит мох в китовом жиру. Этот огонь производит такой жар в пологе, что чукчи в нем при сильнейших морозах совершенно нагие. Иногда под одним наметом находятся два или три полога, из которых в каждом живут отдельные семейства или жены хозяина со своими детьми.
Леут, один из богатейших и почетнейших старшин, пригласил меня к себе, и я радовался случаю узнать внутреннюю семейную жизнь чукчей, но когда я, по наставлению и примеру гостеприимного хозяина, вполз вышеописанным образом под полог, то проклял свое любопытство. Можно себе представить, какова атмосфера, составленная из густого вонючего дыма китового жира и испарений шести нагих чукчей! Жена и семнадцатилетняя дочь хозяина приняли меня в таком пышном домашнем костюме с громким смехом, возбужденным, вероятно, моей неловкостью при входе в полог. Они указали мне место, где сесть, и спокойно продолжали вплетать бисер в свои косматые, намазанные жиром волосы.
После я узнал, что это делалось в честь моего прихода. Окончив свои занятия, хозяйка принесла в грязной деревянной чашке вареную оленину, без соли[158], и, прибавив к тому порядочную порцию полупротухлого китового жира, ласково пригласила меня закусить. Дрожь пробежала по моему телу при виде такого блюда, но я должен был, чтобы не обидеть хозяина, проглотить несколько кусков оленины. Между тем, с невероятным проворством, хозяин мой руками набивал себе рот мясом и китовым жиром, превознося ломаным русским языком необыкновенный дар своей жены приготовлять китовый жир так, что он именно получает необходимую приятную степень горечи. По возможности сократил я посещение, спеша вырваться на чистый воздух.
Запах полога оставался еще несколько дней в моих платьях, несмотря на неоднократное выколачивание и проветривание. Леут справедливо почитается одним из образованнейших и богатейших чукотских старшин, и по его житью можно получить некоторое понятие о приятностях домашней жизни остальных чукчей. Удивительно, как при такой неопрятности и зараженном воздухе жилищ народ этот остается сильным и здоровым. Вообще чукчи высокого, стройного роста; окладом лица похожи на нагорных якутов (живущих в окрестностях Якутска), но отличаются языком и одеждой. Произношение чукотского языка чрезвычайно трудно для европейца, потому что слова состоят почти исключительно из гортанных и носовых звуков. Многие звуки напоминают гогот гуся, хоркание оленя и лай собаки.
Другой старшина, Макомок, пригласил меня присутствовать на народных играх чукчей, которые производились недалеко от крепости. На льду был очищен бег; почти все посетители ярмарки собрались туда толпами. Для победителей назначались бобровый и песцовый меха и два отличных моржовых клыка. По данному знаку началась скачка, причем равно надобно было удивляться необыкновенной быстроте оленя и искусству управлять этим животным и поощрять его. Кроме выигранных наград победители заслужили всеобщее одобрение и особенную похвалу своих соотечественников, а последнее, казалось, было им всего дороже.
После того бегали взапуски – в своем роде странное, замечательное зрелище, потому что чукчи остаются при том в своей обыкновенной тяжелой, неловкой одежде, в которой мы едва могли бы двигаться. Несмотря на то они бежали по глубокому снегу так быстро и проворно, как наши нарядные скороходы в легких курточках и тонких башмаках. Особенно достойна удивления неутомимость чукчей: они пробежали пятнадцать верст. Победители также получили небольшие подарки и громкое одобрение зрителей. По окончании игр началось угощение, состоявшее из вареной оленины, разрезанной на мелкие кусочки. Замечательны спокойствие и порядок, господствовавшие в толпе, не только при играх, но и при угощении: не было ни толкотни, ни споров, и каждый вел себя тихо и благопристойно.
На другой день большое общество чукчей, мужчин и женщин, пришло ко мне на квартиру. Я предложил им чаю и леденцов, но они довольствовались леденцом, а чай им, как казалось, не нравился. Впрочем, несмотря на скудное угощение, несколько ниток разноцветного бисера развеселили моих гостей, и женщины вызвались плясать. Нельзя сказать чтобы народная пляска чукчей заключала в себе много пластики и грации, но в своем роде она необыкновенна. Представьте себе пятнадцать и более закутанных в неуклюжие, широкие меховые платья женщин, которые, столпившись в кучу, медленно передвигают ноги и сильно машут руками. Главное достоинство состоит в мимике, которой я, по незнанию, не заметил. Вместо музыки несколько чукчей пели отрывистую, довольно нескладную песню.
В заключение три отличнейшие танцовщицы вызвались проплясать любимое народное pas de trois, от которого все присутствовавшие их соотечественники были в восхищении. Мы, не посвященные в таинства чукотского вкуса, видели только три неповоротливые фигуры, схватившиеся за руки. Наблюдая лица танцовщиц, я удостоверился, однако, что они делали действительно нечеловеческие, нелепые и самые неестественные гримасы. Общее утомление положило конец балу. По совету моего толмача предложил я трем солисткам водки и табаку. Все общество было тем очень довольно, и чукчи со мной расстались в наилучшем расположении духа, неоднократно пригласив меня посетить их отчизну.
На шестой день после нашего приезда ярмарка окончилась. Чукотские старшины пришли еще раз со мной проститься и потом в шести караванах потянулись в свое отечество. То же сделали и другие посетители ярмарки. Я поехал вместе с колымскими купцами, комиссаром и священником. Островное опустело. Свежий снег изгладил следы многочисленных посетителей. Тотчас явились стаи голодных лисиц и песцов и в короткое время уничтожили все кости и остатки, валявшиеся грудами около жилищ и станов.
Марта 16-го выехали мы из Островного. Обратный путь по хорошо уезженной дороге, на отдохнувших и откормленных собаках, шел очень быстро, так что 19-го марта благополучно прибыли мы в Нижне-Колымск.
Часть вторая
Глава первая
Второе путешествие по льду. – Приготовления. – План. – Отъезд. – Медвежья охота. – Ночлег на морском льду. – Глазная болезнь. – Четырехстолбовой остров. – Рассол. – Ломка льдов. – Цепь торосов. – Торосы старого образования. – Средство сохранять курс среди торосов. – Склад провианта во льду. – Ледяной хребет. – Белые медведи. – Медвежий остров и Крестовый остров. – Возвращение в Нижне-Колымск.
Приготовления к нашей второй поездке ничем почти не отличались от приготовлений к первой, но только производились в большем объеме. Узнав собственным опытом затруднения и препятствия, какие наиболее встречаются в подобном путешествии, мы принимали для отклонения их все зависимые от нас меры. Прокладывать дорогу через высокие, плотные купы торосов, которые по мере нашего удаления в море должны были попадаться нам чаще, взяли мы несколько пешней, а для переправ через полыньи – легкую кожаную лодку. Испытав, как вредна для санных полозьев езда по морскому рассолу или по снегу, смерзшемуся остроконечными кристаллами, и предвидя, что по причине позднего времени нам часто придется ехать такой дорогой, мы запаслись китовыми ребрами, чтобы в случае надобности подвязывать их под нарты. Из инструментов, кроме прежних, я взял еще с собой инклинатор и лот с клинем.
Провиантом для нас и кормом для собак запаслись мы на 30 дней, надеясь, при удачной медвежьей охоте, и далее держаться в море.
Назначенные собственно для путешествия шесть самых прочных и длинных нарт, с надежными упряжками, находились уже с 16-го марта в Сухарном, где собаки отдыхом и хорошим кормом приготовлялись к продолжительному путешествию. Марта 22-го отправился в Сухарное мичман Матюшкин с остальными 14-ю транспортными нартами, чтобы присутствовать при нагрузке провианта и других вещей для экспедиции; 25-го числа прибыл я сам в Сухарное и нашел все готовым и в наилучшем порядке. Нарты, каждая с грузом в 30 пудов, были плотно обвернуты и обвязаны; полозья, облитые несколько раз водой, снабжены были толстыми ледяными тормозами; собаки, отдохнувшие и хорошо откормленные, видимо поправились.
В путешествии моем сопровождали меня мичман Матюшкин[159], отставной унтер-офицер Решетников и матрос Нехорошков. Кроме того колымский купец Бережной добровольно вызвался ехать с нами на двух собственных своих нартах и со своим кормом. Шестью путевыми нартами правили три казака, один русский крестьянин и два юкагира с Большого Анюя; транспортные нарты были поручены отчасти казакам, отчасти колымским жителям и юкагирам.
Марта 26-го, при легком SO ветре, безоблачном небе и 5° холода, мы отправились в путь. К вечеру достигли мы Малого Баранова Камня и остановились в той же поварне, где ночевали в прошлом году. На берегу лежало много наносного леса, и мы нагрузили им по возможности наши нарты так, что запаслись дровами дней на двадцать пять.
Согласно с данной мне инструкцией надлежало начать опись и исследование прямо от Шелагского мыса к северу, но мне казалось необходимым осмотреть предварительно море к северу от Барановых Камней. К тому побудило меня, во-первых, опасение заложить на Шелагском мысу складку провианта, необходимого для продолжения путешествия, ибо по соседству с чукчами легко мог он стать их добычей; во-вторых, то, что в первой поездке имели уже мы случай заметить, какие непреодолимые препятствия и непроходимые стены торосов ожидают путешественника на север от Шелагского мыса; в-третьих, наконец, самая дорога до мыса требовала столько времени и так могла изнурить собак, обессиленных зимними работами, что мы уже не могли бы проникнуть далеко на север. По этим соображениям решился я оставить твердую землю и прямо от Баранова Камня взять направление к северу. Марта 27-го в 11 часов утра, когда густой туман несколько рассеялся, мы поехали далее. Термометр показывал поутру 10°, а к вечеру 8 ½° холода. Наклонение магнитной стрелки равнялось 77°37 ½′. Двадцать две нарты нашего каравана, следуя одна за другой, составляли линию на полверсты длиной.
В двух верстах к северу от берега тянулась длинная цепь высоких торосов, верст на семь шириной. Высота льдин и огромные груды рыхлого снега в промежутках весьма затрудняли путь и утомляли собак. Почти в середине цепи находилась довольно широкая щель, через которую морская вода выступала на лед. Мы нашли возможность объехать ее, и после трех часов утомительной езды выбрались из лабиринта льдов. Перед нами открылась необозримая гладкая ледяная равнина. Как острова среди океана, поднимались на ней изредка отдельные, блестящей белизны льдины. Надежда на быстрое и безостановочное путешествие изгладила у нас из памяти всякое воспоминание о перенесенных трудах. Сначала мы смотрели на ровную, неподвижную поверхность с приятным чувством, какое испытывает мореходец, выбравшись в открытый океан из опасных прибрежных отмелей. Вскоре, однако, уверились мы в бесконечном различии между оживленным, беспрерывно движущимся океаном и убийственной однообразностью окружавшей нас ледяной пустыни, вид которой утомлял взор и наводил невольное уныние на человека.
В первых порывах радости о преодоленных препятствиях и трудах, которую, казалось, разделяли с нами самые собаки наши, бежавшие без всякого понуждения весьма скоро, проехали мы 11 верст в прямом направлении к северу. Здесь велел я остановиться, желая дать роздых собакам и подождать транспортных нарт, отставших в торосах. Едва расположились мы на снегу, вдруг из-за высокой льдины выскочил огромный белый медведь и хотел броситься на нас. Ужасный лай и вой сотни собак испугали зверя, и он побежал от нас. Мгновенно все вскочили и, вооруженные ружьями, копьями и стрелами, погнались за неприятелем.
Травля продолжалась три часа. Раненый тремя стрелами и двумя пулями, медведь все еще более и более свирепел и наконец, остановясь и поднявшись на задние лапы, с воем бросился на охотников. К счастью, медведь напал на казака Котельникова, который неустрашимо подпустил его к себе на пять шагов, всадил ему пулю в грудь и с удивительной силой и отвагой свалил яростного зверя копьем на лед. Подоспевшие охотники довершили победу. Убитый медведь был огромного роста; длина его от морды до корня хвоста равнялась четырем аршинам; к тому же он был очень жирен и так тяжел, что 12 здоровых собак насилу могли стащить его с места; судя по тому, в нем было до 35-ти пудов весу.
Во время охоты прибыли некоторые из транспортных нарт и привезли известие, что две нарты сильно повредились в торосах и остались там без всякой помощи. На выручку к ним тотчас я отправил три разгруженные нарты. Через два часа все наши спутники собрались, хотя промокшие и облепленные клочьями снега и льду, но без большого вреда.
Все эти происшествия заняли много времени; между тем становилось уже поздно; люди и собаки до того утомились, что решено было остаться здесь ночевать. Лагерь наш располагался следующим образом: в середине помещался наш большой урос, составляя как будто главную квартиру; около него растягивались четыре небольшие четырехугольные палатки, вроде пологов, принадлежавшие купцу Бережному и некоторым из зажиточных проводников. Кругом ставились нарты, и к ним привязывались собаки; они могли таким образом охранять весь лагерь от ночных нападений белых медведей. Чутье здешних собак достойно удивления: даже во время сна, спрятав морду в шерсть, они чувствуют приближение неприятеля и всегда общим лаем и воем пугают его, уведомляя хозяина о приближении опасности.
Погода была прекрасная. Перед сном, пользуясь сумерками, занимались мы стрельбой и метаньем в цель. Небольшая льдина представляла медведя; на ней обозначены были глаза, морда и сердце, и кто попадал в одно из этих мест, получал право участвовать в будущей медвежьей травле.
Вообще промахов было дано мало. Другая часть общества чинила между тем нарты, варила ужин, потрошила и разделяла медведя[160] и т. д. Особенное внимание наше было обращено на сбережение дров, ибо мы взяли их с собой весьма незначительное количество и в случае недостатка не могли ничем заменить. Для надзора за расходом этого необходимого для нас запаса приставлен был особый, надежный казак, и ему было поручено собирать при рубке дров все щепки и кусочки так, чтобы ничего не пропадало. В обязанность ему поставлено было также наблюдать, чтобы огни тотчас после приготовления похлебки или чая тушили, а головешки и угли сохраняли до другого дня. Вообще должно заметить, что в нашем небольшом хозяйстве ввели мы всевозможный порядок и бережливость. Провиант раздавался также одним, собственно для того назначенным казаком. Каждый кусок рыбы и остатки каши и мяса добросовестно возвращались от всех в общую кучу запасов для употребления на следующий день.
Марта 28-го поутру термометр показывал 12°, а к вечеру 10° холода. При большом количестве наших собак мы издержали на их корм столько рыбы, что отсюда одну нарту отослали в Нижне-Колымск. В 9 часов утра весь отряд наш двинулся в дальнейший поход на NW 15°, направляясь на заметные, в отдалении лежащие льдины, для сохранения прямой линии. Попутный юго-восточный ветер и гладкая поверхность льда благоприятствовали нашему путешествию. В полдень остановились мы для наблюдений[161], по которым вывели 69°58' широты. Большой Баранов Камень лежал отсюда, по компасу, на NO 73 ½°. На пути часто встречали мы следы песцов, лежавшие по одному с нами направлению. Такое обстоятельство имело выгодные для нас последствия: собаки, желая догнать зверя, добровольно бежали весьма скоро. Проехав 48 верст, выбрали мы для ночлега место, несколько покрытое снегом. Лагерь наш был опять устроен вышеописанным порядком. Обсервованная здесь широта равнялась 70°12 ½′. Большой Баранов Камень виден был на SO 56° в расстоянии 39 итальянских миль. Наклонение магнитной стрелки равнялось 78°15'.
На второй день путешествия уже почувствовали мы вредное влияние яркого отражения лучей света от блестящего льда. Все мы более или менее страдали воспалением и сильной болью в глазах. Предвидев это неудобство, запасся я черным крепом; некоторые из нас обтянули им свои очки; другие просто завесили глаза и тем избавлялись от ослепительного света, хотя предосторожность нимало не препятствовала зрению. Для облегчения боли и уменьшения воспаления употребляли мы с пользой мочение глаз вином. Некоторые из наших проводников лечились иначе: они насыпали по вечерам в глаза несколько нюхательного табаку и после мучительной ночи чувствовали наутро значительное облегчение.
Марта 29-го, при облачном небе и слабом юго-восточном ветре, термометр показывал поутру 8°, а вечером 16° холода. Мы держались вчерашнего курса на NW 15°, и в полдень, по наблюдению, находились под 70°19'25'' широты. Отъехав отсюда версты две, увидели мы в тумане на NW 39° землю. В надежде сделать новое открытие тотчас направили мы туда наш путь. Географическое положение Медвежьих островов было определено в 1769 году экспедицией трех прапорщиков геодезии – Лыскова, Пушкарева и Леонтьева. По их наблюдениям, самый восточный из островов лежит под 71°58' с. ш. Основываясь на том, мы полагали, что видимая нами земля не могла принадлежать к купе Медвежьих островов. Между тем она беспрестанно переменяла свое положение, внешний вид и величину, и то казалась возвышенной, то низменной, то совершенно исчезала так, что породила, наконец, разные сомнения и предположения относительно важности нашего открытия. Приблизившись верст на шестнадцать к предмету наших надежд, мы увидели, что то был маленький, довольно возвышенный остров, на котором поднимались три отдельных столбовидных утеса различной вышины. Один из них, превышавший другие, казался похожим на человеческую фигуру исполинского размера. В двух верстах от острова надобно было переправляться через крутую, изрытую гряду торосов. Наконец мы достигли небольшого мыса и глубокой бухты, на отлогом берегу которой лежало несколько наносного леса. Такая находка, надежда погреться около большого костра и утомление собак, пробежавших уже 46 верст, побудили нас выбрать здесь место ночлега. Два часа спустя прибыли наши последние транспортные нарты.
Пока проводники занимались устройством лагеря и приготовлением пищи, мы воспользовались исчезающим дневным светом, спеша взобраться на самый возвышенный пункт острова, отлогий холм, где стояли замеченные нами столбы. Все пространство от берега до вершины холма, около половины морской мили, было завалено большими и малыми обломками гранита и порфира, становившимися крупнее по мере приближения к столбам, около которых лежали уже огромные груды камней. Столбы состояли из горизонтальных, около пяти дюймов толщины, слоев тех же пород. На двух столбах замечены нами значительные щели и трещины, разрезывающие их сверху донизу и имеющие, по-видимому, параллельное направление на NO 60°.
Из этого можно заключить, что три ныне разделенных камня составляли некогда один большой утес; постепенно расщеливаясь и разрушаясь от силы мороза или других физических причин, он утратил наконец свой первобытный вид. Самый большой из столбов простирался, по моим измерениям, на 48 футов высоты и 91 фут в окружности близ основания. К вершине он суживался и представлял, как выше замечено, вид человеческого тела без рук и ног, в чалме или шапке, надетой на голову. Отсюда на восточной оконечности острова усмотрели мы четвертый небольшой столб такого же образования, а потому и остров получил от нас название Четырехстолбового. Вблизи от нашего лагеря нашли мы два старых деревянных полоза и несколько оленьих рогов находка наша была доказательством, что остров зимой и летом посещается оленями.
Горизонт покрывался пасмурностью; на NNW, казалось, по открытому морю носятся плавающие льдины, а по захождении солнца поднялись в той стороне густые пары темного цвета. Такое явление приписывал я испарениям снега, напитанного морской водой, или, по сибирскому названию, рассолом, а первое было, вероятно, следствие преломления лучей света, от которого туман кажется волнующимся морем и неподвижные торосы – плавающими льдинами. Возвращаясь, обошли мы западную сторону бухты и, пройдя 5 верст, спустились с крутого берега на морской лед. В низменностях показывалась красноватая болотистая земля, поросшая низкой и редкой травой, какая покрывает северные тундры Сибирского материка. Рытвины и овраги были завалены твердо замерзшим снегом: по всей дороге попадались берлоги медведей, а также мы видели следы песцов и мышей, но самых этих зверей не видали.
С приятным чувством глядели мы, наконец, на ярко пылающие костры, разложенные в нашем лагере. Около них, с суетливой деятельностью, толпились наши спутники, наслаждаясь благодетельной теплотой, столь редким удовольствием в полярных странах.
Марта 30-го поутру, при слабом юго-восточном ветре и облачном небе, термометр показывал 14°, а к вечеру, несмотря на свежий северо-восточный ветер, поднялся до 11° холода. В полдень вокруг солнца заметили мы кольцо радужного цвета.
Я решился здесь продневать, чтобы отправить две разгруженные нарты в Нижне-Колымск и наколоть для дальнейшей поездки как можно более дров. Пока Матюшкин на легкой нарте объезжал кругом и описывал остров, я взял полуденную высоту солнца, по которой определил широту нашего ночлега в 70°37'06'', а долготу в 0°41' на восток от Сухарного. По соответствующим азимутам отклонение компаса оказалось 14°6' восточное, а наклонение с переменой полюсов 79°3'.
К вечеру возвратился мичман Матюшкин, и по его описи приготовили мы карту острова. По наблюдениям и осмотру берегов оказалось, что все мысы и выдающиеся в море части острова состоят, подобно описанным выше столбам, из слоев гранита и порфира и спускаются отрубом к поверхности воды. В бухтах и углублениях берег земляной, отлогий и покрытый везде разными обломками вышеозначенных каменных пород. Самая западная оконечность острова может считаться отдельным утесом, сложенным из слоев черного шифера и беловатого кварца, в котором попадается колчедан. Этот утес облеплен бесчисленными птичьими гнездами и соединяется с островом только низменным, узким перешейком, который, вероятно, часто покрывается водой. Вообще восточная часть острова возвышеннее и скалистее западной. На северном берегу, в небольшом заливе, мичман Матюшкин заметил много наносного леса. С западного берега показывались на западе два небольших острова, но расстояние их, за густым туманом, определить было невозможно.
Главное направление острова, его величина, фигура, столбы на нем и, наконец, два другие острова, видимые на W и NW отсюда, вели к заключению, что наш Четырехстолбовый остров был не что иное, как самый восточный из Медвежьих, по описанию геодезии прапорщика Леонтьева представлявший почти ту же величину и фигуру, и также обставленный несколькими столбами. По наблюдениям Леонтьева, самый восточный из Медвежьих островов должен находиться на 1°21' севернее нашего определения, но разница нисколько не опровергает нашего заключения, потому что такую неверность в исчислении широт находим по всему берегу материка к западу от Колымы. Отсюда, как на связанные с этим берегом при наблюдениях и на Медвежьи острова, весьма естественно, перешла та же неверность.
Марта 31-го, при облачном небе и свежем северо-восточном ветре, отправились мы далее. Термометр показывал поутру 11°, а вечером, при резком ONO ветре, только 8° холода. От восточной оконечности острова направили мы наш путь по компасу на O 5°. В полдень, проехав 11 верст в этом направлении, мы находились, по наблюдению, под 70°41'45'' широты и 0°48' долготы, на восток от Сухарного.
Вся дорога, кроме первой груды торосов, не представляла нам больших препятствий и затруднений, но здесь морской лед был покрыт крупными, твердыми и остроконечными соляными кристаллами, отдиравшими войду, т. е. ледяную кору, с санных полозьев так, что нарты тащились как будто по песку. Собаки наши измучились, и мы были вынуждены для их облегчения идти почти целый день пешком. Дорога становилась хуже и труднее с каждой верстой: снег делался рыхлее и сырее, а соляной слой толще. Сильный ONO ветер нагнал наконец столь густой и сырой туман, что наши меховые платья казались обрызганными водой. Все эти явления заставляли предполагать, что недалеко от нас находится открытое море.
Положение наше становилось час от часу опаснее, тем более, что ветер покрепчал и нагнал густой туман, совершенно покрывший всю окрестность. При таких обстоятельствах могли мы подвигаться вперед только ощупью, при ежеминутной опасности заехать в полынью, а остановиться здесь не было возможности, потому что место было ровное, не представлявшее никаких возвышений, где можно было укрыться, да и снег и лед, напитанные морской солью, не доставили бы здесь для нашей пищи пресной воды. Наконец туман по направлению NO 35° начал редеть и избавил нас от мучительной неизвестности.
В расстоянии одной версты отсюда открыли мы довольно высокую кучу торосов, обещавшую нам удобное место ночлега. Под защитой ледяной гряды сажен в пять ширины и вышины решились мы переждать непогоду. Поверхность морского льда и подошвы торосов были покрыты слоем рассола около фута толщиной. Он заставил меня предполагать, что море недавно еще покрылось здесь льдом, который не может быть достаточно толст и надежен в случае сильной бури. Желая удостовериться в том, велел я прорубить лед, но, сделав углубление в 1 ½ аршина, мы не только не достигли воды, но не заметили даже никакой перемены в образовании и качестве льда.
Для пресной воды надобно было собирать снег с вершин торосов; он был совершенно чист, но снег, внизу лежавший, а также и лед, имели самый отвратительный солоноватый вкус. Ночью ветер сильно покрепчал и дул с такими порывами, что опрокинул нашу палатку и, вероятно, унес бы ее, если бы она не была прикреплена к торосам. По вычислениям, мы ночевали под 70°53 ½′ широты и 1°2' долготы от Сухарного.
Поутру 1-го апреля, при слабом северо-восточном ветре и легком тумане, термометр показывал 4° мороза. К вечеру небо прояснилось; северо-восточный ветер сильно покрепчал, а ртуть опустилась на 11° холода. В 11 часов буря утихла; туман начал рассеиваться, и мы отправились в дальнейший путь на NO 10°. В полдень найдена по наблюдению широта 70°54', счислимая долгота равнялась 1°8' к востоку от Сухарного. Проехав отсюда еще 24 версты, заметили мы на снегу песцовые следы, по направлению на NW, где небо обложено было густым синим туманом, который, по уверению наших проводников, обыкновенно поднимается из полыней. Среди гладкой ледяной равнины попадались нам высокие торосы, иногда покрытые песком и илом.
На последнем ночлеге под деревянные полозья наших нарт подвязали мы китовые ребра, потому что на них с большей легкостью скользят нарты по морскому снегу и рассолу. Хотя тем доставлено было некоторое облегчение собакам, но мы вынуждены были идти возле нарт и подвигались мы очень медленно, так что в семь часов сделали только 33 версты, и, несмотря на то, нарты с провиантом от нас отстали и потерялись из вида. Для соединения с отставшими и отдыха утомленных собак решился я остановиться на ночлег. Мы находились под 71°11 ½′ счислимой широты и 1°3 ½′ долготы на восток от Сухарного. Ночь провели мы спокойнее вчерашней, и промежуток времени между сумерками и рассветом был почти неприметен.
На другой день (2-го апреля) свежий северо-западный ветер нанес снег; термометр показывал 6° холода. Наш путь лежал на NW 10°; переезд через торосы был чрезвычайно труден. Мы сами перетаскивали нарты через большие пространства, покрытые крупными кристаллами морской соли. В 14-ти верстах от ночлега заметили мы трех тюленей, спокойно спавших на льду; собаки бросились на них, но звери скрылись. В том месте, где лежали тюлени, заметили мы во льду круглое отверстие, фута полтора в диаметре; лед был толщиной в пол-аршина, весьма хрупок и совершенно проникнут морской солью. Глубина моря равнялась 12-ти саженям (в 6 футов); дно его состояло из мягкой зеленой глины.
Полоса торосов, через которую мы пробирались, тянулась с востока на запад. В четырех верстах к северу от тюленьих продушин, в том же направлении, тянулось еще несколько рядов высоких торосов, образовавших между собой долины версты по три и четыре шириной, покрытые чистым, глубоким снегом. Проехав 34 версты в прямом направлении к северу, мы остановились на ночлег у подошвы высокого тороса: по счислению лежал он под 71°31' широты и 7°37 ½′ долготы от Сухарного.
Трудность езды по сырому снегу, проникнутому и покрытому кристаллами соли, также умеренность температуры и ослепительный свет солнца побудили меня отдыхать днем, а ехать по ночам, которые были почти совершенно светлы.
Апреля 3-го отправил я три порожние нарты в Нижне-Колымск, отпустив с ними для большей безопасности компас. Полуденное наблюдение дало нам 71°32'26'' широты. Погода была пасмурна; при легком северном ветре термометр показывал 7° холода; ночью выпал мокрый снег.
После захождения солнца отправились мы далее на NW 13°. На пути заметили много песцовых следов; они шли от WSW на ONO. Сначала собаки бежали довольно скоро по гладкому снегу, хотя и был он покрыт иногда соляными кристаллами, но, проехав 15 верст, очутились мы, так сказать, в рассольном болоте и уже никак не могли подвинуться вперед. Исследовав лежащий под соляным слоем лед, я нашел, что он был не толще пяти дюймов и так мягок, что можно было резать его ножом. Мы поспешили удалиться с такого опасного места, и проехав на SO четыре версты, встретили довольно гладкую твердым снегом покрытую долину[162]. В двух верстах отсюда снова исследовали мы лед и нашли его толщиной в пол-аршина.
Глубина моря была 12 сажен; дно его состояло из илистой зеленоватой глины. Проехав еще полторы версты, остановились мы отдыхать у небольших торосов. Толщина льда и глубина моря были прежние. Через отверстия, сделанные во льду для исследования, вода выступила на лед и разлилась на большое пространство во все стороны. Она была отвратительного солоноватого вкуса, который тотчас сообщился подмоченному ей снегу. Когда водяные частицы испаряются от действия солнечных лучей, на снегу остается толстый слой морской соли и отчасти кристаллизуется, а отчасти проникает в лед и способствует его разрушению.
Северный ветер крепчал, и, вероятно, сильно взволновал открытые места моря, потому что вода из сделанного нами отверстия более и более выступала, а лед, на котором мы находились, пришел в волнообразное движение. Вдали раздавались плески волн и треск льдов. Положение наше сделалось довольно затруднительно; даже сопровождавшие нас туземцы весьма беспокоились, и только собаки, не чувствуя опасности, им угрожавшей при разломке льда, спокойно спали.
Сегодняшний привал (4-го апреля) наш был под 71°37 ½′ широты и 1°45' долготы от Сухарного. Поутру, при свежем северном ветре и пасмурном небе, шел мокрый снег, и термометр показывал 7° холода. К вечеру ветер перешел на северо-восток; небо прояснилось; ртуть в термометре спустилась на 10°.
Когда ветер стих и атмосфера несколько очистилась, велел я опростать две самые надежные нарты, взял с собой провианта на одни сутки, лодку, весла, шесты и несколько досок и поехал прямо на север, желая освидетельствовать качество льда. Мичману Матюшкину было приказано при первой опасности удалиться сколько понадобится со всем обществом к югу и там ожидать моего возврата. На протяжении семи верст ехал я очень медленно по толстому слою рассола, а потом встретилось множество щелей и трещин, и через них надобно было переправляться по доскам. Иногда попадались небольшие кочки нагроможденного льда, но он даже от слабого прикосновения рассыпался, и место его занимали полыньи. Лед был не толще фута и очень хрупок и дыроват.
Глубина моря, на зеленом глинистом дне, равнялась 12 ⅓ саженям. Бесчисленные, по всем направлениям разбегавшиеся во льду щели, выступившая из них мутная вода, мокрый снег, смешанный с земляными и песчаными частицами, описанные выше ледяные кочки и текущие с них ручейки – все уподобляло разрушенную поверхность моря необозримому болоту. Несмотря на то мы подвинулись еще на две версты к северу, перескакивая или переправляясь на досках через небольшие щели и обходя полыньи, но вскоре, однако, полыньи так умножились и увеличились, что трудно было определить, чем покрыто море, сплошным ли растрескавшимся льдом или плавающими льдинами. Во всяком случае, каждый несколько сильный шквал мог совершенно раздробить или разогнать поддерживавшие нас глыбы и превратить место, где мы стояли, в открытое море. Лежавший на поверхности свежий снег явно доказывал, что лед был разломан только в предшествовавшую ночь северным ветром. Судьба наша зависела от дуновения ветра.
Оставив дальнейшее бесполезное исследование, поспешил я назад к моим спутникам, чтобы вместо с ними отыскать другую, более безопасную дорогу. Наша самая северная широта была 71°43', 215 верст от твердой земли, прямо от Малого Баранова Камня.
Во время отсутствия моего мичман Матюшкин делал наблюдения над наклонением магнитной стрелки, которое равнялось 79°51'. Тотчас после моего возвращения весь караван поднялся, и мы поехали на SStO.
Не продолжая еще рассказа, я должен упомянуть об удивительном искусстве проводников сохранять и помнить данный курс, несмотря ни на извилистые полосы торосов, ни на необозримые, однообразные ледяные поля. Особенно отличался между всеми мой нартовщик, казацкий сотник Татаринов. Среди самых спутанных гряд торосов, объезжая огромные горы, сворачивая то направо, то налево, – он всегда так располагал дорогой, что изгибы взаимно уничтожались, и каким-то инстинктом находил он всегда наш настоящий курс. С моей стороны, я следовал по компасу за извилинами дороги, и не помню случая, когда мне нужно было поправлять моего нартовщика. Расстояние одного места от другого считали мы прямыми линиями и поверяли обсервационными широтами. На открытом месте гораздо легче было удерживать курсы.
Для езды по прямой линии выбирали мы вдали какую-нибудь одну, отличительную от других, льдину и правили на нее, но если такой не было, то следовали застругой. Под этим именем разумеют здесь слои снега, образующиеся от постоянно дующих в одну сторону ветров. Жители сибирских тундр и снежных степей совершают большие путешествия на несколько сот верст по безлюдным, однообразным пространствам, руководствуясь для направления своего пути единственно застругами. Они знают уже по опыту, под каким углом должно пересекать большие и малые слои снега, достигая цели поездки, и никогда не ошибаются.
Часто случается, что кратковременная перемена ветра заносит прежнюю застругу или стелет на нее новую, но опытный глаз сибиряка тотчас открывает различие; осторожно сгребает он свежий снег и по углу, образованному новым и старым слоями, поверяет свою дорогу. Заструги уже были нашими путеводителями в необозримых равнинах Ледовитого моря, потому что частое употребление компаса неудобно и требует много времени. Там, где не было заструг, направляли мы путь по азимутам звезд, но во всяком случае ежечасно, а иногда и чаще, останавливались и поверяли наш курс по компасу.
В двадцати верстах от лагеря торосы увеличились и умножились. Сначала поверхность моря была только неравна и усеяна небольшими ледяными кочками, но, постепенно увеличиваясь, они образовали наконец целые ряды торосов, вышиной нередко в 80 футов. Эти огромные глыбы были зеленовато-голубого цвета и имели сильно соленый вкус. Переправа через огромные льдины затруднялась еще более грудами рыхлого снега, наполнявшего промежутки, и бесчисленным множеством остроконечных ледяных осколков. Такая совершенно отличная от предыдущих гряда состояла из так называемых зимних торосов, хотя они образуются не только зимой, но и весной и осенью, когда сильные бури разламывают морской лед, а внезапная стужа скрепляет нагроможденные одна на другую льдины.
Выбравшись из этот спутанной полосы зимних торосов, очутились мы у подошвы другой купы их еще более странного и необыкновенного образования. Ряды отчасти конических, отчасти куполовершинных льдин, разной величины[163] и формы, заключали между собой несколько круглых и продолговатых долин. Не видя нигде льдин отдельных, мы полагали, что открыли гористый остров, но ближайшее исследование льда на вершине и скатах льдин уверили нас, что мнимый остров был не что иное, как особого рода торосы, из снега и льда состоявшие. В долинах лед был серо-черноватого цвета, и имел совершенно пресный вкус, но при том был мутен и непрозрачен. Склоны холмов были покрыты убоем, и нарты скользили по нему скоро и легко.
На вершинах лед был такого же образования, как и в долинах. Проехав довольно быстро две версты, мы достигли круглой котловины сажен пять в поперечнике, защищенной со всех сторон высокими конусовершинными холмами. Здесь сделали мы привал. С вершины одного из холмов, возвышавшегося на 70 футов над поверхностью долины, где был расположен наш стан, осмотрели мы окрестность. На NO показывались синие зимние торосы, а на юг зубцы белых льдин ограничивали горизонт.
Образование этих островершинных круглых торосов, совершенно отличных от всех нами виденных, наши проводники объясняли нам следующим образом: вместе с сотворением мира, говорили они, произошел и этот лед; от чрезмерной тяжести опустился он на морское дно и образовал твердое основание неподвижным ледяным глыбам; от беспрестанных морозов, постепенно увеличиваясь, они достигли наконец поверхности моря. Холмы произошли от выброшенных сюда льдин: они были покрыты снегом и постепенно, в течение многих веков, то растаивая, то снова замерзая, получили, наконец, круглую и коническую форму. Лед, из коего составляется этот род торосов, называется здесь древним, или адамовщиной, и, по мнению туземцев, он так тверд и стар, что даже и на огне не тает. В последнем, однако, наши проводники имели случай разувериться. В другом месте изъясню я мое мнение о происхождении этого рода торосов.
Апреля 5-го при ясном небе и сильном SSO ветре, поутру было 10°, а вечером 11° холода. По полуденному наблюдению, широта места равнялась 70°30'30'', а долгота 1°55' от Сухарного. После захождения солнца продолжали мы путь на восток. В трех верстах от нашего стана ряды неправильных, весьма высоких зимних торосов загородили нам путь. Вероятно, что эта гряда, как и предшествовавшая ей, обязаны были своим существованием близости древнего льда, на который они опираются. В некотором расстоянии заметили мы особенно высокую, черноватую льдину, столь похожую на скалу, что, несмотря на возрастающие препятствия, решились достигнуть до нее и ближе ее исследовать. После трех часов утомительной работы, пробив пешнями дорогу на протяжении трехсот сажен, мы достигли, со всеми нартами, до замеченной нами горы. Она вся состояла из описанного выше древнего льда. С вершины ее открылась нам большая часть моря. На север и на восток разветвлялись и тянулись непроходимые цепи торосов, изрезанные щелями и полыньями. На юго-восток лед казался гладким, и щели и трещины встречались здесь реже.
От затруднительной езды между торосами наши провиантские нарты беспрестанно повреждались и сделались почти негодными, а также и собаки обессилели и изнурились. Предвидя частые остановки, я решился отпустить транспортные нарты в Нижне-Колымск, и здесь учредить складку провианта. Мы прорубили во льду отверстие в 2 ⅓ аршина глубины и сажени три в окружности, положили туда наши съестные припасы и для защиты их от посещения белых медведей прикрыли оставшимися у нас дровами и снегом. На шести путевых нартах оставили мы провианта только на четырнадцать дней и, закончив нашу работу, отправили шесть разгруженных нарт обратно в Нижне-Колымск. Самому понятливому из нартовщиков дал я на дорогу компас, с употреблением которого несколько ознакомился он во время нашего путешествия. Возвращавшиеся проводники, уже неоднократно отчаивавшиеся когда-либо увидеть еще раз родину свою, были чрезвычайно обрадованы, когда я им сообщил мое приказание, и с такой ревностной поспешностью сделали все необходимые приготовления, что до восхода солнца могли уже отправиться в путь. Все наше общество состояло теперь только из десяти человек на шести нартах. Вместо унтер-офицера Решетникова, предводительствовавшего возвращавшимися нартами, остался у нас купец Бережной.
Апреля 6-го поутру, при свежем юго-восточном ветре, термометр показывал только 6°, а вечером, при резком восточном ветре – 15° холода. Во всю ночь слышались треск ломающихся льдов и глухой шум, подобный отдаленным перекатам грома.
Цепь высоких зимних торосов, по направлению на SO, составляла южный предел вновь образовавшихся полыней и открытого моря, занимавших весь горизонт от севера к востоку. От этот цепи на юг тянулись другие гряды частых торосов, но лед казался неизрезанным трещинами, и полыней не было видно. Осмотрев окрестности, решились мы следовать по узкой, гладкой полосе льда, изгибавшейся около южного ската этой цепи торосов, надеясь найти здесь возможность проникнуть далее на север.
Покрытой хорошим убоем дорогой наши собаки бежали довольно скоро. Влево тянулся беспрерывный ряд торосов футов в сто вышиной, а направо лежала огромная равнина, усеянная большими и малыми кочками льда. Льдины эти редко превышали величиной кубическую сажень, и все пространство между ними было покрыто глубоким рыхлым снегом, из чего можно было заключить, что окружавшие нас торосы образовались в прошлую осень и с тех пор не подвергались ломке, ибо в противном случае лежавший на них снег не мог бы существовать. Впредь такого рода торосы буду я называть в описании моем осенними.
Ледяной хребет, стоявший влево от нас, образовался, по-видимому, очень недавно, и потому принадлежал к весенним торосам. Тщательно осмотрев ломку льдин и сравнив их с направлением, величиной и видом трещин и полыней, простиравшихся к северу от этой цепи торосов, я объяснял себе следующим образом ее происхождение: вся поверхность моря, к северу от осенних торосов лежащая, покрылась зимой гладким льдом и твердым снегом. Но весной, от ветров и волнения, лед разломался на многие отдельные, малые льдины, и они были брошены и надвинуты на осенние торосы, еще не ослабленные трещинами. Многие большие плавающие льдины попали притом под торосы, а другие были выкинуты на них, и от того вся юго-западная сторона хребта сделалась покатой, но осталась гладка и покрыта глубоким снегом, а северо-восточная, напротив, спускалась перпендикулярно с высоты слишком в 100 футов, состоя из множества весьма разнообразных, одна на другую нагроможденных льдин.
На верху хребта лежали различные большие и малые ледяные глыбы, почти вися там и держась непонятным образом. Между прочим заметили мы огромную льдину, величиной, по крайней мере, в 1000 кубических футов; прикреплялась она к кочке не более восьми кубических футов в объеме, но должно полагать, что держалась очень крепко, ибо недавние сильные бури не могли ее опрокинуть. Прилагаемый здесь рисунок даст некоторое понятие о странном образовании этого замечательного хребта. Правая сторона изображения представляет гладкую юго-западную сторону льдов, а левая – северную, состоящую из нагроможденных льдин.
На покатой юго-западной стороне заметил я горизонтальную трещину около полуаршина шириной. Это отверстие дало мне возможность ближе освидетельствовать внутреннее образование льдин. Верхний слой их был до 11 футов толщиной и состоял из нескольких параллельных пластин, каждая около ¾ аршина в толщину.
В тринадцати верстах от нашей складки провианта вынуждены мы были объезжать несколько полыней. Море было здесь 12 сажен в глубину, а дно его, как прежде, состояло из зеленоватого глинистого ила. Мы следовали на SO 60°, вдоль по скату хребта, около 29-ти верст и, не найдя выхода на север, остановились на привал в трехстах саженях от недавно взломанного льда. При довольно резком восточном ветре лед под нами беспрестанно колебался, а на северо-востоке слышали мы треск сшибавшихся ледяных громад. Полуденное наблюдение дало нам 71°15'9'' широты; счислимая долгота равнялась 2°20' от Сухарного.
Апреля 7-го поутру при ясном небе и холодном восточном ветре термометр показывал 12° холода, а вечером 17°. Мы следовали по прежнему юго-восточному направлению, вдоль вновь взломанного льда. Ледяной хребет постепенно уменьшался и делался более и более неправильным; трещины и полыньи становились чаще; глубина, в 30-ти верстах от последнего привала, была 11 сажен 5 футов. Образование дна не переменялось. Проехав в эту ночь всего 49 верст, к утру остановились мы отдыхать под 70°55'42'' широты и 3°5' счислимой долготы.
Утро 8-го апреля было ясное: при слабом северо-восточном ветре термометр показывал 6° холода. К вечеру небо с южной стороны покрылось густыми черными тучами и холод усилился до 14°. В прежнем направлении проехали мы беспрепятственно еще 10 верст, но здесь огромная щель пересекла нам путь. Она тянулась от NO к SW 30°, правой оконечностью терялась в осенних торосах, а левой сливалась с полыньями и трещинами вновь разломанного льда. Ширина ее равнялась восьми футам, и мы не нашли бы никаких средств переправиться через нее, если бы, к счастью нашему, вблизи не носилось несколько небольших льдин. Мы устроили себе из них сообщение и благополучно перебрались на другую сторону. Здесь, по сделанным наблюдениям, море имело течение на OSO при быстроте в половину узла; глубина его равнялась 12 ½ саженям.
В 22-х верстах отсюда увидели мы, к SO 2°, на горизонте Большой Баранов Камень, по нашему счислению, он должен был лежать на SW 3°, в 114 верстах. Остановившись, чтобы объяснить друг другу причины такого различия, мы приметили по направлению к западу свежий медвежий след. Две нарты были тотчас опорожнены, и я с мичманом Матюшкиным отправился по следу за медведем. Проехав 10 верст, услышали мы отдаленный, быстро приближавшийся треск. Вскоре удары сделались столь сильны и оглушительны, как будто близкие перекаты грома; лед под нами колебался и расщеливался во все стороны; во многих местах вода выступала на поверхность. Преследование медведя надобно было отложить. Мы поспешили удалиться от того опасного места и соединиться с нашими товарищами.
На возвратном пути едва не лишились одной из лучших собак; она была отпряжена для охоты и, пользуясь свободой, бежала в некотором от нас отдалении. По одному из беспрестанно встречаемых здесь оптических обманов, происходящих от преломления солнечных лучей, наши казаки приняли собаку за преследуемого медведя и схватились за ружья; к счастью, один из них вовремя еще приметил общую ошибку.
Наши оставшиеся спутники спокойно ожидали нашего возвращения. Ломка льда не доходила до этих мест, и потому решился я сделать здесь привал для отдыха утомленных собак. Мы находились под 70°46 ½′ широты и 3°22 ½′ долготы от Сухарного.
На следующий день (9-го апреля) при свежем северо-восточном ветре и 12° холода отправились мы далее, по направлению на SO 75°. Проехав пять верст, заметили на краю горизонта, к NO 40°, густую синеву; издали она весьма походила на гористый берег, но при точнейшем исследовании в трубу сходство исчезло, а через полчаса мнимая земля поднялась кверху, и горизонт прояснился.
Чем далее подвигались мы, тем чаще и больше становились торосы, щели и полыньи. Наконец непроходимые ледяные утесы окружили нас со всех сторон. Все усилия преодолеть такое новое препятствие являлись напрасными, и мы вынуждены были ехать обратно по прежней дороге на измученных собаках и поврежденных санях. Стан наш разбили мы недалеко от вчерашнего.
Апреля 10-го, по случаю праздника Пасхи, оставались мы на месте. Угощение наше отличалось только несколькими, нарочно для Пасхи сбереженными оленьими языками и двойной порцией водки. В знак торжества поддерживали мы еще целый день небольшой костер, распространявший радость во всем обществе. Расположившись около огня, провели мы весь остаток дня в бездействии, в разговорах о перенесенных нами трудах и надежде на скорое возвращение. Вероятно, не было прежде примера, чтобы при таком совершенном недостатке всего, что почитается наслаждением, удовольствием, потребностью жизни, общество людей провело целый день так весело и довольно, как провели его мы. К тому побуждал нас хотя небольшой, но ярко пылавший огонек, а главное целый день роздыха, в чем как мы, так и собаки наши весьма нуждались.
На другой день нартовщик мой почувствовал сильную боль в крестце, так что мы вынуждены были еще целый день простоять на месте. Поневоле проведенное праздно время употребили мы на поправку наших сильно поврежденных нарт. Сегодня, при умеренном северо-восточном ветре, термометр показывал от 6 до 9° холода. Вдали слышался треск ломающихся льдов. Апреля 12-го небо было пасмурно и облачно, но при слабом восточном ветре холод к вечеру усилился до 14°.
Качество и ломка окружавшего нас льда, частые и постепенно увеличивающиеся полыньи, обход которых по огромным торосам становился более и более затруднительным и часто был даже невозможным, и, наконец, крайнее утомление собак уверили меня в невозможности проникнуть далее в настоящем направлении. Потому решился я возвратиться к нашей складке провианта, о целости которого нартовщики наши уже отчаивались. Выбираясь из окружавших нас торосов, направились мы прямо на запад и вскоре достигли гладкого льда, покрытого хорошим убоем, по которому счастливо проехали 64 версты, остановившись на ночлег у подошвы уединенно стоявшей льдины сажен в шесть вышиной. Четырехстолбовой остров, по счислению лежащий от нас в 38 верстах, едва показывался на горизонте к SW 62°. По полуденному наблюдению находились мы под 70°38'45'' широты и 1°45' долготы от Сухарного.
Апреля 13-го, при ясном небе и сильном северо-восточном ветре, термометр показывал поутру 13°, а вечером 15° холода. Отсюда взяли мы курс на север и, проехав 5 верст, встретили следы наших транспортных нарт, сосланных в Нижне-Колымск от последней складки провианта. Следуя по уезженной дороге, мы перебрались через высокую цепь зимних торосов, лежавшую от NW к O. Проехав всего 50 верст, остановились мы на привал под 71°3'45'' широты и 8°00' долготы от Сухарного.
Апреля 14-го термометр показывал от 9 до 14° холода. Мы продолжали путь, встречая на каждом шагу то старые, то свежие следы белых медведей и песцов: все они шли по направлению к нашей складке провианта. Такое обстоятельство заставило всех нас опасаться, чтобы, несмотря на принятые нами предосторожности, медведи не успели, наконец, проникнуть в наш погреб и расхитить наши запасы. Желая поскорее удостовериться в деле, я поехал на трех лучших нартах вперед к северо-востоку по свежим медвежьим следам. На пути встретили мы несколько берлог, вырытых в снегу, в сажень глубиной; два довольно узких отверстия служат входом в такую пещеру, где с трудом могут поместиться два медведя.
У тюленьих продушин во льду замечал я довольно большие кучки снега с отверстием внизу. За такими снежными брустверами стерегут обыкновенно медведи тюленей, просунув в отверстие свою лапу. Едва тюлень вылезет на лед, медведь ударом лапы бросает его далее от продушины, и потом без труда овладевает беззащитным животным. Замечательно, что песцы, забывая всякий страх борьбы со столь огромным зверем, надеясь на быстроту и увертливость свою, всегда найдут средство похитить при этом случаев часть добычи из-под лап медведя. Песцы, в полном смысле этого слова, настольники медведей, а потому следы обоих животных всегда попадаются вместе.
После немалых разъездов попали мы наконец на нашу прежнюю дорогу, около того места, где ночевали 6-го апреля. Медвежьи следы терялись в непроходимых торосах; лед был тут изрезан широкими бесчисленными щелями, и потому решился я следовать по нашей прежней дороге, послав одну нарту к отставшим товарищам с тем, чтобы они соединились со мной у нашей складки провианта. Путь представлял нам гораздо более затруднений, нежели мы предполагали. Ледяная поверхность была взломана; замеченные нами за несколько дней прежде горы исчезли, а вместе с тем исчезла и наша прежняя дорога. На каждом шагу огромные полыньи и щели пересекали нам путь. При переправе через одну из трещин восемь собак из моей упряжки упали в воду, и только необыкновенная длина нарты спасла меня и собак от погибели.
После 11-часовой, крайне затруднительной и опасной езды мы достигли нашей складки провианта, который, к общей радости нашей, был невредим. В окрестности видны были многочисленные следы медведей. Вскоре все общество наше соединилось здесь, и мы поспешили вырыть изо льда наши сокровища.
Утомление собак принудило нас продневать 15-го апреля на месте. Поврежденные нарты были здесь, сколько возможно, починены, а китовые ребра, снятые на время езды по торосам, снова подвязаны. Поутру, при северном ветре, термометр показывал 11°, а вечером, при западном ветре, только 6° холода. По полуденному наблюдению, находились мы под 71°27'35'' широты.
Апреля 16-го, при легком западном ветре и 8° холода, мы отправились далее. Сильный внезапный лай собак разбудил нас ночью и уведомил о приближении медведей. Тотчас схватили мы оружие и спешили навстречу неприятелю. Недалеко от стана мы увидели двух медведей необыкновенной величины, и, казалось, они были в нерешимости: нападать ли на нас? Все мы бросились жадно на добычу, но, к несчастью, охота наша была неудачна. Впопыхах мы плохо целили и все дали промахи; собаки были также несчастливы в своих нападениях, а медведи, испуганные выстрелами, побежали в разные стороны. Казак с юкагиром погнались за одним; другие, без всякого порядка и плана, преследовали другого медведя. Напрасно старался я собрать товарищей, чтобы общими силами гнаться за одним медведем.
Раздосадованные неудачей, охотники мои не внимали моему зову и вскоре потерял я их из вида. Надеясь отыскать их, вскарабкался я с большим трудом на высокую льдину, но и отсюда увидел только купца Бережного и моего нартовщика Татаринова, первого с ружьем, а другого с копьем: они отдыхали от бесполезной беготни недалеко от тороса, на котором я находился. Внезапно из-за льдины вышел третий медведь и, увидев меня, намеревался напасть. В руках у меня было заряженное ружье, и я спокойно ожидал того мгновенья, когда зверь полезет на льдину, но, заметив Бережного и Татаринова, он переменил свое намерение и бросился на них.
От одного выстрела зависела судьба охотников; подпустив к себе медведя шагов на пятнадцать, они выстрелили; раненый зверь с ревом побежал назад в торосы, оставляя за собой кровавые следы. Около утра все наше общество снова собралось в лагерь, но юкагир и казак не возвращались, так что мы уже начали беспокоиться об их судьбе. Но через несколько часов пришли и они в стан, едва передвигая ноги от усталости. Если бы в таком виде встретились они с медведем, то, вероятно, сделались бы добычей ужасного неприятеля. Так, к общей досаде и сожалению, кончилась наша неудачная охота. Мы и собаки до того утомились, что вынуждены были оставаться целый день на месте.
Апреля 17-го поутру было пасмурно, и термометр показывал 5° холода, а к вечеру легкий восточный ветер нанес мелкий снег; мороз усилился до 7°. Около солнца образовались три круга. Мы поспешили нагрузить нарты и отправились в путь на запад. В девяти верстах отсюда пересекли мы нашу прежнюю дорогу в том месте, где находились на ней 1-го апреля. Выбравшись из торосов, выехали мы на ледяную равнину, покрытую хорошим сырым снегом, по которому нарты наши с помощью китовых ребер скользили легко и весьма быстро. Проехав таким образом 41-ю версту, остановились мы на ночлег под 71°25'53'' широты и 0°43' долготы от Сухарного. На следующий день мороз усилился. Поутру, при свежем восточном ветре и облачном небе, термометр показывал 16°, а вечером 18° холода.
Эта часть Ледовитого моря осмотрена была в 1810 году Геденштромом, а потому дальнейшее путешествие здесь казалось мне бесполезным. Находясь по счислению в меридиане Четырехстолбового острова, я решился отыскать те острова, которые мы с него видели, и взял курс на юг. Апреля 18-го проехали мы 42-е версты, несмотря на сильный ветер, затруднявший бег собак и даже неоднократно их опрокидывавший. К этому присоединилась густая метель, затемнявшая воздух до того, что в нескольких шагах не было возможности различать предметы.
Опасаясь разлучиться с товарищами, мы связали нарты наши попарно и вожатых собак задних нарт привязали к передним. Таким образом ехали мы целый день, сами не зная куда и направляясь единственно по компасу. Не найдя вблизи ни торосов, ни отдельных льдин, вынуждены мы были остановиться ночевать на открытой снежной степи, ничем не защищенной от ветра. Разбить палатку или развести огонь было невозможно, и эта ночь, без сомнения, была самая неприятная и трудная из всего нашего путешествия. При 11° холода мы были совершенно предоставлены ярости бури и вьюги, не имели огня согреться или приготовить себе чаю, утоляя жажду снегом, а голод – сухими сухарями и затхлой рыбой.
Так провели мы шесть бесконечных часов на наших узких нартах, нетерпеливо ожидая минуты, когда можно будет отправиться в путь. Но прежде того предстояла еще нам трудная и скучная работа выгребать из-под снега собак и нарты. Наконец мы поехали, направляясь далее на юг и, надобно признаться, несколько опасаясь, что не найдем Четырехстолбового острова при пасмурной погоде и продолжавшейся метели. К общей нашей радости получили мы здесь новое доказательство верности нашего счисления, ибо не более, как в пяти верстах увидели мы Четырехстолбовой остров, и взятый нами за два дня курс привел нас прямо к бухте на северном берегу его, где мы и остановились, проехав в этот день всего 52-е версты.
После перенесенных в прошедшую ночь трудов и лишений наше положение казалось нам самым роскошным. Под защитой высоких, крутых берегов палатка наша стояла спокойно и безопасно, а лежавший вблизи в довольном количестве наносный лес позволил разложить два больших костра и просушить несколько наши промерзшие шубы и платья. Жадно наслаждались мы приятным ощущением теплоты, и скоро, за горячим супом, забыли все перенесенные труды и голод. Только мысль о безуспешности наших усилий и недостижении цели путешествия помрачала общее удовольствие.
На другой день, при свежем северо-восточном ветре и 10° холода, поехали мы на NW 65°, к замеченному в этом направлении острову, где в небольшой бухте нашли также значительный запас наносного леса. Здесь неожиданно услышали мы веселое щебетанье первых предвестников весны. Трудно изобразить, какое неописано приятное впечатление произвели их немногие веселые звуки на нас, сроднившихся, так сказать, с могильной тишиной снежных пустынь.
Для скорейшего окончания описи этот купы островов разделил я нашу экспедицию на две части – мичман Матюшкин поехал к югу, а сам я к северу. Описав три острова, по направлению меридиана лежащие, к ночи соединились мы на северной оконечности среднего из них. Сильный северо-восточный ветер при 11° холода поднял густую метель и удержал нас целый день – 22-го апреля – на месте. На другое утро погода не переменялась, и я решился не теряя времени, продолжать путь. Описав крайний на запад остров, ночь провели мы на его северо-западной оконечности.
Образование берегов этой купы ясно может быть усмотрено на составленной нами карте Медвежьих островов, почему ограничиваюсь я здесь только краткими замечаниями.
Первый из Медвежьих островов, называемый Крестовым[164], самый большой и высокий из всей купы. Он заметен по двум горам, из которых южная занимает середину острова и отличается закругленной вершиной. Восточные и северные берега его по большей части круты, а местами скалисты. По южной, более покатой стороне острова течет в море маленький ручей; западный берег, совершенно отлогий, состоит из крупного песка. Только в небольшой бухте на северо-западной оконечности острова нашли мы наносный лес, состоявший, по большей части, из лиственницы и тополей, и только изредка в нем попадались сосновые бревна.
Множество берлог и нор доказывает, что остров часто посещается медведями, волками и песцами, но коренными обитателями острова, по крайней мере по числу, казались нам полевые мыши. На южном берегу видели мы несколько оленей. Место нашего ночлега на острове, означенное на карте якорем, находится, по наблюдению, под 70°52'14'' широты, а тригонометрически выведенная долгота равняется 1°21' к западу от Сухарного.
Второй остров имеет вид кургана, сложенного из множества гранитных громад и осколков разной величины. Он до двухсот сажен в длину и полтораста в ширину. На нем лежало несколько полуистлевших лиственных бревен. Эта громада камней, не показанная на карте Леонтьева, вероятно, была тогда заставлена высокими торосами, которые и ныне со всех сторон окружали ее.
Третий остров возвышен, но гор на нем нет. На южном берегу его несколько незначительных утесов; постепенно возвышаясь на запад и восток, они вдаются довольно далеко в море. В бухтах берега отлоги. На северной стороне восточного мыса находится вырытый в земле погреб, внутренние стороны которого обставлены обтесанными бревнами. Глубокий снег, наполнявший весь погреб, и краткость времени не позволили нам сделать здесь какие-либо разыскания, а недалеко оттуда, на берегу, нашли мы весьма старое весло, похожее на употребляемые юкагирами на ветках. Тут лежало также несколько оленьих рогов и человеческих костей, но черепов мы не могли, однако, найти.
На северо-восточной стороне четвертого острова возвышаются два продолговатые, в направлении на NW, параллельные между собой горы. Они соединяются возвышенной перемычкой; от восточного берега весьма удобно приехали мы через нее к бухте на северо-западной стороне острова. В местах, обнаженных ветрами от снега, грунт состоит из тонкого слоя земли и крупного песка. Впрочем, весь остров завален обломками каменной породы, из которой сложены описанные выше столбы шестого острова. Такого же образования и скалы, отвесно спускающиеся в море на северном берегу, а южный берег состоит из крутых земляных холмов, наполненных мамонтовыми костями. В бухтах лежало много наносного леса. По нашим наблюдениям, северная оконечность этого острова под 70°46'35'' широты; магнитная стрелка склонялась здесь на 14° к востоку.
Пятый остров довольно возвышен. Крутые, утесистые берега его одного образования с западными скалами шестого острова. Здесь заметил я некоторые признаки колчедана (Scliwal felkiess).
Шестой, или Четырехстолбовой остров описан выше.
На ночлеге 23 апреля один из нартовщиков уверял нас, будто «за несколько лет прежде находился он на первом из Медвежьих островов, лежащем в 30-ти верстах от устья речки Крестовой, и потому получившем название «Крестовый остров». Далее утверждал рассказчик, что остров этот невелик, совершенно круглый и нимало не похож на тот остров, где мы ночевали. В противность убеждений нартовщика, следуя карте Леонтьева, именно находились мы на Крестовом острове. Трудно было предполагать, чтобы к западу от него лежал еще остров, доселе не замеченный. Туман и беспрерывная метель препятствовали нам теперь видеть отдаленные предметы. На следующее лето штурман Козьмин, описывая берега Ледовитого моря между устьями Колымы и Индигирки, имел случай убедиться в неосновательности рассказов нартовщика: с Мало-Чукочьего мыса и возвышенных берегов близ устья Крестового ручья видел он остров, который проводники туземцы называли Крестовым.
Остров этот действительно имел вид кругловершинной горы, и по взятым тогда пеленгам оказалось, что эта гора находится не на острове, впереди Крестового лежащем, а за ним, именно на том, который мы так назвали и описали. Впрочем, для окончательного отыскания этого обстоятельства отправлял я впоследствии, зимой 1823 года, Козьмина осмотреть часть моря, лежащую между нашим путем и курсом Геденштрома в 1810 году. Выехав из Нижне-Колымска 23-го января на двух нартах, с провиантом на четырнадцать дней, 5-го февраля при 28° холода Козьмин вступил из устья реки Агафоновки на морской лед и к ночи достиг острова, того самого, который Геденштром видел летом и мы ныне описали. Здесь Козьмин переночевал.
На следующий день поехал он на север, и 9-го февраля, без больших препятствий, достиг 71°58' широты. Во время всей поездки путешественники много терпели от холода; термометр постоянно показывал 30°, а в последние дни, на возвратном пути их, мороз усилился до 32° так, что собаки изранили себе ноги на твердо замерзшем снегу. Осмотрев с острова горизонт и не открыв ничего примечательного, кроме легкой синевы на севере, Козьмин возвратился на средний из Медвежьих островов и оттуда прямым путем поехал в Нижне-Колымск, куда и прибыл 17-го февраля.
Эта поездка ясно обнаруживает неосновательность вышеприведенного рассказа нартовщиков и служит новым доказательством верности наших наблюдений как относительно Медвежьих островов вообще, так и Крестового особенно. Поэтому, возвращая ближайшему к материку первому Медвежьему острову прежнее его название Крестового, наименовал я остальные острова купы, применяясь к их расстояниям от берегов твердой земли, – вторым, третьим и т. д., так что Четырехстолбовой получил имя шестого острова.
После отступления от хронологического порядка, необходимого для окончательного описания купы Медвежьих островов, обращаюсь к нашему путешествию.
Хотя я был уверен в несправедливости показаний нартовщика, однако, желая применить все средства для выяснения истины, решился ехать к Крестовому мысу, который по карте Леонтьева лежит на SSW ½ W от острова того же имени. По мере нашего удаления от места ночлега попутный нам ONO ветер крепчал; с тем вместе поднялась густая метель. Но несмотря на то по гладкой дороге в короткое время проехали мы 44-е версты. Здесь внезапно заметили мы, что едем уже не по льду, а по твердой земле, и сначала полагали, что открыли искомый остров. Радостный крик одного из нартовщиков, нашедшего свою собственную ловушку[165], уверил нас, что мы находились уже на твердой земле.
Метель продолжалась и препятствовала различать даже ближайшие предметы, но нартовщик, здешний уроженец, узнавал каждый холм, каждую кочку и объявил нам, что мы находимся недалеко от реки Агафоновки, возле устья которой построен балаган. Несмотря на непогоду, нартовщик привел нас к балагану, где после долгого времени мы провели первую спокойную ночь под защитой четырех стен.
Совершенный недостаток в съестных припасах и приближение весны делали невозможным дальнейшее исследование льда. Я решился кратчайшей дорогой ехать в Нижне-Колымск. На возвратном пути пытались мы описать эту часть берега, но непогода и продолжавшаяся вьюга делали нашу работу безуспешной. Северо-восточный ветер беспрестанно крепчал, и густой снег затемнял атмосферу. Впрочем, такая погода нисколько не затрудняла наших проводников. По необозримой, однообразной пустыне ехали они с непонятной для нас уверенностью и счастливо достигли балагана, построенного на мысе при устье реки Большой Чукочьей в 43-х верстах от нашего последнего ночлега. Здесь мы переночевали.
На другой день (26-го апреля) переехали мы через Чукотскую гору в Якутской виске[166], около двадцати четырех верст. В 6-ти верстах отсюда, на Якутском озере, был у одного из наших проводников зарыт во льду запас рыбы; она сохранялась в углублении, покрытом сверху льдинами, засыпанными снегом и залитыми водой, но с таким искусством, что поверхность озера оставалась совершенно гладкой. Пока хозяин угощал все общество, мимо нас пробежало стадо оленей; несмотря на изнурение, собаки с лаем и визгом бросились за ними, и с большим трудом удалось нам собрать и привести в порядок наши упряжки, без которых мы были бы вынуждены окончить путешествие пешком, таща на себе нарты и поклажу.
От озера проехали мы 15 верст, по тундре, до поварни на Коньковой виске, построенной в 13-ти верстах от ее устья. Отсюда проехали еще 15 верст и переночевали в трех балаганах на Убиенной виске.
Апреля 27-го погода переменилась: снег перестал. Но вместо того поднялся резкий юго-западный ветер и холод усилился до 15°. От Убиенной шла хорошо уезженная дорога, через Чукотское озеро к ненаселенной деревне на реке Малой Чукочьей; все местечко это состоит из пятнадцати хижин и полуразвалившейся казармы. Зимой все строения стоят пустые и заносятся снегом, а летом собирается сюда несколько семейств на рыбную ловлю. Проехав всего 72 ½ версты, к ночи достигли мы Походска. Несмотря на бедность и незначительность селения, вид его произвел на нас самое приятное впечатление. Местами снег уже стаял от действия солнечных лучей, и земля, покрытая прошлогодней травой, показывалась из-под него; трубы домов дымились; за ледяными стеклами тускло мерцали огни – мы снова были среди людей. Вскоре лай собак возвестил о нашем прибытии, и из всех дверей раздались радостные приветствия.
После долгого странствования по ледяным пустыням среди беспрестанных трудов и лишений мы вступили наконец в жилую, теплую хижину, могли сбросить с себя тяжелые, промерзшие шубы, отдохнуть и согреться возле пылающего очага. Гостеприимные хозяева угощали нас всем, что только было у них лучшего, и между прочим недавно застреленными куропатками. День этот был для нас истинным праздником; мы наслаждались им, как счастливым днем жизни, и часть ночи провели в разговорах с хозяевами.
На другой день поехали мы далее и 28-го апреля благополучно достигли Нижне-Колымска, после 36-дневного отсутствия. Во все время, не переменяя собак, проехали мы около 1210-ти верст по лабиринту торосов и опасных полыней.
Глава вторая
Весна. – Недостаток съестных припасов. – Рыбная ловля для экспедиции. – Устройство судна. – Распределение летних работ экспедиции. – Жары. – Комары. – Перелетные птицы. – Отплытие на новопостроенном катере. – Рыбные ловли при деревне Походской. – Оленья охота на тундре. – Приезд в Чукотское. – Экспедиция для описи морского берега до реки Индигирки. – Затруднение при описи устьев Колымы. – Возвращение из Чукотского. – Пожар. – Приезд в Нижне-Колымск. – Поездка к средне-колымским якутам, их летние жилища и образ жизни. – Рассказ старика. – Вытечные озера. – Ранняя зима. – Возвращение в Нижне-Колымск. – Приезд Матюшкина, Кибера и Козьмина.
Наступила весна, и с ней появились обыкновенные в конце каждой зимы недостатки съестных припасов и болезни. Ежегодные горькие опыты не могут истребить между жителями здешних стран вкоренившейся в них беспечности. Они разделяют свои припасы так, чтобы их было достаточно от конца настоящего лета до начала будущего, а потому позднее наступление летнего времени года всегда влечет здесь за собой голод и недостатки. Так случилось и ныне. Когда Колыма освободилась ото льда, все жители местечка поспешили на летовья к берегам рек, более других изобильным рыбой и посещаемым перелетными птицами.
В прошлом году уверился я, что здешние жители не в состоянии удовлетворять всем потребностям экспедиции, и потому решился собственными средствами заготовить нужное количество съестных припасов для нас и для корма наших собак. По последнему зимнему пути на все изобильные рыбой реки послал я работников с сетями и неводами. Главным сборным местом и центром нашего рыбного лова назначена река Малая Чукочья, всего менее посещаемая здешними промышленниками. Туда отправилось большое число работников под надзором сотника Татаринова.
Кроме того, нынешним летом предположено было исполнить следующие работы: 1) одному отделению, на лошадях, описать берега Ледовитого моря между устьями рек Малой Чукочьей и Индигирки; 2) другому, на лодке, описать устье Колымы; 3) у Большой Баранихи построить жилую избу и чулан для зимней экспедиции и, наконец 4) доктор Кибер, оправившись от болезни, хотел посетить берега рек Большого и Малого Анюев.
Странным покажется, что мы решились опись берегов Ледовитого моря производить на лошадях, но олени хотя самые обыкновенные домашние животные тунгусов, так слабы, что летом не могут выдерживать больших переездов, а потому и неспособны для подобного путешествия. С другой стороны, мели, на многие версты окружающие берег, препятствуют описывать его на лодке, не говоря уже о том, что малое судно беспрестанно подвергается опасности разбиться или быть раздавленным огромными льдинами, целый год в этих краях носящимися. Таким образом, ближайшее соображение местных обстоятельств заставило нас предпринять путешествие на лошадях, которых, а равно и проводников, подрядились нам доставить средне-колымские якуты.
Опись морского берега предоставил я мичману Матюшкину, а сам хотел на лодке осмотреть устье Колымы. С знакомцем нашим, купцом Бережным, отправлявшимся на лошадях в восточные тундры на промысел мамонтовых костей[167], послал я унтер-офицера Решетникова и двух плотников, поручив им выстроить при устье Большой Баранихи хорошую поварню с чуланом и сенями.
Между тем лодка, которую начал строить Козьмин во время нашей второй поездки по льду, была почти готова. Ему удалось отрыть из-под снега достаточное число кокор для шпангоутов, устроить большую стоячую пилу, научить работников действовать ею и наконец, несмотря на недостаток пособий и готовых материалов, к концу мая построить лодку. Точность в отделке всех частей свидетельствовала как об искусстве и терпении мастера, так и о понятливости работников.
Мая 25-го взломало на реке лед, а на следующую ночь шел первый дождь и оживил растения. На берегах и скатах появилась трава, и кустарники покрылись почками и листьями. Теплота воздуха заметно усилилась: термометр показывал от 10 до 16°; прозябаемые, видимо, распускались и росли. После долгой, утомительной зимы вид внезапно, так сказать, оживающей природы представлял особенную прелесть. В селении явилась необыкновенная деятельность, все спешили воспользоваться и вполне насладиться кратким благоприятным временем года. Но недолго была на то возможность: с 4-го июня показалось такое бесчисленное множество комаров, что мы снова удалились в наши тесные избы.
Перед окнами и дверями беспрерывно горели дымокуры и костры, и мы лучше решались сидеть в комнатах в дымной атмосфере, нежели дышать свежим воздухом и подвергаться укусам бесчисленных насекомых. Мы радовались, когда суровый северный ветер охлаждал температуру. Июня 9-го термометр почти внезапно упал с 12° на 2 ½° и хоть на некоторое время прогнал жадных кровопийц. Мы спешили из острога и с ружьями за плечами бродили по целым дням в окрестности, среди кустарников и болот. Обычно поздно вечером возвращались мы домой с богатой добычей диких уток и гусей. Первые перелетные птицы появились здесь 29-го апреля и с тех пор в бесчисленных стаях беспрестанно тянулись с юга на север. На скатах речных берегов, где они спускались на землю, толпами сторожили их здешние охотники.
Июня 11-го разлившаяся река вступила в берега свои. Мы спустили на воду наш новопостроенный катер и дали ему имя «Колыма». По килю был он 14 футов и конструкцией походил на грузовой баркас. Паруса сшили мы из найденных в здешних магазинах парусов экспедиции капитана Биллингса. Якорь сковали мы сами. Кроме того, для переправы через неглубокие места построили мы еще род юкагирской ветки, но только в большем размере, поднимавшей трех человек.
Все приготовления к нашим экспедициям были кончены. Якуты обязались доставить потребное число лошадей и проводников в Малое Чукотское, откуда предполагалось начать опись морского берега. Шлюпка была нагружена и готова к отплытию. Мичман Матюшкин и штурман Козьмин должны были начать свои работы от реки Чукочьей, а доктор Кибер желал нас проводить до ближайшей деревни, и потому 17-го июня, под вечер, отправились мы все вместе на шлюпке, при свежем NNO-м ветре, вниз по Колыме[168], которая против острога шириной на три версты. Ветер постепенно усилился так, что с трудом лавировкой подвигались мы вперед и в пяти милях от Нижне-Колымска вынуждены были причалить к восточному берегу реки, недалеко от устья ручья Татариновки.
Когда приближались мы к берегу, собака наша выскочила из лодки в воду, запуталась головой в висевших веревках и, вероятно, задушилась бы, если бы Матюшкин не отрезал веревку. Торопясь спасти жизнь нашему верному товарищу, Матюшкин вместе с веревкой отрубил себе часть большого пальца с ногтем. Рана была сильна и от небрежности могла сделаться опасной, а потому, по требованию доктора Кибера, я отправил с ним раненого обратно в Колымск для излечения. Проводники приняли такое происшествие за несчастное предзнаменование, а нас заставило оно переменить план работ. Штурман Козьмин должен был один предпринять опись берега Ледовитого моря, и доктор Кибер отложил свою поездку на Анюй.
Отправив больного, мы продолжали путь вниз по реке и 26-го июня прибыли к устью Малой Чукочьей. В деревнях Черноусове и Походске получили мы благоприятные известия, что рыбная ловля идет удачно. Все дома были обстроены вешалами из шестов для просушивания рыбы. Существование большой части здешних жителей зависит единственно от удачи летних промыслов, а потому употребляют они все усилия обеспечить себя ими. Обыкновенно целая деревня или общество из нескольких лиц устраивают для лова поперек реки плетень с небольшим отверстием в середине, а против него ставятся корзины и невода всех участников попеременно, на 24 часа на долю каждого. Корзины (мережи) в течение такого времени несколько раз осматриваются, и добыча разделяется по равным частям между участниками.
Подобная ловля чрезвычайно несложная и так легка, что исполняется обычно женщинами и детьми; мужчины, устроив плетень и приготовив все нужное, спешат на охоту, – промысел не менее необходимый для пропитания. Одни идут на карбасах[169] в изобильные дичью места и обыкновенно возвращаются с богатым грузом гусей и уток, которых отчасти стреляют, отчасти бьют палками. Другие на лошадях отправляются в тундры за оленями. Охотники выезжают вдвоем, и, кроме хорошо обученных собак, каждый привязывает к своей лошади ветку.
Главное искусство ловца состоит в том, что надобно заставить оленя броситься в воду и плыть на другой берег. Тогда охотники на своих ветках легко догоняют медленно плывущее животное и убивают его поколюгами. Иногда охотники удаляются от своих жилищ на несколько дней езды и не всегда бывают в состоянии привезти домой убитого оленя; в таком случае зарывают его в землю, которая в известной глубине никогда не оттаивает. Там оставляют добычу до первой санной дороги; нередко, однако, волки предупреждают хозяина, и вместо оленя находит он одни кости его.
Недалеко от деревни Чукочьей, совсем неожиданно, встретили мы целое стадо оленей: избавляясь от жары и комаров, олени стояли по горло в воде. Ветвистые рога их издали походили на густой кустарник. Провожавшие нас юкагиры тотчас бросились в ветку и погнались за оленями, но, не имея необходимого для охоты оружия, они закололи только двух ланей. Мы из шлюпки подстрелили большого оленя; остальные выплыли на берег и скрылись в тундре.
В Малом Чукочьем, к досаде нашей, не нашли мы ни якута, ни заказанных лошадей, но зато были обрадованы известием, что рыбная ловля идет очень удачно и обещает богатую добычу. Все вешала были наполнены просыхавшей рыбой, и тотчас принялись мы за постройку новых. Большая часть наловленной рыбы была из рода сельдей и чиров.
Наконец, 1-го июля приехал якут с пятью лошадьми и сказал нам, что более такого количества собрать было невозможно. Из пяти лошадей только две были столь сильны, что могли везти палатку, припасы, инструменты и пр., а остальные были так слабы, что едва годились для верховой езды. По многочисленным затруднениям и опасностям предстоявшего путешествия через безлюдные пустыни, перерезанные выступающими из берегов реками, не мог я решиться отправить столь малый отряд, если бы не вполне был уверен в опытности и усердии штурмана Казьмина. Получив от меня инструкцию, отправился он 2-го июля в путь в сопровождении якута и молодого казака. Для переправы через реки привязали проводники к лошадям своим ветки.
Люди, посланные на карбасе вниз по Чукочьему протоку для стрелянья гусей и лебедей, возвратились с печальным известием, что проток покрыт еще твердым льдом. Такое обстоятельство заставило меня оставаться здесь в ожидании перемены ветра, который постоянно дул от N или NW и, следовательно, напирал в реку морской лед. Уверившись в невозможности проникнуть через устье на лодке и не желая терять здесь времени без всякой пользы, решился я оставить пустынную страну, где на необозримом пространстве не только нет деревьев и кустарников, но даже и зеленая трава изредка нарушает утомительное однообразие. Во все время моего здесь пребывания резкий северный ветер наносил холод, так что земля в половине июля месяца часто покрывалась на несколько дней снегом.
На шлюпках отправился я вверх по реке, занимаясь на пути определением и осмотром самых приметных пунктов. При мне были только два человека; матроса оставил я в Чукочьем для охоты, а остальных распустил по домам. Июля 18-го причалили мы к берегу недалеко от устья речки Крутой, в параллели Сухарной Сопки, положение которой хотел я определить наблюдением. Здесь, среди ивового кустарника, разбили мы палатки и для защиты от комаров развели на подветренной стороне дымный костер.
Казалось, что в это путешествие должен я был испытать всякого рода неудачи. Разные препятствия и неблагоприятные обстоятельства отняли у нас много времени, а здесь едва было не лишился я плодов работы целого года. Чистую воду для питья и похлебки должно было брать с середины реки. Мы отправились за ней, но, надеясь на безветрие, не почли необходимым при отъезде потушить костер. Едва лодка удалилась от берега, внезапный порыв ветра бросил пламя костра на палатку, и, прежде чем мы прибежали туда, она и все наши вещи уже обнялись пламенем. Потеря была чувствительна, но могла стать невознаградимой, если бы мне не удалось спасти от огня обитый кожей ящик, где хранились все наши журналы, описи, карты и инструменты. К счастью, огонь не коснулся еще их, и все было цело.
Столь неприятное происшествие, лишив нас всех дорожных потребностей, заставило поспешить возвращением в Нижне-Колымск. Июля 20-го прибыл я туда и застал еще Матюшкина и Кибера, приготовлявшихся к путешествию на берега Анюя. Доктор советовал мне, для облегчения ревматической боли, провести остальную часть лета в Средне-Колымске, говоря, что не столь суровый климат и легкая пища будут мне гораздо полезнее всех лекарств. Июля 25-го отправились мы из Нижне-Колымска. На шлюпке, при попутном ветре, поплыл я вверх по реке.
По мере удаления от острога и низменности, подверженной суровому влиянию Ледовитого моря, страна оживляется и постепенно теряет однообразие пустыни. Здесь обитают трудолюбивые средне-колымские якуты. В самом северном селении этого народа, Низовом Олбуте, в 150-ти верстах от Средне-Колымска, оставил я 2-го августа лодку и верхом поехал во внутренность страны. После унылых ледяных пустынь, среди которых провел я столько времени, раем показались мне здешние поля с их тучными пастбищами, многочисленными стадами и лиственными и ивовыми рощами. Все дышало здесь жизнью.
Особенно роскошны были прозябения в так называемых олбутах, или высохших (по-здешнему – вытечных) озерах, которые, сколько известно, только в северной Сибири так часто встречаются. Олбуты суть не что иное, как равнины, при весенних разливах рек покрывающиеся водой и образующие множество больших и малых озер, по большей части весьма изобильных рыбой. Зимой иногда от сильных морозов в земле происходят щели и трещины, и нередко тянутся они от подобного озера до ближайшей реки, куда истекает вся озерная вода.
Течение начинается обыкновенно зимой и бывает столь быстро, что не перестает и в самые сильные морозы. Дно подобного озера, утучненное илом, прорастает вскоре потом густой, сочной травой, и якуты поспешают поселиться возле него со своими стадами. Оттого наслеги, т. е. селения, где живут отдельные роды якутов с своими начальниками, называются олбутами[170]. Летние жилища этого народа, деятельного и веселого, их домашняя патриархальная жизнь, цветущие окрестности с бесчисленными стадами представляли для меня особенную прелесть. Летовье Сыгли-Этарг, где жил богатый якут со всеми своими домочадцами, стадами рогатого скота и конскими табунами, особенно мне понравилось.
Главный урос окружали меньшие палатки родственников начальника; все было обнесено заколом, куда на ночь загоняли стада. Здесь все показывало изобилие и напоминало патриархальное согласие и чистоту нравов. Радушный прием, теплый воздух долин, защищенных холмами и рощами от сурового влияния ветров, изобилие свежей легкой пищи и, наконец, совершенное спокойствие духа, в отдалении от всех забот, побудили меня провести здесь остаток лета и собрать силы для перенесения новых трудов предстоящей зимы.
Здесь встретил я 82-летнего якута, крестника лейтенанта Лаптева, в 1739 году объезжавшего берега Колымы. Старик был здоров и бодр, сам исправлял еще все домашние работы, ездил верхом и загонял свои стада и, кроме того, был он страстный охотник до чая и пунша. Жена его была из русских, и потому не только хорошо говорил он, но читал и писал по-русски, так что с ним провел я много приятных и занимательных часов. Он жаловался на невежество своих земляков и полагал, что предки их были гораздо образованнее. По его мнению, якуты утратили искусство писания, а вместе с тем и средства к дальнейшему образованию своему при разлучении от единоплеменных им татарских орд.
Также утверждал он, что якуты обитали некогда в странах, далеко отсюда на юг лежащих, и доказывал свое мнение тем, что в древних народных песнях и преданиях упоминается о золоте и драгоценных камнях, о львах, тиграх и других предметах, совершенно не известных нынешним якутам, жителям полярных стран. Подробностей о прежнем состоянии и древней отчизне своего народа старик не знал оттого, что они сохранялись только в преданиях, которые исчезли вместе с шаманством при введении христианской религии. Напротив того, он много и основательно рассказывал о настоящем своих земляков, беспрестанно усиливающейся страсти их к тяжбам, и гибельном пристрастии к крепким напиткам (сам он, впрочем, страстно любил их), чему приписывал и бессилие и недолговечность нынешнего поколения якутов, из которых никто не достигает и ста лет. Жаловался он также на дурной климат, частые неурожаи сена и многочисленность волков, нередко истребляющих целые стада.
О древнем состоянии здешней страны узнал я из рассказов старика и других туземцев только следующее:
Якуты, живущие на берегах Колымы, не суть первобытные обитатели этих стран. Прежде жили здесь четыре народа: омоки, шелаги, тунгусы и юкагиры. Омоки, оседлые рыбаки, и шелаги, кочевавшие со стадами оленей, погибли частью в битвах с пришельцами, частью от заразительных болезней, так что от этих двух народов сохранились только одни названия. Юкагиры также ныне малочисленнее и слабее прежнего. В древности кочевали они со своими оленями, но большая часть их от поветрий и других бедствий лишилась стад и ныне живет в бедности, питаясь рыбой по берегам рек. Немногие, сохранившие оленей, удалились с ними на прибрежные тундры Ледовитого моря.
Одни только якуты сделались многочисленнее; своим трудолюбием и терпением водворили они скотоводство и коневодство в стране, по качествам климата и почвы казавшейся к тому совершенно неспособной. Якуты, можно сказать, проложили путь в эти дикие пустыни смелым последователям Ермака, которые ввели здесь христианскую религию и избавили многочисленный и суеверный народ от варварских обычаев шаманства[171].
Якуты все христиане, и средне-колымский священник ежегодно объезжает все окрестные селения для совершения священнодействий. Особенной ревностью в истреблении шаманства отличался здесь протопоп Слепцов. Он жил здесь около двадцати лет, неутомимо преследовал языческие обычаи, бесстрашно открывал, жег и уничтожал идолов и их алтари, так что ныне не осталось почти никаких памятников древнего язычества. Впрочем, шаманы доныне являются между якутами, хотя и тайно, и, несмотря на христианство, имеют довольно много приверженцев. К их помощи прибегают главным образом для открытия пропавшей вещи и также для лечения домашних животных, а нередко и людей.
Не знаю, часто ли удаются шаманские средства, но наверное можно сказать, что шаманы долго еще сохранят здесь между народом довольно значительное, так сказать, полицейское и медицинское влияние, тем более, что в этом отношении не только их единоплеменники, но и многие русские охотно ищут их помощи.
Здешние якуты составляют одно племя с живущими в окрестностях Якутска. Язык, жилища, одежда у них одни и те же и одинаковый образ жизни. Главное занятие их – скотоводство, а рыбная ловля и охота суть занятия побочные. Только по окончании сенокоса занимаются они рыболовством и только зимой, обыкновенно на лошадях верхом, углубляются в лес за лисицами или соболями. Иногда удается им убить оленя или медведя. Оружие их составляют лук со стрелами и длинный широкий нож, называемый пальма.
Здешние лошади должны сами себе доставать корм, выгребая копытами траву или мох из-под снега, а потому якуты никогда не косят сена в окрестностях своих зимних юрт. Но с наступлением весны немедленно переходят они на другие поля, изобильные травой, и делают там большие запасы сена для своих стад рогатого скота. Лошадям дают его только за несколько дней до поездки, и потому всю зиму они очень худы и бессильны. Во время сенокоса якуты питаются обыкновенно одним кумысом и выпивают его иногда по целому ведру. Впрочем, несмотря на такую пищу, они не только не хворают, но даже здоровеют.
Благосостояние якутов и даже существование их основывается на стадах рогатого и конного скота, а также зависит от большего или меньшего запаса сена, собранного для них в краткое лето. Деятельность и усилия якутов во время сенокоса превосходят всякое описание. Внезапная и ранняя зима ведет здесь за собой всегда самые гибельные последствия, чему я сам был свидетелем. Августа 22-го холодный, резкий NW ветер нагнал сильный снег, которым покрыло несобранное в копны сено и внезапно превратило лето в зиму.
Несчастные жители лишились большей части запасов, приобретенных тягостными трудами. К тому присоединилась еще сильная стужа: озера замерзли, из лесов вышло множество волков и в один месяц задушили они до восьмидесяти коров. К дополнению бедствия Колыма от сильных дождей выступила из берегов, и рыбная ловля была неудачна. Всеобщее уныние заступило тогда место беззаботной веселости. Все боязливо ожидали зимы и, уверенные в недостатке корма, заранее уже оплакивали необходимость уменьшить число своих стад.
Раннее наступление зимы заставило меня подумать о возможном пути. Августа 31-го отправился я водой, и провел первую ночь в русской деревне на реке Тимкине (в сорока верстах от Нижне-Колымска). На другое утро (1-го сентября) вся река была покрыта льдом, так что с трудом достигли мы на лодке Колымы, по ширине своей и сильному волнению еще свободной от льда. В тот же день прибыли мы в Нижне-Колымск.
Здесь нашел я унтер-офицера Решетникова, и он донес мне, что выстроил при устье Большой Баранихи стан. Во время работы часто подвергался он нападениям белых медведей и заметил, что в окрестностях стана во множестве линяли гуси и лебеди, а море изобиловало гольцами.
Вскоре после того возвратился матрос из Малого Чукочья с известием, что 21-го августа Чукотский проток покрылся твердым льдом. Сильные бури и вьюги не благоприятствовали птичьей охоте, но несмотря на то удалось ему настрелять довольно гусей и лебедей. Наша рыбная ловля была также очень удачна.
Между тем зима быстро приближалась. Сентября 6-го показались на Колыме большие льдины, а 8-го река стала. Все время шел сильный снег и засыпал безлюдное местечко, обитатели которого не успели еще возвратиться с летних промыслов. В начале лета, как выше было сказано, все жители отправляются на рыбную ловлю, и в Колымском остроге обыкновенно остается только один старый казак для караула в канцелярском доме. На этот год уединение инвалида разделяла старуха, слишком слабая для летних работ, и они прорыли и протоптали в глубоком снегу тропинку от острога к реке. Таким образом, все народонаселение местечка состояло кроме старой четы из меня и еще трех служителей экспедиции.
Один за другим возвращались с летних промыслов жители и с трудом выгребали свои жилища из-под снега, наполнившего даже комнаты, потому что ледяные стекла летом растаяли и ставни не могли удерживать снега, наносимого сильным ветром и вихрем. Известия, привезенные жителями, не были радостны: оленья охота юкагиров не удалась; рыбы наловлено было мало, и также несчастливы были и окрестные жители. Все предсказывало недостатки и голод.
Среди всеобщих забот был я на некоторое время развлечен почтой из Якутска. Давно ожиданные письма перенесли меня в отдаленный круг родственников и друзей и доставили несказанное наслаждение, хотя оно несколько нарушалось мыслью, что шесть месяцев пути отделяют меня от всего близкого сердцу.
Сентября 29-го возвратились с Анюя Матюшкин и Кибер, а через неделю обрадовал нас приездом Козьмин, счастливо окончивший опись берега Ледовитого моря. Таким образом опять соединились мы и, занимаясь днем приведением в порядок журналов, карт и описей, сходились по вечерам возле пылающего камина и проводили время в рассказах о наших путешествиях и наблюдениях. Содержащие в себе много важного и любопытного замечания Матюшкина составляют предмет следующей главы.
Глава третья
Отчет Матюшкина о путешествии к Большому и Малому Анюям. – Отъезд из Нижне Колымска. – Мамонтовые кости. – Плотбище. – Первобытные жители страны. – Нынешнее народонаселение. – Переходы оленей и охота. – Дальнейшее путешествие. – Скала Обром. – Общие замечания о Малом Анюе. Путешествие верхом по берегам Большого Анюя. – Река Камешкова. – Охота за пушными зверями. – Ловушки. – Местечки Сладкое и Лабазное. – Несчастная оленья охота. – Голод. – Возвратный путь водою. – Урочище Долгое. – Рекостав. – Дальнейший путь на нартах. – Прибытие в Нижне-Колымск. – Общие замечания о племенах, живущих на берегах Анюя.
Июля 20-го 1821 года отправился я с доктором Кибером, казаком и двумя проводниками при свежем NNW ветре на нашей лодке к устью Большого Анюя, несколькими рукавами впадающего в Колыму против Нижне-Колымского острога. Вскоре после нас прибыл сюда и карбас, назначенный для нашей дальнейшей поездки. Нагрузив его всеми необходимыми потребностями, мы поплыли на веслах по Большому Анюю, при сильном северном ветре почти не имеющему никакого течения. Ночью достигли мы летовьев колымских жителей, занимающихся здесь, при устьях двух небольших ручьев, рыбной ловлей. С весенней водой рыба поднимается против течения рек к верховьям и с озера, а летом во множестве возвращается в море. Обыкновенно для ловли, часто весьма изобильной, устраивают в реках заколы.
Окончательные приготовления к путешествию и наем гребцов задержали нас здесь несколько времени, так что только 23-го июля могли мы отправиться далее. В десяти верстах отсюда впадает речка Баюкова, текущая с юга из высоких гор, синеющихся на горизонте. Далее течет еще речка, соединяющая Большой с Малым, или Сухим, Анюем. Мы проплыли по ней двадцать верст, следуя по ее своенравным, крутым изгибам, и остановились ночевать на низменном песчаном острове, где были в безопасности от посещения медведей, во множестве показывавшихся на берегах реки. В следующие два дня (24-го и 25-го), при свежем попутном ветре, лодка подвигалась довольно быстро, но беспрерывный сильный дождь промочил нас до костей.
Наконец мы достигли полуразвалившегося балагана Кильдена, построенного на небольшом возвышении у левого берега реки купцами, проезжающими здесь в Островное. Тут можно было укрыться от ливня, обсушить платья и обогреться. Мы остались на месте целый день. Проводники исправляли карбас и приделали к нему шест для бечевы, необходимый здесь по причине быстрого течения. Между тем я писал свой путевой журнал и вносил в него сделанные наблюдения. Трудность и невозможность обозначения всех изгибов реки, по которым мы должны были следовать, и расстояний одного места от другого вынудили меня довольствоваться наблюдениями широт и пеленгов для определения положения замечательнейших пунктов.
Виденные нами берега Анюя однообразны и пустынны, как их окрестности, с тем только различием, что вместо болот, поросших стелющимся тальником, попадаются здесь местами хорошие луга. Правый берег выше левого и обставлен крутыми, нависшими, песчаными холмами, сажен по 30-ти вышиной. Только от морозов удерживают они свой возвышенный вид, ибо слабые лучи солнца не могут растопить вечного льда, служащего главным основанием холмов. Едва тонкий верхний слой их растает летом, снизу подмываются они рекой и поэтому иногда окалываются от них большие глыбы мерзлой земли, и тогда являются наружу более или менее сохранившиеся кости разных животных.
Не имея смелости ни разбирать существующие предположения о том, каким образом очутились здесь эти остатки допотопных животных, ни моим мнением увеличивать число гипотез, необходимым считаю, однако, обратить внимание естествоиспытателей на два довольно замечательных обстоятельства. Первое – отчего клыки, рога и остовы, принадлежащие, вероятно, различным породам животных, но известные здесь под общим именем мамонтовых костей, попадаются не в одинаковом количестве по всей поверхности Сибири, а лежат огромными слоями или пластинами, которые становятся чаще и изобильнее по мере приближения к северу?
Второе: отчего клыки, или рога, попадаются всегда в несоразмерном количестве с другими костями? Нередко находят вместе десять больших рогов, следовательно, от пяти животных, а возле них лежащие кости бывают притом недостаточны для составления даже и одного скелета. Всего более мамонтовых костей находят на Ляховских островах и Новой Сибири[172], откуда вывозят их ежегодно по несколько сот пудов; на твердой земле встречаются они менее, а в южных частях Сибири находятся чрезвычайно редко. Замечено еще, что лучше сохранившиеся и огромнейшие клыки попадаются на севере, где, по уверению промышленников, находят иногда клыки весом по 12 пудов, тогда как здесь вес клыка редко бывает более 5-ти пудов.
Несмотря на огромное количество мамонтовых костей, ежегодно из Сибири вывозимых, уменьшения их не заметно, и в 1821 году один якутский мещанин вывез из Новой Сибири клыков до пятисот пудов лучшего качества. Июля 26-го отправились мы далее. Река с каждой верстой становилась быстрее. Течением своим образует она бесчисленные короткие излучины и цепи мелких островов. Русло и берега ее усеяны остроконечными камнями и утесами. Несмотря на искусство гребцов, течение бросило нас на камень с такой силой, что дно лодки проломилось и она получила течь.
Впрочем, такое происшествие нимало не затруднило сибирских мореходцев – они набежали на первый песчаный остров, разгрузили, перевернули лодку вверх дном, заделали на скорую руку отверстие и поплыли далее. Кроме потери двух часов времени остановка не причинила нам никакого вреда. Берега реки далее становятся скалистее и доказывают постепенный переход к каменистому образованию; вместо мелкого красноватого песка лежат дресва и мелкие камни, а возле Молотовской излучины заметили мы первые слои шифера, проросшего кварцевыми жилами.
Прозябение здесь также многообразнее и изобильнее: в долинах растут душица, богородская трава и другие, а местами показывается сибирский кедр, впрочем редко выше трех и четырех футов, и всегда с опущенными вниз ветвями. Весьма медленно плыли мы против быстрого течения (при всех усилиях делая не более двух узлов, т. е. около четырех верст в час), так что только на третий день достигли Плотбища – урочища, где осенью олени обыкновенно переправляются через реку. Они еще не проходили. Сюда собралось между тем множество юкагиров из окрестных селений, уже терпевших голод, а также приплыли на ветках русские из Нижне-Колымска, и все с боязненным нетерпением ожидали прихода оленей. От большего или меньшего изобилия промысла зависят участь и существование почти всего народонаселения окрестностей. Русские и зажиточные охотники устроили себе из ветвей и дерна небольшие землянки, а беднейшие из юкагиров жили под открытым небом.
Престарелый зажиточный юкагирский старшина Коркин радушно пригласил нас к себе в дом и угостил всем что только у него было лучшего, т. е. сухой олениной и оленьим жиром, довольно старым и сохраняемым в пузырях. С редким добродушием Коркин безвозмездно угощал таким образом всех проезжающих. При всеобщем недостатке и неизвестности, будут ли еще удачны оленья охота и рыбная ловля, такая щедрость покажется неуместной, даже безрассудной, но в ней-то именно и состоит истинное гостеприимство, равно отличающее народы, живущие от Москвы до Камчатки и от Кавказа до Ледовитого моря. Здесь, особенно между кочующими племенами Сибири, сохранилась еще эта истинно патриархальная добродетель, побуждающая хозяина с редким самоотвержением уступать гостю первое место и лучший кусок.
Доктор Кибер, найдя разные медицинские и естествоиспытательные занятия, пожелал остаться в Плотбише на несколько дней[173]. Я воспользовался временем, стараясь собрать некоторые сведения о жителях страны и их нынешнем и первобытном состоянии.
До покорения русскими народонаселение Сибири было гораздо многочисленнее и разнообразнее. Многие племена, как-то: шелаги, анюилы, омоки и другие, названия которых сохранились в преданиях, ныне совершенно исчезли. Однако и в наше время, на весьма небольших пространствах, живет в Сибири по восьми и по десяти различных народов, все отличаясь один от другого языком, обычаями и даже внешним видом, и такое обстоятельство тем замечательнее, что некоторые из этих так называемых народов состоят только из нескольких семейств, но тем не менее сохранили свою народную отличительность.
Вероятно, различные поколения, здесь рассеянные, суть остатки первобытных многочисленных обитателей или отдельные семейства, случаем отторгнутые от своих соотечественников. Нет сомнения, что покорение Сибири заставило кочующие народы, привыкшие к независимости, подвинуться далее на восток, а эти переселения, также и кровопролитные междоусобные войны, опустошительные болезни и, наконец, слияние разных племен между собой и с русскими – постепенно истребили первобытных жителей страны. Так, между прочим, омоки по преданию многочисленный и богатый народ, совершенно погибли, и в их бывшем отечестве живут ныне небольшие орды юкагиров, ламутов, тунгусов, коряков, чуванцев, якутов и т. д.
Наш хозяин уверял нас, что он происходит от омоков и немало гордился тем, что в его семействе во всей чистоте сохранился язык этого народа. Коркин часто и охотно рассказывал мне много чудесного и невероятного о своих предках, их богатствах, храбрости, битвах с иноземцами и вообще с удовольствием говорил о старине. По его словам, на берегах Колымы, к северу от Омолона и на устьях обоих Анюев, жили некогда омоки, миролюбивый и столь многочисленный народ, что тогда говаривали: «на берегах Колымы более омокских огнищ, нежели в ясную ночь звезд на небе». Омоки занимались охотой и рыбной ловлей; и то и другое, а особенно рыболовство в Колыме и побочных реках, были очень изобильны. Народ омокский стоял уже на некоторой степени промышленного образования и задолго до пришествия русских знал употребление железа.
При завоевании Сибири гибельные предшественники русских – корь, оспа и другие прилипчивые болезни – произвели ужасные опустошения между туземцами. Омоки решились, оставив свое отечество, удалиться туда, где вечные снега и льды могли спасти их от преследования чужеземцев, и отправились двумя большими отделениями со всем своим имуществом и бесчисленными оленями от устья Колымы на север. Куда направили омоки свой путь, где поселились и вообще о дальнейшей судьбе их старик ничего не знал. Я расспрашивал других, но никто не мог мне сообщить никаких достоверных известий.
Вероятно, что омоки пошли на запад берегами Ледовитого моря, потому что при устье реки Индигирки находятся доныне явные и многочисленные следы юрт и других жилищ, о происхождении и существовании которых туземные старожилы ничего не помнят кроме того, что эти развалины с незапамятных времен назывались омокским юртовищем. Существование омоков не подлежит сомнению, но куда они скрылись? где живут ныне потомки этого, некогда многочисленного народа? – вопросы неразрешенные.
На оставленных омоками берегах Колымы поселились разные народы, из которых наиболее заслуживают внимания юкагиры – с верховьев этой реки, тунгусы – из Амурских степей, и чуванцы, вытесненные чукчами с берегов Анадыра.
В таком положении была здешняя страна в 1750 году, когда якутский воевода Павлуцкий, подкрепляемый многочисленными тогда чуванцами и юкагирами, предпринял поход на чукчей. Несмотря на победы союзников, окончание войны было неблагоприятно для сибиряков. Большая часть юкагиров и почти все чуванцы пали в кровопролитных битвах. Заразительные болезни произвели окончательное опустошение между туземцами и русскими. Два раза свирепствовала здесь оспа; после того корь и горячки истребили множество народа, и наконец сильно распространившиеся венерические болезни, всегда неизлечимые в этой стране из-за недостатка свежей, легкой пищи и сурового климата, – нанесли окончательный удар туземцам.
Ныне все народонаселение берегов Малого Анюя состоит из нескольких юкагирских семейств. Лишившись своего единственного богатства, домашних оленей, они вынуждены были отказаться от кочевой жизни, поселились здесь, приняли христианскую веру и постепенно утрачивают свою народность, нравы и обычаи. Господствующий язык у них ныне русский.
Дома здешних юкагиров построены довольно прочно, из бревен, и состоят большей частью из одной просторной комнаты. В ней всегда налево от входа, вместо обычной в русских избах печи, помещается чувал, или очаг, где беспрерывно горит огонь для согревания комнаты и очищения воздуха. В одном из углов размещаются обычно образа; по стенам развешиваются ружья, луки и стрелы; на полках стоят горшки и другая посуда; посередине ставится большой стол, и широкие лавки идут по стенам комнаты.
Одежда юкагиров совершенно сходна с одеждой живущих здесь русских и соответствует суровому климату. Мужчины и женщины одинаково носят парки, камлейки и т. д. из оленьих шкур, с той разницей, что женщины повязывают голову платком и на парках делается у них откидной воротник из соболя или росомахи, а на мужских бывает стоячий воротник из какого-нибудь более дешевого меха. Впрочем, женская одежда сшивается из шкур оленьих выпоротков, вырезанных из живота самки, а мужская – просто из молодых оленей.
В очерке лица юкагиры почти совершенно похожи со здешними русскими, или здешние русские, может быть, похожи на юкагиров. Темные, почти черные глаза и волосы, продолговатое, довольно правильное лицо и удивительная, особенно у женщин, белизна тела составляют отличительные черты тех и других. Вообще они стройны и среднего роста.
В характере и образе жизни юкагиров виден еще отпечаток легкого, беззаботного, веселого расположения духа кочевого народа; у них сохранилось еще во всей чистоте радушное гостеприимство, как равно и некоторые другие добродетели, исчезающие с дальнейшим образованием. К несчастью, сейчас между юкагирами укоренились притворство и скрытность, и особенно в торговле всегда стараются они обмануть противную сторону.
Юкагиры страстные любители музыки. Каждый из них, молодой и старый, играет или на скрипке или на балалайке[174]. У женщин довольно чистые и приятные голоса, но в напевах их песен есть что-то особенное, неправильное и дикое, сначала неприятное для слуха, но впоследствии оно может нравиться. Вообще юкагиры при пении импровизируют не только слова песен, но и самые напевы, и потому здесь нет никаких народных, общих мелодий. Несмотря на такое разнообразие в музыкальном отношении, смысл песен юкагирских женщин почти один и тот же, т. е. жалобы на неверность или отсутствие возлюбленного. Иногда упоминается при том о соловье, сизокрылом голубке, решетчатых окнах и других предметах, ныне юкагирам совершенно неизвестных. Может быть, эти понятия принесены сюда предками юкагиров из других, более благословенных стран.
Нужно заметить, что в песнях никогда не упоминаются предания старины, хотя туземцы, особенно наш хозяин Коркин, рассказывали много чудесного о похождениях своих предков. Я говорил о том некоторым певицам; они отвечали, что то не их дело и что они о том не поют. Мужчины, наоборот, воспевают собственные подвиги, напоминают убитого оленя, низложенного медведя или преодоленную опасность, превознося притом самыми лестными выражениями свое мужество, силу и ловкость.